Скорость, которая нас связала

Саундтрек: Joe Strummer «Mondo Bongo»

Я беру чашку с кофе, грею ладони о тёплый керамический край. Внутри кафе тихо — только мягкий джаз играет где-то над головой, да шипит кофемашина за стойкой. Кими сидит напротив, чуть откинувшись на спинку стула. Он слушает. По-настоящему слушает. В его глазах нет той насмешливой искры, что так часто мелькает в боксах. Только спокойное, почти невесомое внимание — такое редкое для него, что я невольно задерживаю взгляд на его лице дольше, чем планировала.

— Школа? — переспрашиваю я, улыбнувшись собственным мыслям. — Это была пансионная школа в Милтон-Кингсе. Четыре стены, куча правил и учительница литературы, которая считала, что я слишком много мечтаю. Однажды она сказала моей маме, что я «не от мира сего», и предложила водить меня к психологу. Мама сказала, что я просто вижу мир немного иначе. Наверное, поэтому я и стала гонщицей — тут можно мечтать о скорости и не считать это диагнозом.

Кими усмехается — тихо, без обычного сарказма. Я замечаю лёгкое одобрение в его взгляде, и это согревает меня сильнее, чем кофе.

— А хобби? — спрашивает он, и в его голосе появляется лёгкая улыбка.

Я чувствую, как напряжение, которое я носила в себе весь день, начинает уходить. Кими смотрит на меня поверх чашки, и я замечаю, как его взгляд становится чуть мягче.

Я задумываюсь на секунду, затем пожимаю плечами:

— Раньше я много читала. В школе это было единственное место, где я могла уйти от реальности. А сейчас... — я делаю паузу, обдумывая, — сейчас я просто стараюсь не думать о гонках, когда они не идут. Это сложно. Но иногда мне удаётся.

Он слегка наклоняет голову, изучая меня.

— И что читаешь?

— В основном классику. Иногда что-то лёгкое, чтобы отключить голову. А ты?

Он усмехается:

— Я читаю только то, что касается трассы. Инженерные отчёты, телеметрию. Но моя сестра говорит, что я слишком серьёзный. Она вечно пытается заставить меня смотреть какие-то фильмы или читать книги, но я обычно засыпаю на десятой минуте.

Я смеюсь, представляя эту картину.

— Тогда, наверное, мне стоит показать тебе что-то, что не даст тебе заснуть.

Он смотрит на меня с лёгким прищуром, и я чувствую, что между нами снова появляется та самая искра — но теперь она не колючая, а тёплая.

— Это вызов? — спрашивает он.
Я лишь неопределенно пожимаю плечами и на моих губах играет легкая улыбка.

— А картинг? — спрашивает он. — Как ты начала?

Я делаю глоток кофе, чувствуя, как внутри поднимается волна воспоминаний. На секунду я задерживаюсь, вспоминая тот день, но быстро отодвигаю его в сторону. Не сейчас.

— Просто однажды я села в карт. И всё. Мне показалось это самым естественным, что можно делать в этом мире. Скорость, ветер, запах резины. Это было моим домом раньше, чем что-либо другое. — я улыбаюсь своим мыслям. — Долго тренировалась. Участвовала в детских чемпионатах. Там были парни, и они не хотели проигрывать девчонке. До сих пор не хотят.

Он усмехается — уже без той жёсткости, что была в боксах, но всё ещё с лёгкой иронией.

— Парни не хотели проигрывать девчонке, — повторяет он, чуть наклонив голову. — И что, часто проигрывали?

Я встречаю его взгляд и чувствую, как на моих губах появляется улыбка, которую я не пытаюсь скрыть.

— Достаточно.

Он хмыкает, и в этом звуке я слышу что-то новое — не насмешку, а скорее уважение, которое он прячет за привычной колкостью.

— Ну, теперь тебе придётся привыкать к тому, что перед тобой не мальчишки из картинга, а чемпион мира. Я не собираюсь проигрывать девчонке.

Я чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое, и отвечаю ему таким же тоном:

— Посмотрим, Антонелли.

И затем его пальцы касаются моих на столе — коротко, почти невесомо. Всего на секунду. Этого достаточно, чтобы по коже пробежали мурашки. Он убирает руку, берёт свою чашку и, не глядя на меня, добавляет:

— Ты другая, — говорит он, и я не понимаю, комплимент это или просто наблюдение. — Когда не за рулём.

Я смотрю на него, ожидая продолжения, но он просто пожимает плечами и отводит взгляд.

— Не привык видеть тебя такой, — добавляет он, и в его голосе нет усмешки. Только спокойная констатация. — Спокойной.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. За окном темнеет. И я понимаю, что этот вечер — как первая запись в новой, пока ещё не написанной главе.

Я отставляю чашку и перевожу на него взгляд: А теперь твоя очередь, расскажи о себе.

Кими на мгновение задерживает на мне взгляд, затем отводит глаза к окну. На его лице появляется выражение, которое я не могу прочитать — смесь удивления от того, что его спросили, и лёгкой задумчивости. Такого я ещё не видела. Он всегда либо усмехается, либо подкалывает, а сейчас — просто молчит, собираясь с мыслями.

— Я? — он переводит взгляд на чашку с кофе и проводит пальцем по ободку. — Я родился в Болонье. Наверное, это многое объясняет, да? Итальянец из города, где люди знают, что такое страсть.

Он делает паузу, и я вижу, как его лицо становится чуть серьёзнее.

