HALCYON/ Безмятежный

Чаще всего солнце не могло пробиться сквозь плотную облачность и дождь, из‑за чего всё вокруг казалось довольно мрачным. Если и было что‑то, по чему Рената по‑настоящему скучала в Италии - будь то Флоренция, Парма или любой город между ними, - так это по прекрасному солнечному свету, который можно было встречать в течение всего дня. Конечно, бывали дни, когда солнце всё же заглядывало в квартиру Поттеров, но такие моменты никогда не длились долго, и ей хотелось, чтобы небо не было таким затянутым тучами. Порой достаточно было одного луча, пробившегося сквозь окно, чтобы день стал светлее, а в иные дни ей требовалось что‑то ещё, чтобы просто пережить эти часы.

Пусть в её жизни всё было прекрасно - и Джеймс с Гарри, и все замечательные люди вокруг, - но случались дни, когда Рената чувствовала себя на самом дне. Она просыпалась с головной болью и предполагала, что виной тому сны, которые она толком не могла вспомнить. В иные дни, как бы она ни старалась их отогнать, мысли о родителях (если их вообще можно было так называть) всё равно пробирались в её сознание. Она могла припомнить кое‑что из худших воспоминаний, связанных с ними, - то, с чем ей не приходилось сталкиваться раньше, пока действовали подавляющие чары.

Но видеть разом все эти ужасные вещи из детства, с которыми годами не нужно было иметь дела, оказалось слишком тяжело. Перед глазами вставали воспоминания о собственных наказаниях или о том, как по воле матери и отца наказывали Адельмо. Все эти картины складывались в образ чудовищ, под властью которых они росли. И долгое время Рената не могла разглядеть в них этих чудовищ - ведь те прятались за масками.

Бывали моменты, когда Джеймс по выражению её лица сразу понимал - что‑то не так. Но порой Рената не хотела делиться с ним тем, что творилось у неё в голове. У него и так всё неплохо шло на сеансах терапии с доктором Маллинсом - не стоило ему ещё и переживать из‑за её проблем. Она знала, что эти воспоминания реальны, знала, где правда, а где - нет.

Когда бы родители ни являлись ей во снах, какими бы пугающими ни были эти видения, Рената напоминала себе, что их больше нет. Она видела оба тела, была рядом в момент их смерти - они ушли. А их наследие теперь не более чем «жареный» материал, который журналы и таблоиды с восторгом тиражируют ради громкого сюжета.

Никто не мог сказать, сколько ещё кошмары будут терзать её разум - возможно, они останутся с ней до конца времён, а может, ей просто нужно дождаться, пока уляжется шок от всего произошедшего. Прожить почти двадцать лет в таких условиях и даже не осознавать, что над ней совершается насилие, - целители из больницы Святого Мунго предупреждали, что ей придётся нелегко. Рената знала, что они правы, но в глубине души ей хотелось доказать себе одну вещь: она достаточно сильна, чтобы всё это вынести, родители не сломили её, и она сможет прожить долгую и счастливую жизнь, несмотря на всё, через что прошла.

Поэтому даже в те дни, когда солнце не светило, Ренате приходилось искать собственные способы справиться с этим.

Конечно, не только она страдала из‑за погоды: Гарри нередко расстраивался из‑за того, как часто шли дожди. Впрочем, он не прочь был поиграть под дождём - и всё же ему явно нравилось, когда светило солнце. Но Рената, а вместе с ней и Джеймс, всегда были рядом, чтобы спасти день: они неизменно придумывали какие‑нибудь занятия, способные его приободрить.

Взять хотя бы их последнее развлечение - гонки капелек по окну: оно стало одним из самых любимых у Гарри. Каждый выбрал себе капельку, а с помощью небольшого волшебства их подсветили разными цветами - так всей семье было удобно следить, как капли скользят вниз по стеклу. Они громко болели за свои капельки, и в такие моменты особенно ярко проявлялась соревновательная натура Джеймса. При этом Гарри заливался хохотом, и, к его великой удаче, его капелька будто всегда оказывалась победительницей. И каждый раз, когда он выигрывал, он с восторгом упивался громкими аплодисментами и радостными возгласами, которыми его щедро одаривали родители.

