«Запретный плод всегда сладок»

409

Я стояла перед дверью и ненавидела себя за то, что пришла.

Коридор отеля был стерильно-тихим, только где-то гудел кондиционер. В руке я сжимала ключ-карту от своего номера так, что пластик впивался в ладонь. На мне всё ещё была та же блузка, что в лифте, — слегка помятая, с парой пуговиц, расстёгнутых не мной. Я смотрела на цифры «409» и думала: это самоубийство. Профессиональное. Личное. Абсолютное.

Но губы всё ещё горели от его поцелуя. И ноги привели меня сюда против воли разума.

Дверь открылась прежде, чем я успела постучать.

Макс стоял в проёме — без обуви, в простой серой футболке и спортивных штанах. Волосы влажные после душа, но глаза — сухие, острые, считывающие каждую микроэмоцию на моём лице. Он явно ждал. И явно не сомневался, что я приду.

— Заходи, — не «привет», не «рад тебя видеть». Просто факт.

Я прошла внутрь, и дверь за мной закрылась со зловещим электронным щелчком. Номер был большой, с панорамным окном на ночной город. Огоньки улиц мерцали где-то далеко внизу, создавая иллюзию, что мы здесь одни во всей Вселенной.

— Виски? — спросил он, подходя к мини-бару.

— Я не пить пришла, — голос прозвучал жёстче, чем я планировала.

Он обернулся. Медленно. С этой своей фирменной полуулыбкой, в которой читалось: я знаю больше, чем ты говоришь.

— Зачем же ты пришла, Виктория из «Макларен»? — он сделал шаг ко мне. — Обсудить гоночную стратегию? Или, может, хочешь взять у меня интервью?

— Ты знаешь, зачем, — прошептала я, проклиная дрожь в голосе.

— Нет, — он покачал головой и подошёл вплотную. — Я хочу услышать это от тебя. Словами. Без твоей журналистской дипломатии.

Тишина. Я молчала, глядя ему в глаза, и в груди боролись два вулкана: гордость и желание. Он ждал. Упрямый, невозмутимый, как на стартовой решётке.

— Я не могла не прийти, — выдохнула я наконец. — Ты... ты залез мне под кожу, Макс. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу, что ты из «Ред Булл». Ненавижу, что ты — тот, кого моя команда мечтает победить. Ненавижу, что...

— Что? — он наклонился ближе, и его дыхание защекотало мою скулу.

— Что я хочу тебя так сильно, что мне плевать на всё, — выпалила я, и это было как прыжок в пропасть.

Макс закрыл глаза. Всего на секунду. А когда открыл — в них полыхало торжество и нежность одновременно, невозможный коктейль, который мог принадлежать только ему.

— Вот теперь ты сказала правду.

И он поцеловал меня — совсем не так, как в лифте. Там был штурм, атака, наказание. Здесь было... возвращение домой. Глубоко, обстоятельно, с таким вниманием к каждой детали, что у меня подкосились колени. Одна его ладонь легла на мой затылок, вторая скользнула по спине, прижимая к себе так, будто он вечность ждал этого момента.

— Ты хоть понимаешь, — прошептал он между поцелуями, опаляя губами уголок моего рта, — что я сходил с ума? Каждый раз, когда ты брала у меня комментарии для прессы, стояла в двух шагах и смотрела так... будто я враг. А мне хотелось просто утащить тебя в ближайшую подсобку.

— Ты сам виноват, — я рассмеялась ему в губы, и смех вышел нервным, счастливым, пьяным без алкоголя. — Ты вёл себя как заносчивый придурок.

— А ты — как колючая ведьма, — парировал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Но моя ведьма.

Он взял моё лицо в ладони. Большие пальцы гладили скулы.

— Я знаю, что это непросто, — сказал Макс, и впервые в его голосе не было ни капли иронии. — Ты в «Макларен», я в «Ред Булл». Пресса сожрёт нас заживо, если узнает. Болельщики — тоже. Твой босс будет в ярости. Мой — не лучше.

— А Кристиан? — спросила я, вспоминая проницательный взгляд руководителя «Ред Булл».

— Кристиан что-то подозревает, — Макс усмехнулся. — Сказал на прошлой неделе: «Ферстаппен, если ты продолжишь так смотреть на пресс-атташе «Макларен», нам придётся включить это в бюджет на штрафы».

Я прыснула, уткнувшись лбом в его плечо. От него пахло гелем для душа и чем-то тёплым, мужским, уютным. Хотелось стоять так вечность и забыть про весь паддок.

— Что мы будем делать? — спросила я тихо.

— Для начала — останемся здесь, — ответил он, утыкаясь носом в мои волосы. — Выключим телефоны. Никаких соцсетей, никаких новостей. Только ты и я. А утром...

— А утром? — я подняла голову.

— А утром ты наденешь свою лучшую улыбку, пойдёшь в паддок и будешь смотреть на меня как на врага, — он улыбнулся, но в глазах была сталь. — И никто не узнает, что ночью ты кричала моё имя.

По телу пробежала дрожь — от его слов, от обещания в его голосе.

— А ты сможешь? — спросила я с вызовом. — Смотреть на меня и делать вид, что ничего нет?

— Я чемпион мира по самоконтролю, — Макс наклонился к моему уху, и его шёпот стал обжигающим. — Но когда мы останемся наедине, Виктория... ты заплатишь за каждую секунду этого притворства. С процентами.

Он подхватил меня на руки, и я ахнула, инстинктивно обвивая его шею.

— Куда ты меня несёшь?

— В спальню. Обсуждать стратегию, — его глаза сверкнули озорством. — В конце концов, у «Макларен» и «Ред Булл» должно быть хоть что-то общее.

— Что именно? — я смеялась, пока он нёс меня через номер.

— Ну, — Макс остановился у кровати и посмотрел на меня так, что весь мир перестал существовать, — например, абсолютная, неоспоримая, взрывоопасная химия.

И он доказал мне это ещё раз. И ещё. Пока город за окном не начал сереть рассветом, а мы, обессиленные и счастливые, не заснули в сплетении простыней и тел. Война между «Макларен» и «Ред Булл» не закончилась. Но этой ночью был подписан тайный мирный договор — на двоих.

И ни один пресс-релиз об этом не сообщил.