«Запретный плод всегда сладок»

                              «От лица Вики»

Телефон потух в ладони, и я осталась сидеть на краю кровати, глядя на закрытую дверь. Сердце колотилось так, что его, наверное, было слышно в коридоре. Я не знала, что скажу ему. Не знала, с чего начну. Знала только, что устала. Устала молчать, устала дуться, устала делать вид, что я сильная и мне всё равно. Мне не всё равно. Мне никогда не было всё равно, когда дело касалось его. Стук в дверь раздался быстрее, чем я ожидала. Три коротких. Два длинных. Наш условный знак. Но сегодня он звучал иначе — настойчивее, отчаяннее. Будто он бежал. Будто не мог больше ждать ни секунды. Я встала, одёрнула футболку — его футболку, ту самую, с надписью «Red Bull Racing», которую он забыл у меня неделю назад и которую я тайно носила по вечерам. Сделала шаг к двери. Ещё один. Щёлкнул замок. Я открыла — и даже не успела ничего сказать.

Он ворвался, как ураган. Не в переносном смысле — в самом прямом. Дверь захлопнулась за его спиной, его руки обхватили меня, и мир перевернулся. Я ахнула, почувствовав, как пол уходит из-под ног. Он подхватил меня — легко, будто я весила не больше гоночного шлема, — и перекинул через плечо.

— Макс!

— Молчи, — бросил он, и в голосе было столько всего сразу — ярость, нежность, страх, облегчение, — что я действительно замолчала.

Он пересёк гостиную в три шага, вошёл в спальню и опустил меня на кровать. Не бросил — именно опустил, бережно, но решительно. И прежде чем я успела возмутиться, он лёг сверху, накрывая меня собой, как живое одеяло. Его вес был тёплым, тяжёлым и удивительно успокаивающим. Его руки обхватили моё лицо, большие пальцы гладили скулы. Его глаза — голубые, как небо над Хунгарорингом, — смотрели прямо в мои, и в них стояла такая мука, что у меня перехватило дыхание.

— Ты, — выдохнул он, и его голос дрогнул.
— Ты хоть понимаешь, что я чуть с ума не сошёл?

— Макс...

— Нет, помолчи. Теперь я говорю. — Он сглотнул, и я увидела, как дёрнулся его кадык.
— Я проснулся утром, ты спала, и всё было хорошо. Я заказал тебе завтрак. Я написал тебе. А потом — тишина. Ты не отвечала. Ты не смотрела. Ты прошла мимо меня в паддоке и даже не повернула головы. Я весь день считал, Вики. До десяти, до ста, до тысячи. Я не мог понять, что я сделал не так. Я перебрал в голове каждую секунду со вчерашнего вечера — каждое слово, каждый жест. И не нашёл ничего. Ни-че-го.

Он перевёл дыхание и продолжил — уже тише, но с той же яростной нежностью:

— Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя так, что это пугает меня самого. Я готов на всё ради тебя. На всё, Вики. Хочешь, я уйду из гонок? Уйду. Хочешь, мы переедем в другую страну? Переедем. Хочешь, я при всех встану на колени и буду просить прощения — я встану. Я не знаю, что случилось, но я исправлю. Я всё исправлю. Только скажи мне. Пожалуйста. Потому что ты моя, и я твой, и я не могу, когда ты молчишь. Ты дурочка, — добавил он почти шёпотом, и в этом слове было не обвинение, а бесконечная, отчаянная ласка.
— Ты моя маленькая дурочка, которая ничего мне не говорит.

Слёзы, которые я держала весь день, хлынули разом. Не красивые, не сдержанные — горячие, солёные, они потекли по щекам, и я всхлипнула, как ребёнок. Макс замер. Его пальцы, гладившие мои скулы, остановились.

— Эй, — прошептал он, и его голос вдруг стал испуганным.
— Эй, Вики, нет. Не плачь. Пожалуйста.

Но я уже не могла остановиться. Слова, которые я держала в себе весь день, полились потоком — сбивчивым, нелогичным, полным обиды и любви.

