«Запретный плод всегда сладок»

Квалификация выдалась паршивой.

Макс уступил поул Ландо на каких-то жалких три сотых, и паддок «Ред Булл» гудел, как растревоженный улей. Я видела его лицо на экране — каменное, с заострившимися скулами и взглядом, который обещал бурю. Он коротко бросил что-то инженеру, отстегнул ремни и исчез в недрах боксов, даже не глянув в камеру.

Я стояла у входа в моторхоум «Макларен», сжимая планшет с расписанием пресс-конференций, и ненавидела себя за то, что сердце сжалось. Не твоя забота, Вики. Ты из вражеского лагеря. И никто не должен знать.

Но никто не знал, что прошлой ночью он целовал меня до головокружения и хриплым шёпотом обещал «разобраться с этим завтра». Завтра настало. И разбираться пришлось не со мной.

— Виктория! — голос Ландо вырвал меня из оцепенения. Он сиял, разумеется. Поул есть поул. — Ты идёшь на пресс-подход? Я обещал им пару цитат.

— Да, конечно, — я натянула профессиональную улыбку и зашагала рядом.

Пресс-центр встретил нас гулом голосов и щелчками затворов. Ландо уселся за стол, я встала чуть поодаль, готовая стенографировать ключевые фразы. Всё шло по протоколу, пока дверь не открылась снова.

Макс.

Он зашёл в зал, и воздух мгновенно сгустился. Журналисты на секунду притихли — всё-таки трёхкратный чемпион мира, даже когда проиграл, излучает опасную гравитацию. Он прошёл к своему месту, но по пути его взгляд зацепился за меня. Всего на долю секунды. Но в этой доле секунды поместилось всё: прошлая ночь, мои губы, его пальцы на моих бёдрах, наш уговор молчать. И тут же — вспышка ярости, потому что я стояла за плечом Ландо, слишком близко, и улыбалась, когда тот смеялся над каким-то вопросом.

Я заметила, как его челюсть сжалась. Ох, чёрт.

Пресс-конференция началась. Ландо шутил, Макс отвечал коротко и язвительно. А потом случился момент, который я позже прокручивала в голове сотню раз.

— Макс, насколько вы разочарованы результатом квалификации? — спросил кто-то из заднего ряда.

— Разочарован, — повторил он, и голос прозвучал как удар хлыста. — Это гонки. Иногда ты проигрываешь. Но я завтра отыграюсь. Я всегда отыгрываюсь.

И он посмотрел не на журналиста. Не на Ландо. На меня.

Я замерла. В его глазах полыхал вызов и что-то собственническое, дикое. Как будто он хотел сказать: ты видела? Я проиграл, но я всё равно возьму своё. В том числе тебя.

Я опустила взгляд первой. Трусиха.

После конференции я попыталась сбежать, но у выхода меня перехватила твёрдая рука. Не грубо, но стальной хваткой.

— Прогуляемся, — не вопрос.

— Макс, нас увидят, — зашипела я, пытаясь вырвать запястье.

— Увидят — скажешь, что берёшь у меня эксклюзив, — он потянул меня за угол, в лабиринт технических построек, куда не совались ни камеры, ни журналисты.

Мы остановились между двух грузовых контейнеров. Здесь пахло резиной и бензином, где-то гудел генератор. Макс прижал меня к металлической стенке, но не стал целовать. Просто навис, разглядывая так, будто я — карта трассы, которую ему предстояло выучить наизусть.

— Ты улыбалась ему, — произнёс он наконец.

— Я работаю на «Макларен», Макс. Ландо — мой гонщик. Конечно, я улыбаюсь.

— Не так, — он приблизил лицо, и наши носы почти соприкоснулись. — Ты улыбаешься ему так, что у меня темнеет в глазах.

— Это ревность? — я попыталась съязвить, но голос дрогнул.

— Это предупреждение, — он коснулся губами моего виска, и я вздрогнула. — Ты моя, Виктория. И я не делюсь. Ни подиумами, ни женщинами.

— Я тебе не вещь, которую можно делить, — огрызнулась я, но голос звучал слабо, потому что его пальцы уже гладили мою шею, спускаясь к ключицам.

— Нет. Ты гораздо больше, — прошептал он, и в голосе вдруг прорезалась такая искренняя уязвимость, что у меня защемило в груди. — Ты — единственное, из-за чего я готов проиграть квалификацию. Потому что все мои мысли — о тебе. Даже когда я в кокпите.

Я замерла.

— Ты серьёзно?

— А ты как думаешь? — он отстранился, заглядывая мне в глаза. — Я промахнулся в третьем повороте, потому что за секунду до этого ты прошла мимо пит-уолла с этим своим блокнотом, и я на автомате искал тебя глазами. Три сотых. Цена одного взгляда на тебя.

Моё сердце грохнулось куда-то в пятки.

— Макс...

— Молчи, — он поцеловал меня — резко, почти грубо, зарываясь пальцами в мои волосы. — Просто молчи и позволь мне помнить, ради чего я завтра пойду на обгон.

Я растворилась в этом поцелуе. Вкус соли (его или моей?), привкус адреналина, горячие ладони, скользнувшие под мою блузку на спине. Где-то рядом послышались шаги — кто-то из персонала шёл мимо контейнеров, и мы замерли, глядя друг другу в глаза, не дыша. Шаги удалились.

— Завтра после гонки, — прошептал он, касаясь губами моего уха. — Не важно, выиграю я или проиграю. Ты придёшь в мой номер. И мы забудем про паддок. Про команды. Про всех.

— А если меня уволят? — спросила я беззвучно.

— Тогда я куплю тебе целую команду. Будешь моим личным пресс-атташе. Эксклюзивный контракт.

Я тихо рассмеялась, и он улыбнулся — впервые за вечер. Настоящей, тёплой улыбкой, которую не видел никто, кроме меня.

— Иди, — он легонько подтолкнул меня в сторону выхода. — Пока я не передумал и не утащил тебя в боксы до гонки.

Я шла обратно к моторхоуму на ватных ногах, поправляя растрёпанные волосы и размышляя, насколько всё это опасно. Но когда я увидела его завтра на стартовой решётке — решительного, сжавшего руль так, будто это оружие, — я знала: он отыграется. За всё.

И вечером я приду в его номер. Плевать на контракты.