DK. Синдром фантомной боли

За окном бушевала настоящая декабрьская метель. Белые хлопья снега с силой бились о стекло больничной палаты, завывая в оконных рамах. Время близилось к девяти вечера. Посещение давно закончилось, но медсестра с поста, жалостливо посмотрев на мои заплаканные глаза и синие от холода руки, разрешила мне остаться еще на полчаса.

В палате горел только тусклый ночник над кроватью Дани, отбрасывая длинные тени на стены.

Даня лежал неподвижно, уставившись в темное окно. Напряжение между нами за последние дни стало просто невыносимым, как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет с оглушительным треском.

Я подошла к его кровати, чтобы поправить сползшее шерстяное одеяло. Мои пальцы случайно коснулись его здоровой левой руки. Даня тут же резко, почти судорожно отдернул ладонь, пряча её под одеяло, и нахмурился.

— Не трогай, Ник, — глухо, почти зло процедил он, не поворачивая головы. — Я сам могу. Уходи домой. На улице метель, транспорт скоро перестанет ходить. Хватит уже тут сидеть.

Это стало последней каплей.

Внутри меня будто что-то взорвалось. Все эти дни упрямого молчания, его ледяного взгляда, моей разрывающей душу вины и дикой усталости хлынули наружу неуправляемым потоком. Я не выдержала.

— Да когда же ты прекратишь?! — сорвалась я на громкий, прерывистый шепот, и слезы мгновенно брызнули из моих глаз, обжигая щеки.

Даня вздрогнул от неожиданности и наконец-то резко повернул голову в мою сторону. Его глаза удивленно округлились.

— Что «прекратить»? — хмуро спросил он.

— Прекратить строить из себя эту ледяную, равнодушную глыбу! — я сделала шаг вперед, вплотную прижимаясь к краю его кровати. Мои плечи мелко дрожали, я задыхалась от рыданий, но не могла остановиться. — Прекрати, прекрати прогонять меня, прекрати делать вид, что тебе всё равно! Ты думаешь, я слепая? Я знаю, что ты расспрашивал Женю обо мне! Знаю, что ты беспокоишься! Так почему... почему ты так издеваешься надо мной, Даня?!

— Я издеваюсь? — Даня приподнялся на локте, и его бледное лицо исказилось от внезапно вспыхнувшей, болезненной ярости. — Это ты издеваешься, Вероника! Ты ходишь сюда каждый день как на каторгу, варишь эти свои бульоны, ухаживаешь за мной... Зачем?! Из-за жалости? Из-за того, что чувствуешь себя виноватой в том, что я разбился? Мне не нужны твои подачки! Я не хочу, чтобы ты была со мной только потому, что тебе меня жалко!

— Да не жалко мне тебя, придурок упрямый! — закричала я сквозь слезы, окончательно теряя контроль над собой. Я со всей силы вцепляясь пальцами в его левую руку, не позволяя ему больше отнять её. — Какая к черту связь между жалостью и тем, что я не могу без тебя ?! Ты хоть понимаешь, что со мной было, когда Женя позвонил мне ночью и сказал, что ты разбился?! Я бежала по сугробам, я молила бога забрать мою жизнь вместо твоей! Я сидела у дверей реанимации трое суток и умирала от мысли, что никогда больше не услышу твой дурацкий смех!

Я уткнулась лицом в его широкую, горячую ладонь, захлебываясь рыданиями. Мои плечи сотрясались, а пальцы судорожно сжимали его кожу.

— Я боялась, Даня...— тихо, ломающимся голосом прошептала я прямо в его ладонь. — Я всю жизнь была одна, и мне казалось, что так безопасно. Я испугалась, как сильно люблю тебя. Испугалась, что если впущу тебя в свою жизнь, ты разобьешь мое сердце. Но когда ты попал в эту аварию, я поняла... мое сердце разбилось еще тогда, на той вечеринке, когда я сказала тебе «нет». Я люблю тебя, слышишь? Люблю больше жизни. И мне плевать, веришь ты мне или нет, я никуда отсюда не уйду.

В палате воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Метель за окном продолжала шуметь, но в комнате время будто остановилось.

Я сидела уткнувшись лицом в его ладонь, и ждала, что он сейчас снова оттолкнет меня. Но Даня не двигался.

Вдруг я почувствовала, как его левая рука медленно, очень бережно перевернулась. Его длинные, горячие пальцы осторожно переплелись с моими пальцами, крепко сжимая их.

— Ника... — сорвавшимся голосом позвал он.

Я медленно подняла голову.

Даня смотрел на меня. В его глазах больше не было льда. На его глазах дрожали слезы, а лицо выражало такую дикую, невыносимую нежность и боль, что у меня перехватило дыхание.

— Иди сюда, — прошептал он, и его голос дрогнул.

Он потянул меня за руку на себя. Даня, превозмогая боль в забинтованной ноге и ребрах, приподнялся, обхватил мою шею своей здоровой левой рукой и притянул мое лицо к себе.

И он поцеловал меня.

Этот поцелуй был совсем не похож на наши прежние робкие прикосновения. Он был отчаянным, глубоким, соленым от наших общих слез, но безумно, невероятно горячим. Его губы, сухие и слегка обветренные, требовательно и жадно сминали мои губы, а его пальцы зарылись в мои волосы на затылке, прижимая меня к себе еще ближе, еще крепче.

Я ответила ему со всей накопившейся страстью и нежностью. Я обвила его шею руками, прижимаясь всем телом к его горячей груди, слушая, как бешено и часто бьется его сердце. В этом поцелуе рухнули последние стены между нами. Мы наконец-то были вместе. По-настоящему.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, Даня уткнулся лбом в мое плечо. Его левая рука нежно поглаживала мою спину под свитером, а лицо расплылось в той самой, до боли знакомой и любимой рыжей улыбке.

— Ну и глупая же ты, — хрипло прошептал он мне в шею, и его дыхание обожгло мою кожу. — Разве можно так долго мучить нас обоих?

— Я больше не буду, — улыбнулась я сквозь слезы, крепко обнимая его за плечи. — Обещаю.