— Я видела тебя, — выдохнула я, давясь слезами.
— Утром. У бассейна. Ты сидел с ней. С этой... красивой, высокой, с волосами как мёд. Она трогала тебя за плечо. А ты улыбался. Ты улыбался ей так, как улыбаешься мне. Я думала, эта улыбка — только моя. А она... она смеялась, и ты кивал, и ты был такой... расслабленный. Такой, каким бываешь только со мной. А я сидела в ресторане с Ландо и смотрела на вас через окно. Я круассан в сок макала, Макс! Круассан в апельсиновый сок!

Я шмыгнула носом, и это вышло так нелепо, что в другое время я бы рассмеялась. Но сейчас было не до смеха.

— Я думала... я не знаю, что я думала. Что ты устал от меня. Что я слишком сложная. Что все эти запреты, скандалы, бывшие — это слишком даже для тебя. Что ты встретил её — такую лёгкую, красивую, не обременённую проблемами, — и понял, что я тебе не нужна. Я весь день это думала. Весь день. Я ненавидела тебя. Я хотела тебя разорвать. Я репетировала речь, где я гордо ухожу и хлопаю дверью. А потом ты написал «я люблю тебя» — и я не смогла. Я не могу без тебя. И от этого ещё больнее.

Я замолчала, тяжело дыша. Слёзы всё ещё текли, но теперь — медленнее. Макс смотрел на меня сверху, и в его глазах происходила целая гамма: недоверие, осознание, облегчение, и снова — нежность, огромная, как небо.

— София, — сказал он.

— Что?

— Её зовут София. Мы гоняли вместе в младших формулах. Ей двадцать семь, она из Бельгии и она выходит замуж через месяц. За инженера. Не за гонщика. За скучного, по её словам, инженера из аэрокосмической отрасли. Она показывала мне кольцо. Вот это. — Он взял мою руку и постучал пальцем по безымянному. — Она заехала в Будапешт проездом и хотела просто поздороваться. Мы говорили о тебе, Вики. Она спросила, счастлив ли я. И я сказал: да. Сказал, что встретил женщину, из-за которой готов считать до тысячи. Что ты упрямая, смешная, невероятная. Что ты не боишься меня. Что ты — лучшее, что случилось со мной за последние пять лет.

Он замолчал, и тишина звенела, как натянутая струна.

— Это правда? — прошептала я.

— Я никогда тебе не врал. — Он провёл большим пальцем по моей мокрой щеке, стирая слёзы.
— Я не умею врать. Ты же знаешь.

Я смотрела на него — на его растрёпанные волосы, на усталое, но такое родное лицо, на морщинку между бровей, которая появлялась, когда он волновался, — и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Огромная, тугая пружина, которую я сжимала весь день, наконец расслабилась.

— Я дура, — сказала я.

— Да, — он кивнул.
— Но моя дура.

— Ты правда готов уйти из гонок?

— Нет, — он усмехнулся,
— но я хотел, чтобы ты поняла масштаб.

Я тихо рассмеялась сквозь слёзы. Он наклонился и поцеловал меня — не страстно, не жадно, а мягко, успокаивающе, как ставят точку в конце долгого спора. Его губы были тёплыми и пахли мятой. Я запустила пальцы в его волосы и притянула ближе.

— Прости меня, — прошептала я ему в губы.

— За что? За то, что ты ревнуешь? — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза.
— Вики, я ревную тебя к Норрису каждый день. К твоему планшету. К воздуху, которым ты дышишь. Это нормально. Просто... в следующий раз скажи мне. Сразу. Не молчи целый день. Я не выдержу второго такого дня.

— Обещаю. — Я улыбнулась.
— А ты обещай, что будешь предупреждать, когда встречаешься с красивыми блондинками у бассейна.

— Обещаю. — Он серьёзно кивнул.
— И ещё — никаких больше круассанов в соке. Это преступление против французской кухни.

— Это был венгерский круассан!

— Тем более.