Одной из самых любимых сторон взросления Гарри - пусть он и не всегда это осознавал - было то, что большую часть дня рядом с ним находились оба родителя. Даже если кто‑то из них уходил по делам, Гарри почти никогда не оставался без второго. Из‑за работы им не приходилось надолго разлучаться: они всегда были где‑то поблизости. А если всё же нужно было куда‑то отлучиться по той или иной причине, Гарри оказывался в компании Уизли или своих дядей. Он определённо жил полной жизнью - и потому, вне зависимости от того, светило солнце или нет, он всегда был вполне доволен.

А когда родители были заняты домашними делами, у Гарри появлялся новый друг по имени Леоне. Он обожал это пополнение в семье: книзл смог поселиться с ними, как только Рената получила лицензию на уход за ним. Министерство не стало чинить никаких препятствий, проявив немалую снисходительность - всё из‑за того, что Леоне был слепым. И пусть он не видел, передвигаться он умел вполне уверенно.

Время от времени кто‑нибудь в квартире слышал глухой «стук» - это значило, что Леоне на что‑то натолкнулся. Но в большинстве случаев он отлично ориентировался в пространстве, ему просто нужно было привыкнуть к новой обстановке. Впрочем, Гарри тоже предстояло научиться обращаться с животным: хоть Леоне и нравился ему, а он нравился Леоне, мальчик пока не до конца понимал, как вести себя правильно и когда стоит прикасаться к питомцу.

Больше всего Гарри в Леоне нравился пушистый помпон на кончике его хвоста - тот то и дело покачивался из стороны в сторону, словно заманчивая приманка для рыбки, и этой рыбкой был сам Гарри. Мальчик часто пытался его схватить, и почти всегда оказывался недостаточно быстрым. Но однажды днём ему всё‑таки удалось поймать помпон - а в ответ Леоне поймал его самого.

Вины книзла тут не было: он просто испугался, ведь Гарри в итоге дёрнул его за кончик хвоста, и это наверняка причинило животному боль. Чтобы заставить мальчика отпустить хвост - или просто в ответ на испуг - Леоне выпустил когти и оцарапал руку Гарри.

Рената и Джеймс всё это время были неподалёку: они сидели в гостиной, вместе просматривая одну из книг, которую Гарри выбрал в книжном магазине. Джеймс заметил, что в последние дни Рената плохо спит, и решил, что сегодня ей стоит отдохнуть от планирования ресторана. Он надеялся, что спокойная домашняя обстановка поможет ей расслабиться. Пока они читали, Гарри играл за диваном с игрушками, а потом отправился следом за Леоне.

Взрослые услышали шипение, а секундой позже - крик Гарри, после чего мальчик заплакал. Леоне метнулся прочь из комнаты на звук шума, и двое взрослых вскочили, чтобы посмотреть, что случилось. Увидев на руке Гарри три царапины, Джеймс поначалу хотел крикнуть вслед Леоне.

- Джеймс, скорее всего, Леоне ни в чём не виноват, - сказала она. - Гарри, наверное, сделал что‑то, что ему не понравилось, а Леоне не может сказать ему „стоп". Он способен реагировать лишь определённым образом. К сожалению, у него не так много вариантов реакции.

Она подняла Гарри на руки, и они вдвоём направились на кухню, пока Джеймс пошёл за своей волшебной палочкой, чтобы исцелить руку мальчика. Гарри не переставал плакать, когда его усадили на столешницу. Рената осмотрела его руку и на мгновение замерла. Царапины были не слишком серьёзными, но достаточно глубокими, чтобы пошла кровь, - она несколько секунд не сводила с них глаз.

