«Запретный плод всегда сладок»

Месяц тишины — это обманчивая вещь.

Кажется, всё улеглось. Паддок перестал шептаться за спиной. Журналисты нашли новый скандал — кажется, в «Феррари» опять перепутали шины. Зак Браун кивал мне при встрече почти дружелюбно. Кристиан, проходя мимо, подмигивал так, будто мы с ним в заговоре. А мы с Максом жили в номере 69 — не самом шикарном в отеле, но он выбрал его сам, потому что «это смешно, и мне плевать, что ты покраснеешь, когда будешь называть его администратору».

Я привыкла просыпаться в его футболке. Привыкла, что он засыпает, положив голову мне на колени после долгих брифингов. Привыкла к его ворчанию, к его голландским ругательствам, к тому, как он говорит «я занят» и через минуту всё равно тянется ко мне.

Месяц. Целый месяц нам никто не мешал.

А потом в Барселону приехал Даниэль.

---

Я увидела его первой. В паддоке, у входа в зону гостеприимства. Он стоял с аккредитацией журналиста — Даниэль всегда мечтал писать о гонках, видимо, наконец дорвался, — и улыбался той самой улыбкой, от которой у меня пять лет назад подкашивались ноги. Высокий, светловолосый, с ленивой грацией человека, которому всё всегда давалось легко. Включая меня.

— Вик? — он шагнул ко мне. — Боже, ты не изменилась. Совсем.

— Даниэль, — мой голос был ровным, но внутри всё сжалось. — Какими судьбами?

— Работаю. Пишу для «Автоспорт-Ревю». — Он протянул руку, но вместо рукопожатия мягко коснулся моего плеча. — Я слышал, ты теперь звезда паддока.

— Я пресс-атташе. Это не совсем «звезда».

— Ну, после романа с Ферстаппеном — ещё какая. — Он рассмеялся, но в смехе мелькнуло что-то знакомое. Старое. Собственническое. — Слушай, может, выпьем вечером? Поговорим. Без... ну, ты понимаешь. Просто старые друзья.

Я знала этот тон. «Просто старые друзья» никогда не значило у Даниэля «просто».

— Я занята, извини. График гонок, сам понимаешь.

— Тогда до гонки. В паддоке. — Он подмигнул и ушёл, прежде чем я успела ответить.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как прошлое скребётся где-то под рёбрами. Пять лет назад он бросил меня, сказав, что я «слишком серьёзная», а ему «нужна лёгкость». С тех пор я не видела его ни разу. И вот — Барселона. Надо же.

Я не заметила, что Макс стоял в двадцати метрах и видел всё.

---

Вечером я вернулась в номер 69 первой. Макс задержался на брифинге, но когда дверь открылась и он вошёл, я сразу поняла — что-то не так. Слишком тихий. Слишком прямой. Слишком стеклянный взгляд.

— Макс? Что случилось?

— Ничего, — он бросил ключ-карту на стол, и она проехалась по гладкой поверхности, сбив мою косметичку на пол. Поднимать не стал. — Просто интересно. Кто этот парень?

Я замерла.

— Какой парень?

— Тот, с которым ты так мило беседовала у входа в гостеприимство, — он повернулся ко мне, и в глазах уже плескалось то самое, опасное. — Высокий блондин. С руками, которые он слишком долго держал на твоём плече.

— Это Даниэль. Мой бывший. Он журналист, приехал на гран-при. Я не знала, что он здесь будет.

— Бывший? — Макс медленно, слишком медленно подошёл к мини-бару. Открыл дверцу. Закрыл, не взяв ничего. — И что ему нужно?

— Сказал, что хочет выпить. Я отказалась.

— Выпить, — повторил он, и слово прозвучало как ругательство. — Просто выпить. С бывшим. Который кладёт руки на твоё плечо. Который улыбается так, будто ты всё ещё его.

— Макс, прекрати.

— Что прекратить?!

И тут он сорвался.

Стакан — тот самый, из которого я пила воду утром, — полетел в стену. Разлетелся на осколки с мерзким звоном. Я вздрогнула всем телом.

— Макс!

— Ты стояла там и улыбалась! — он опрокинул стопку журналов со столика. Те разлетелись веером по полу. Потом последовала ваза — слава богу, пустая, но она глухо покатилась по ковру. Его глаза горели, грудь тяжело вздымалась. — Ты улыбалась ему, Виктория!

— Я не улыбалась! Я была вежлива!

— Ты смотрела на него! — он схватил со стола мою кофейную кружку и запустил в стену над диваном. Керамика взорвалась осколками. Я отшатнулась, закрывая лицо руками.

— Хватит! — крикнула я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Ты пугаешь меня!

Он замер. Рука всё ещё была занесена для следующего броска — кажется, пепельница. Но что-то в моём голосе пробилось сквозь красный туман. Он посмотрел на меня — заплаканную, сжавшуюся в углу дивана, — и на секунду в его глазах мелькнул ужас.

Но я уже не видела. Я схватила телефон, ключ-карту и рванулась к двери.

— Вики!

Я не обернулась. Дверь захлопнулась за мной, и я побежала по коридору — не к лифту, к лестнице. Туфли стучали по ступеням, слёзы размазывались по щекам. Я вылетела в холл отеля, миновала стойку регистрации, выбежала на улицу через боковой выход.