Мы засмеялись, и смех вышел лёгким, как пузырьки шампанского. Вся тяжесть дня ушла, растворилась, будто её и не было. Макс скатился с меня, лёг рядом и притянул к себе, укутывая в объятия.

— Знаешь, что? — пробормотал он, утыкаясь носом в мои волосы.
— Я голодный. Я сегодня ничего не ел.

— Ты заказал мне завтрак, а сам не ел?

— Я планировал позавтракать с тобой. Но ты макала круассан в сок с Норрисом.

— О боже, — я снова рассмеялась,
— ты невыносим.

— Вставай. — Он сел и потянул меня за руку.
— Мы идём делать чай. И тосты. Или что там у тебя есть. И ты расскажешь мне всё, что чувствовала сегодня. Всё-всё. Я хочу знать каждую мысль.

— А потом?

— А потом мы будем смотреть фильм. Под одеялом. Как нормальные люди. У которых нет запретов, скандалов и бывших с отвёртками.

Я улыбнулась и позволила ему поднять себя с кровати.

На кухне номера 407 было тесновато. Макс, с его ростом и разворотом плеч, занимал собой почти всё пространство, и мы то и дело сталкивались локтями. Он заваривал чай — настоящий, в заварочном чайнике, которому я удивлялась каждый раз . Я делала тосты с авокадо — единственное, на что хватало моих кулинарных талантов в этот поздний час. Он ворчал, что авокадо — это «не еда, а зелёное недоразумение», но намазывал на тост с таким энтузиазмом, что я только качала головой.

— Знаешь, — сказала я, наблюдая, как он аккуратно режет лимон для чая,
— когда я тебя сегодня игнорировала, мне казалось, что я такая сильная. Такая гордая. А на самом деле я просто боялась.

— Чего? — он поднял глаза.

— Что ты поймёшь, что я не стою всего этого. Криков, скандалов, новостей. Что ты устанешь.

— Вики. — Он отложил нож и взял моё лицо в ладони.
— Я Макс Ферстаппен. Я не устаю. Я выигрываю гонки, даже когда стартую с последнего ряда. А ты — мой главный приз. И я не устану от тебя никогда. Ты поняла?

— Поняла. — Я улыбнулась, и он легко поцеловал меня в лоб.

— Вот и отлично. А теперь — где тут у тебя плед?

Мы устроились на диване. Огромный, пушистый плед укрывал нас до подбородков. На журнальном столике дымились кружки с чаем — у меня с бергамотом, у него с имбирём. Тосты были съедены, крошки предусмотрительно стряхнуты на тарелку. На экране ноутбука шёл старый фильм — что-то про любовь и Париж, я выбрала наугад.
Макс сидел, откинувшись на спинку дивана, а я лежала, положив голову ему на грудь. Его пальцы лениво перебирали мои волосы, распутывая спутанные за день локоны. За окном Будапешт мерцал огнями, где-то далеко гудели последние трамваи, а здесь, было тихо, тепло и спокойно. Так спокойно, как не было уже очень давно.

— О чём ты думаешь? — спросила я, не отрывая глаз от экрана.

— О том, что завтра гонка, — ответил он. А потом, помолчав:
— И о том, что я люблю тебя. Даже когда ты макаешь круассаны в сок.

— Ты никогда мне этого не забудешь, да?

— Никогда. Я расскажу нашим внукам.

— Внукам? — Я подняла голову и посмотрела на него.

Он чуть заметно покраснел — или это был свет от ноутбука?

— Ну, когда-нибудь, — пробормотал он.
— Не сейчас.

Я улыбнулась и снова положила голову ему на грудь. Сердце под моим ухом билось ровно и сильно. Тик-так. Тик-так. Как часы. Как метроном. Как самый надёжный мотор в мире.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я.

Он ничего не ответил. Только обнял крепче и поцеловал в макушку. И мы смотрели фильм до самого конца, хотя никто из нас не запомнил, о чём он был. Потому что самое важное происходило не на экране.