Глава 4
В ту ночь Сычжуй почти не спал. Он лежал в своей кровати, уставившись в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду выступления папы Вэя. Обычно его мысли о Вэй Усяне были полны нежности, привязанности и легкого беспокойства за его вечно попадающую в передряги натуру. Но теперь к ним примешивалось что-то чуждое, горячее и абсолютно постыдное. Осознание пришло резко и больно: у него, Лань Сычжуя, чистого сердцем и мыслями, встал на его собственного приемного отца. Это было так неправильно, так извращенно, что его бросало то в жар, то в холод. Он чувствовал себя грязным и одновременно... испуганным тем, насколько сильным оказалось это непристойное влечение. Он не смел смотреть на себя в зеркало.
Цзинь Лину было не лучше. Он заперся в своей комнате в башне Цзиньлинь и пытался изгнать проклятый образ из своей головы. Образ Вэй Усяня, дяди, которого он так часто ругал и на которого злился, теперь преследовал его. Цзинь Лин чувствовал себя предателем не только по отношению к своему отцу и дяде Цзяну, но и к самому себе. Он, будущий глава клана, возбудился от вида стриптизера. От вида собственного дяди. Ярость на самого себя смешивалась с неконтролируемым воспоминанием о том, как блестели цепочки на прессе Вэй Усяня, когда тот прогибался. Это было отвратительно, невыносимо, но, черт возьми, это было там, в его голове, и никуда не уходило.
Цзиньи было, пожалуй, легче всех. Он, конечно, чувствовал себя неловко и немного смущенно, но его более открытый характер позволял ему быстрее адаптироваться. Да, это было дико странно и совершенно неожиданно. И да, он возбудился. Ну и что? Вэй-сюн всегда был необычным, а такое зрелище... было просто слишком хорошим, чтобы не оценить его. Он не испытывал такого острого чувства вины или самобичевания, как его друзья. Просто... надо бы в следующий раз держаться подальше от сцены. И ни в коем случае об этом не проболтаться. Никому. Никогда.
——————————
Неделю спустя Цзинь Лин приехал в Пристань Лотоса на семейный ужин. Цзян Чэн, как обычно, был мрачен, но его острый взгляд ничего не пропускал. Он заметил, что Цзинь Лин какой-то дерганый, слишком часто смотрит в окно и избегает зрительного контакта.
— Ты чего сидишь как на иголках, А-Лин? — процедил Цзян Чэн, наливая себе чай. — Переел или совесть мучает?
— Н-нет! Конечно, нет! — Цзинь Лин тут же выпрямился, слишком резко. — Просто... у меня много дел в университете. Зачеты скоро.
Цзян Чэн лишь хмыкнул. Он знал, что Цзинь Лин, при всем своем бунтарстве, всегда переживал за учебу. Но что-то в его поведении было не так.
— Кстати, — небрежно бросил Цзян Чэн, — тот болван Вэй Усянь звонил. Спрашивал, не видел ли я его нового рецепта острого соуса. Я чуть телефон ему на голову не вылил. Вечно у него что-то теряется.
При упоминании Вэй Усяня Цзинь Лин резко закашлялся. Его лицо стало пунцовым, и он поперхнулся чаем.
— А? Д-дядя Вэй? Нет, я... я давно его не видел. Занят же. Очень занят.
Цзян Чэн прищурился. Это было уже подозрительно. Цзинь Лин обычно сразу начинал яростно жаловаться на «этого идиота», а не краснеть и увиливать.
— Что-то с ним случилось? Или ты что-то знаешь? Что с тобой?
— Ничего со мной не случилось! — Цзинь Лин вскочил из-за стола. — Я... я пойду, мне нужно подготовиться к зачету по... по истории древних ритуалов! Да!
И попрактиковаться в фехтовании!
И он, практически не попрощавшись, вылетел из комнаты, оставив Цзян Чэна в задумчивости.
Цзян Чэн медленно потягивал чай, его брови нахмурились. Вэй Усянь, загадочное поведение Цзинь Лина, его внезапное увлечение «гибкостью для фехтования»... Что-то тут было нечисто. И что-то подсказывало Цзян Чэну, что если он узнает правду, то это будет что-то такое, что он захочет развидеть. Но он был Цзян Чэн. И он докопается. Рано или поздно.