Тёплый барселонский вечер встретил меня запахом хлорки и цветущих олеандров. Я шла, почти бежала, вдоль бассейна, освещённого подводными фонарями, пока ноги сами не остановились. Я стояла у самой кромки воды, глядя на голубое свечение, и плечи тряслись от беззвучного плача.

Он кидался вещами. В меня. Рядом со мной. Я понимала, что это ревность, что он не на меня злится, а на Даниэля, на себя, на эту ситуацию. Но видеть его таким — неуправляемым, диким, опасным — было выше моих сил. Я не могла так. Не хотела.

---

В номере 69 Макс стоял посреди разгрома.

Осколки. Журналы. Ваза. Разбитая кружка. Его кружка, вообще-то. Я подарила её ему две недели назад — дурацкую, с надписью «Чемпион мира по любви». Он тогда смеялся, говорил, что не будет из неё пить. А потом пил каждое утро.

Он смотрел на черепки, и красный туман медленно оседал, сменяясь ледяным ужасом. Что он наделал? Она стояла там, сжавшись, готовая заплакать. А он — он метал вещи, как ребёнок, который не получил игрушку. Только хуже. Гораздо хуже.

— Чёрт, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — Чёрт. Чёрт!

Он бросился к двери.

---

Я стояла у бассейна, когда услышала быстрые шаги.

— Вики!

Я не обернулась. Но и не ушла. Просто стояла, обхватив плечи руками, хотя вечер был тёплым.

— Вики, пожалуйста. — Он остановился в двух шагах, тяжело дыша. Я слышала, как сбивчиво его дыхание — он бежал. — Посмотри на меня.

— Ты кидался в меня вещами, Макс. — Мой голос дрожал. — Ты разнёс номер. Я боялась.

Тишина. Потом — его шаг. И ещё один.

— Я знаю. — Голос стал ниже, хриплым. — Я идиот. Я... я не должен был. Я не контролировал себя. Я увидел его руки на тебе, и у меня сорвало крышу. Но я никогда... Я никогда не причиню тебе боль. Слышишь? Никогда. Я скорее себе руку сломаю.

— Тогда зачем ты это делал?

— Потому что я боюсь. — Он выдохнул это как признание, которое вырывают силой. — Боюсь потерять тебя. Он — твой бывший. Он знает тебя дольше. Он умеет улыбаться. А я... я умею только гонять и злиться. Я не умею быть лёгким. Я не умею не ревновать.

Я наконец обернулась. Он стоял в свете бассейна — взъерошенный, босой (туфли потерял где-то по пути), в мятой рубашке, с глазами, полными такого отчаяния, что у меня перехватило дыхание.

— Я не хочу его, Макс. Я ушла от него пять лет назад. Я выбрала тебя. Не его.

— Но он может...

— Он не может ничего. Я люблю тебя. Только тебя. — Слёзы снова потекли, но теперь это были не слёзы страха. — Но если ты ещё раз позволишь себе такое... я не смогу. Слышишь? Я не смогу жить в страхе.

Он смотрел на меня долго. Целую вечность. А потом медленно, неуклюже, словно мир замедлился, начал опускаться.

Сначала одно колено коснулось плитки у кромки бассейна. Потом второе. Он опустился передо мной на колени — Макс Ферстаппен, трёхкратный чемпион мира, — глядя снизу вверх так, будто я была единственным человеком на земле.

— Прости меня, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Пожалуйста. Прости.

И осторожно, словно боясь, что я отшатнусь, притянул меня к себе. Его ладони легли на мои бёдра, прижимая к своему лицу. Я почувствовала, как он уткнулся лбом в мой живот, как его плечи задрожали — беззвучно, почти незаметно.

Он плакал. Мой невозможный, упрямый, ревнивый гонщик плакал, стоя на коленях у бассейна, обхватив мои бёдра так, будто я могла исчезнуть.

Я запустила пальцы в его волосы — влажные то ли от душа, то ли от пота, — и погладила.

— Тише, — прошептала я. — Тише. Я здесь.

— Я исправлю, — глухо, мне в ткань платья. — Всё исправлю. Никаких больше срывов. Никаких летающих кружек. Только ты. Я обещаю.

— Я боюсь, что ты не справишься.

— Я справлюсь, — он поднял голову, и я увидела его заплаканные глаза — красные, опухшие, совершенно незащищённые. — Ради тебя. Найду психолога. Буду считать до десяти. Буду бегать круги по трассе, пока не успокоюсь. Что угодно. Только не уходи.

Я молча смотрела на него. Потом наклонилась и поцеловала в лоб — туда, где начиналась линия волос.

— Если ты ещё раз разобьёшь кружку, которую я тебе подарила...

— Я куплю десять. Сто. Тысячу.

— Мне нужна была та. С надписью.

— Я найду такую же. Или сделаю сам. Я склею эту, клянусь.

Я тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Дурак.

— Твой дурак, — он поднялся, не выпуская меня, и прижал к себе — крепко, надёжно, как будто якорь, который удерживал его в этом мире. — Твой.

Вода в бассейне мерцала синим. Олеандры пахли летом. Где-то вдали шумел город. А мы стояли, обнявшись, среди всего этого, и осколки в номере 69 ждали, пока мы вернёмся и соберём их — вместе.

---

Утром горничная нашла в номере идеальный порядок. Только одной кружки не хватало. Её черепки лежали в отдельной коробочке с запиской: «Не выбрасывать. Мы её склеим».

И никто в отеле не узнал, почему у самого бассейна на плитке остались два мокрых следа от коленей.