DK. Синдром фантомной боли

Каникулы начались с оглушительной, мертвой тишины.

Раньше я думала, что одиночество — это моя зона комфорта. Спокойная гавань, где никто не лезет в душу, не задает лишних вопросов и не заставляет волноваться. Но теперь моя съемная квартира казалась мне холодной бетонной коробкой. За окном валил тяжелый, густой снег, засыпая серые питерские улицы, а я часами сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и тупо смотрела на экран телефона.

Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного.

Каждое утро я заваривала себе тот самый растворимый кофе, но он казался безвкусным. Я открывала Телеграм, находила диалог с Даней и подолгу смотрела на его аватарку — глупое смазанное фото, где он кривляется на фоне какого-то моста. Напротив моих последних сообщений: «Дань, привет» и «Нам нужно поговорить, пожалуйста» — упрямо горела одна серая галочка. Он не заблокировал меня. Хуже. Он просто не заходил в сеть с той самой пятничной ночи в лофте.

Я ранила его. Разобрала по кирпичикам его искренность, которую он так бережно собирал для меня. И теперь, когда в моей жизни больше не было его громкого хриплого смеха, его вечных карикатур на полях моих тетрадей и его безумно теплых рук, я наконец-то поняла то, от чего так упорно бежала.

Я любила его. Любила этого долговязого рыжего дурака всей своей упрямой, поломанной душой. Но осознание пришло слишком поздно.

В среду я не выдержала. Натянув свой старый свитер, теплую куртку и замотавшись в шарф по самые глаза, я поехала на Сенную площадь. Мы договорились встретиться с Лизой и Женей в небольшой кофейне у метро, чтобы забрать какие-то ведомости из деканата.

Когда я вошла в теплое помещение, ребята уже сидели за угловым столиком. Лиза уныло ковыряла ложкой шоколадный кекс, а Женя сосредоточенно листал что-то в планшете. Настроение у всех было паршивое.

— Привет, — тихо сказала я, присаживаясь на край стула.

— Привет, Ник, — Лиза подняла на меня глаза, и в них не было привычного живого блеска. Она выглядела уставшей и какой-то разочарованной.

Женя молча кивнул, даже не отрываясь от экрана.

— Ребят... — я судорожно сжала пальцами чашку с чаем, которую мне принес официант. — От Дани есть какие-то новости? Он... он пишет вам?

Лиза горько усмехнулась и откинулась на спинку стула, складывая руки на груди.

— А ты как думаешь, Ника? Он не отвечает. Ни мне, ни Жене. Телефон выключен. Мы вчера с Женей ездили к нему, стучали в дверь — никто не открыл. Он просто исчез.

Внутри меня всё сжалось от ледяного предчувствия.

— Жень, ну ты же его друг, — я умоляюще посмотрела на парня в очках. — Может, он уехал к родителям? Или к родственникам? Ну должно же быть какое-то объяснение!

Женя медленно отложил планшет, снял очки и потер переносицу. Его лицо было серьезным и хмурым.

— У Кашина нет родителей, Ник. Он из детдома, ты разве не знала? — его тихий, ровный голос ударил меня под дых. — У него вообще никого нет, кроме пары старых знакомых из его прошлой уличной жизни. И нас. Но теперь, судя по всему, и нас тоже нет.

Я замерла, забыв как дышать. Детдом. Одиночество.

Боже, какой же тварью я была. Он, человек, который всю жизнь рос в холоде и не имел ни одной родной души, пришел ко мне, открыл свое израненное сердце, отдавал мне всё свое тепло... А я испугалась. Испугалась и выставила свои дурацкие «границы», растоптав его чувства на глазах у всего курса.

— Я... я не знала, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся горячие, злые слезы. — Он никогда не рассказывал.

— Потому что он не привык жаловаться, — тихо добавила Лиза, отворачиваясь к окну, на стекло которого налипал мокрый снег. — Он хотел быть для тебя сильным. Хотел греть тебя. А ты просто выбросила его, как ненужную вещь.

— Хватит, Лиз, — негромко остановил её Женя. Он посмотрел на меня с легким сочувствием. — Нике и так хреново, видишь же. Но, Ник, честно — мы не знаем, где он. Я пробовал звонить его старым знакомым по музыке, они тоже не в курсе. Он просто отключил телефон и ушел в глухую оборону.

Мы просидели в кафе еще полчаса, но этот разговор только глубже загонял меня в пучину отчаяния.

Когда мы попрощались, я не поехала домой. Ноги сами повели меня к метро, и уже через двадцать минут я стояла на Петроградской стороне, у того самого старого доходного дома, где мы еще месяц назад учили гражданское право на мягком ковре.

Метель усилилась. Ветер швырял колючий снег в лицо, ресницы мгновенно покрылись белым инеем.

Я подняла голову, всматриваясь в окна его мансарды на последнем этаже. Они были темными, безжизненными. Ни единого намека на свет или тепло.

Я поднялась по крутой винтовой лестнице на его этаж, тяжело дыша. Мои руки дико замерзли, пальцы онемели — перчатки я, как всегда, забыла дома. Остановившись у его деревянной двери, я нерешительно постучала.

— Дань... — тихо позвала я, прислонившись лбом к холодному дереву. — Дань, пожалуйста, открой. Это я. Ника.

Тишина. В ответ мне был только глухой гул ветра в вентиляционной шахте.

— Прости меня... — прошептала я сквозь подступающие рыдания, сползая спиной по двери прямо на холодный пол площадки. — Я такая дура, Дань. Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись. Мне так холодно без тебя.

Я обняла свои колени, пряча лицо в ладонях. Мои пальцы были синими от мороза, на ресницах таял снег, превращаясь в слезы, но рядом больше не было никого, кто мог бы забрать мои руки и спрятать их в теплый карман.

Я осталась абсолютно одна в этой ледяной питерской зиме.