С тех пор как умерла её мать, Ренате не приходилось сталкиваться с видом крови, а когда дело касалось Гарри, она словно теряла способность действовать решительно. Она вспомнила разбитую губу Гарри - то, как всё пошло наперекосяк, и как тогда ей удалось побороть страх, чтобы позаботиться о нём. Но сейчас, стоя там несколько мгновений, она будто застыла в каком‑то оцепенении, а Гарри всё продолжал плакать.

Когда Джеймс вернулся, он на мгновение замер, увидев, что Рената просто стоит на месте. Он окликнул её, но она не откликнулась. Осторожно он двинулся к ней, собираясь отвести её от Гарри - на всякий случай, вдруг что‑то не так. Но не успел он подойти, как увидел: Рената подняла руку и стёрла слёзы с лица Гарри. Потом она направила его взгляд к окну, а затем нарисовала на стекле улыбающееся солнце.

Гарри ещё всхлипывал, но плач постепенно стих - и тогда Рената запела ему песню, которую Джеймс раньше никогда не слышал:

Ты - моё солнышко, моё единственное солнышко,
Ты делаешь меня счастливой, когда небеса серы,
Ты и не знаешь, милый, как сильно я тебя люблю,
Пожалуйста, не забирай моё солнышко.

В комнате на несколько секунд воцарилась тишина.

В комнате на несколько секунд воцарилась тишина - Гарри больше не издавал ни звука, но в конце концов попросил, чтобы Рената спела ему ещё раз. Джеймс подошёл, пока Рената продолжала петь, и взял руку Гарри в свою, чтобы исцелить её. Когда рана зажила, мальчика опустили на пол - и он тут же убежал обратно к игрушкам, словно ничего и не случилось.

Ещё несколько мгновений Рената стояла у столешницы, глядя на маленькое солнышко, которое она нарисовала на стекле, чтобы его утешить. Так продолжалось, пока Джеймс не положил руку ей на плечо.

- Ты в порядке, Рен? - спросил он и, не дождавшись ответа, бережно заправил прядь волос ей за ухо. - Рен?

Она наконец повернулась к нему, будто выныривая из оцепенения, и на её лице проступила лёгкая улыбка.

- Я просто задумалась, вот и всё, - сказала она. - С тех пор как умерла мама, кровь уже не держит меня в том ужасе, что раньше. Странно, но мне кажется, это было как‑то связано с ней и с тем, что она с нами делала. Как ни странно, я думаю, это был способ моего тела сказать мне, что что‑то не так... или, может, оно просто слабело от этого. Не уверена, но, кажется, всё позади. Всё в порядке, нам не обязательно об этом говорить.

С лёгкой улыбкой Джеймс обнял её сзади, обхватив руками, и положил подбородок ей на плечо.

- Рен, мы можем поговорить о чём угодно, тебе не нужно держать лицо и притворяться сильной, если тебя что‑то тревожит, - сказал он. - Поверь, не стоит всё глотать внутри себя - я слишком долго так делал, и ничего хорошего из этого не вышло. Ты можешь рассказать мне всё, что крутится у тебя в голове, чтобы не справляться с этим в одиночку.

- Знаешь, странно, как порой посреди какого‑нибудь дела мысли ни с того ни с сего возвращаются к маме или папе. Я могу играть с Гарри, и вдруг откуда ни возьмись всплывает старое воспоминание. Или, когда Гарри спит и вокруг слишком тихо, я не могу просто побыть в покое - мысли сами уплывают туда. Мои кошмары - это те же воспоминания из прошлого. Я понимаю, что когда‑то всё это было на самом деле, но знаю, что сейчас этого не происходит.

Джеймс уже собирался что‑то сказать, но понял, что Рената ещё не закончила - она всё ещё собирала мысли воедино.

- Некоторые кошмары кажутся куда более реальными, чем другие, - призналась она. - Я будто чувствую всё, что в них происходит, и по утрам от этого бывает такая головная боль. Я часто сравниваю это с погодой здесь. Постоянно пасмурно и дождливо, и порой, если выхожу на улицу, я чувствую этот дождь. Точно так же я чувствую боль во сне. Но когда выходит солнце, кажется, будто дождя и не было вовсе. Вот что я ощущаю, когда рядом вы с Гарри - моё солнышко: вы помогаете мне пережить эти тёмные времена..

