«Запретный плод всегда сладок»

Лифт в отеле был старый, медленный и пах полиролью. Я уставилась на табло этажей, молясь всем богам, чтобы двери поскорее закрылись. Но удача, как обычно, встала не на ту сторону. Створки дрогнули, пропуская фигуру в тёмно-синем поло с эмблемой «Ред Булл». Макс.

Он вошёл молча, даже не глядя на меня, встал так, что между нами мог бы поместиться ещё один человек, но воздух мгновенно наэлектризовался. Двери закрылись, кабина дёрнулась и поехала вверх.

— Третий этаж, — бросила я, скорее самой себе. — Не жарко?

Он не ответил. Только покосился на мою бейдж-карту, где алел логотип «Макларен», и на скулах заиграли желваки.

— Хорошая гонка для Ландо, — продолжила я с оттенком профессионального яда, не в силах молчать. — Второй подиум подряд. Видимо, эпоха тотального доминирования «Ред Булл» подходит к концу, а?

Тишина. Затем он повернул голову. Медленно, как зверь, почуявший угрозу.

— Ты всегда так много говоришь, или только когда нервничаешь?

— Я не нервничаю, — соврала я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Врёшь, — он шагнул ближе. — Твои зрачки тебя выдают. Расширяются, когда ты злишься. Или когда... хочешь кого-то.

Я вздёрнула подбородок, стараясь не показать, как его слова попали в цель. Мы с ним полгода обменивались колкостями в паддоке. То я «случайно» загораживала ему дорогу на пресс-конференции, то он отвечал на мои вопросы с ледяным сарказмом, заставляя журналистов перешёптываться. Мы были врагами по определению: я — голос «Макларен», он — знамя «Ред Булл». Конкуренты, соперники, антагонисты. Но каждый раз, когда наши взгляды пересекались, под маской ненависти пробегало что-то ещё. Запретное. Тёмное. Опасное.

— Может, я просто хочу, чтобы ты проиграл, — выпалила я. — Чтобы стёрлась эта твоя самодовольная улыбка.

Макс вдруг усмехнулся — той самой кривоватой усмешкой, от которой у фанаток подкашивались ноги. Но сейчас в ней не было ни капли веселья. Только голод.

— Ты мечтаешь о моём провале, а сама дрожишь, когда я прохожу мимо. Думаешь, я не замечаю? Виктория из «Макларен». Моя маленькая пресс-атташе-шпионка.

— Я тебе не «маленькая», и уж точно не твоя, — огрызнулась я, но голос предательски сорвался.

Он сделал последний шаг, прижимая меня к панели лифта. Холодный металл кнопок впился в спину, но горячие ладони легли по обе стороны от моих плеч, отрезая пути к побегу. Лифт качнулся и замер. Чёртов отель, вечно барахлит.

— Вот тут ты ошибаешься, — его голос стал ниже, гортаннее, а акцент проступил ярче. — Ты моя с того самого дня, когда накричала на меня из-за того интервью в Монце. Никто не смеет так орать на Макса Ферстаппена. Только ты. И мне это... нравится.

— Это какая-то извращённая логика, — прошептала я, облизывая пересохшие губы. — Мы враги. Я работаю на твоих соперников. Это... это нельзя.

— Запретный плод? — он усмехнулся, наклоняясь так близко, что я почувствовала его дыхание. Смесь мяты и адреналина. — Тем слаще.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, но пальцы уже сами вцепились в его поло, сжимая ткань.

— Докажи.

И я поцеловала его. Со всей злостью, что копилась месяцами, со всем голодом, который маскировала колкостями. Это был не нежный поцелуй — это была битва. Столкновение языков, прикушенные губы, его рык мне в рот. Ладони скользнули с моих плеч на талию, сжали с силой, приподнимая меня на цыпочки. Кабина лифта качнулась снова, но нам было плевать.

— Ненавидишь? — прохрипел он, отрываясь на секунду и опаляя дыханием мою шею. — Тогда почему стонешь?

— Заткнись, — простонала я, откидывая голову, когда его губы прошлись по моему горлу.

— Признай, — требовал он между поцелуями, — признай, что ты не можешь без меня. Что ты ждёшь каждой нашей стычки. Что ночами прокручиваешь в голове мои слова.

— Ты невыносим, — выдохнула я, но руки уже обвивали его шею, притягивая ближе, глубже. — Самодовольный, упрямый, эгоистичный...

— И твой, — закончил он, вновь захватывая мои губы.

Где-то наверху грохнул механизм, лифт дрогнул и медленно пополз дальше. Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Его волосы растрепались, мои — тоже, и на губах горело отпечатком его поцелуя. Панель этажа пискнула — третий.

Двери начали открываться, и в коридоре показался чей-то силуэт.

— Зайди ко мне, — приказал он шёпотом, поправляя воротник. Не вопрос. Приказ. — Номер 409. Через час. И придумай легенду для своей совести, потому что обратного пути не будет.

Двери разъехались. Я выскользнула в коридор, ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле. Проходя мимо горничной, я услышала его тихое, полное тёмного обещания:

— До встречи, schatje.

И я знала — приду. Потому что запретный плод, сорванный в лифте между этажами «ненависть» и «любовь», не имел вкуса поражения. Только вкус его губ. И это было только начало.