— Мой отец тоже был гонщиком — он выступал в GT, а потом основал свою команду. С детства я проводил время на трассах, смотрел, как он работает. По правде говоря, сначала он не хотел, чтобы я был связан с гонками. Он знает, насколько этот спорт может быть невероятным, но в то же время жестоким. Пережил это на себе. И не хотел, чтобы я пострадал или слишком разочаровывался из-за неудач. Пытался меня защитить .

Он усмехается, но в голосе нет горечи.

— Но я был настырным. С семи лет я проводил с ним время на трассе во время гоночных уик-эндов, и именно тогда начала формироваться моя страсть к гонкам . Он видел, что я действительно хочу этого. Что мне не нужно было подталкивать — я сам стремился . И тогда он сдался. Сказал: «Хорошо. Но это твой выбор. И ты будешь нести за него ответственность» .

Кими смотрит на меня — и я вижу, что он чуть приоткрывается, словно давая мне заглянуть в ту часть себя, которую обычно прячет за колкостями.

— Он и сейчас говорит мне это перед каждой гонкой, — добавляет он тихо.

Я чувствую, как от его слов по спине пробегает лёгкая дрожь — не от холода, а от того, что он позволил мне увидеть это.

— А ещё у меня есть младшая сестра, — продолжает он, и в его голосе появляется тепло, которого я раньше не слышала. — Она называет меня Энди. Только она так меня называет, больше никто. Она приезжает на каждую гонку в Европе и говорит, что я выгляжу «круто» за рулём, — он смеётся, и смех у него открытый, искренний. — Говорит, что это единственная причина, почему она меня терпит.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Он не пытается казаться крутым или недосягаемым. Он просто рассказывает о своей семье, о том, что ему важно.

— А ещё я люблю хороший кофе, — добавляет он с лёгкой улыбкой, встречая мой взгляд. — И печенье, которое кто-то печёт специально для меня.

Я опускаю взгляд в чашку, чувствуя, как улыбка сама появляется на моих губах.

Вечер проходит легко — как будто мы знакомы не неделю, а много лет. Мы говорим о всякой ерунде: о смешных случаях на трассах, о том, как он однажды чуть не заснул на пресс-конференции, потому что накануне смотрел баскетбол до трёх ночи, о том, какие дурацкие вопросы задают журналисты, о его сестре, которая вечно подкалывает его за слишком серьёзный вид. Я смеюсь, и он смеётся, и его смех звучит гулко и живо в тишине кафе — совсем не так, как в боксах, где он всегда сдержан и колюч.

В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто слушаю его голос. Не слова — голос. Его акцент, который становится мягче, когда он говорит о чём-то по-настоящему важном. И я чувствую, что с каждым его словом я перестаю быть гонщицей «Мерседеса», новичком, который должен доказывать — я просто становлюсь девушкой, которая сидит в кафе с парнем, и ей хорошо.

Когда официант приносит счёт, Кими тянется за ним раньше, чем я успеваю моргнуть. Его пальцы уже касаются пластика, и он даже не смотрит на меня.

— Я заплачу, — говорю я, протягивая руку к счёту.

Он поднимает на меня взгляд, и я вижу знакомый прищур.

— Нет, — говорит он спокойно, но с лёгкой усмешкой. — Я пригласил — я плачу.

— Кими, я тоже могу, — мягко возражаю я.

Он наклоняется чуть ближе, и в его глазах мелькает что-то тёплое, почти озорное.

— В следующий раз, — говорит он. — Если хочешь угостить меня — у тебя будет шанс. Но сегодня — я.

Я смотрю на него, и внутри поднимается что-то тёплое. В следующий раз. Он сказал это так естественно, будто это уже решённый вопрос. Я не спорю. Просто позволяю ему сделать то, что он хочет.

Он протягивает карту официанту, даже не взглянув на счёт, и через минуту мы уже выходим из кафе, и вечерний воздух окутывает нас свежестью.

Улицы тихие, фонари заливают асфальт мягким жёлтым светом, который ложится на наши плечи, создавая длинные тени. Где-то вдалеке слышен шум города, но здесь, в этом переулке, тишина кажется густой и тёплой. Я замечаю, как Кими чуть сбавляет шаг, подстраиваясь под мой темп — и это кажется таким естественным, что я не сразу это осознаю.

Он молчит, но в этом молчании нет неловкости. Оно заполнено тем, что уже случилось сегодня: боксами, его голосом в наушнике, касанием руки, кофе, его улыбкой. Я чувствую, как его присутствие рядом — невесомое, но ощутимое — согревает меня больше, чем вечерний воздух.

Мы останавливаемся у дверей моего дома. Я поворачиваюсь к нему, и он смотрит на меня, и я вижу ту же улыбку, что была в кафе — лёгкую, тёплую, почти домашнюю. Она не исчезает, когда он встречается со мной взглядом. Он молчит секунду, и я чувствую, как его взгляд задерживается на моём лице чуть дольше, чем нужно.

— Спокойной ночи, Алекс, — говорит он тихо.

Я смотрю на него, чувствуя, как на моих губах появляется улыбка, и я произношу тихо, почти шёпотом:

— Спасибо, Кими. За вечер. За всё.

Он не говорит больше ни слова, но его взгляд задерживается на мне ещё на секунду, и затем он коротко кивает, разворачивается и идёт вниз по улице. Я стою, глядя ему вслед, чувствуя, как его шаги постепенно затихают в ночи. Затем я медленно вхожу в дом и, когда дверь закрывается за мной, я прислоняюсь к ней спиной, закрываю глаза и позволяю себе улыбнуться.