Повернув её к себе лицом, Джеймс не сразу нашёл, что ответить на эти слова, но, глядя на её лицо, не смог удержаться и обхватил ладонями её щёки.

- Мы всегда будем рядом, Рен. Если тебе нужно сделать шаг назад, если чувствуешь, что нужен перерыв или просто отдых - обязательно сделай это. Тебе не обязательно всегда брать всё на себя, понимаешь? Может, я не так хорошо подготовлен ко всему на свете и не умею соображать на ходу так же быстро, как ты, но я справлюсь. Мне не нужно, чтобы ты ещё сильнее себя изводила. Ты через многое проходишь, и, хоть время и идёт, путь всё равно будет долгим. И это нормально.

- Я знаю, знаю, просто мне хотелось бы, чтобы всё заживало быстрее, - сказала она. - Трудно быть терпеливой. Я чувствую себя лицемеркой: говорю тебе одно, а для себя жду чего‑то другого.

- Ты не лицемерка, Рен. Просто давать советы всегда легче, чем следовать им.

Она кивнула, соглашаясь с ним. Когда между ними снова повисла тишина, Джеймс приподнял её, чтобы заглянуть в глаза. Он больше ничего не сказал - да и не нужно было: его улыбка и так всё говорила. Наклонившись, Джеймс коснулся поцелуем её лба, а когда её глаза закрылись, прильнул к её губам.

- Я с тобой, Рен, - прошептал он, не отрываясь от её губ. - Я всегда буду рядом.

****

Тем же вечером, после того как они вдвоём искупали Гарри, прочитали ему множество сказок на ночь и наконец уложили Мальчика‑Который‑Выжил спать, пришло время и им отправляться на отдых. Казалось, между Леоне и Гарри всё было прощено: книзл крепко спал в изножье кровати Гарри, словно взяв на себя роль ночного стража, пока мальчик видел сны. Рената сильно устала после долгого дня, в течение которого она развлекала Гарри, и буквально упала на кровать в спальне пары.

Она уже давно приняла душ и теперь уютно устроилась в своей пижаме - её глаза закрылись, едва голова коснулась подушки. Позади она почувствовала, как в кровать забрался и Джеймс, и уже через считаные секунды ощутила, как его руки обвили её талию, притягивая к себе, пока они устраивались поудобнее. Заснуть ей удалось довольно быстро - Джеймс чувствовал, как всё её тело постепенно расслабляется.

Всё её тело наконец расслабилось.

Он не засыпал так долго, как мог, нежно поглаживая её волосы и надеясь, что она будет спать спокойно. И большую часть времени казалось, что она крепко спит, но как раз когда Джеймс сам начал понемногу проваливаться в сон, он вдруг почувствовал, как Рената шевельнулась в его объятиях. Он приоткрыл один глаз, услышав тихие всхлипы, и, приподняв голову, увидел, что её лицо искажено болезненной гримасой.

- Рен? Эй, Рен? - он попытался слегка встряхнуть её, но, казалось, от этого стало только хуже: Рената теперь уже по-настоящему заплакала во сне.

Быстро сев, Джеймс осторожно уложил Ренату на спину и замер, разрываясь между тем, разбудить её или нет. Он прекрасно понимал: в зависимости от того, что ей сейчас снится, пробуждение может сделать всё только хуже, а этого он хотел меньше всего.

Внезапно Рената начала что‑то бормотать во сне, и слова становились всё громче, пока она беспокойно ворочалась.

- Mi spiace! Mi spiace! («Прости! Прости!»)

Поскольку это было что‑то на итальянском, чего Джеймс не понимал, он догадался, что к ней вернулись одни из тех тяжёлых воспоминаний. Он не мог разбудить её в такие моменты: это точно сделало бы только хуже - она могла стать агрессивной, а ещё, что было куда страшнее, после пробуждения её могла настигнуть сонная паралич, и Джеймс знал, насколько это ужасно: он сам через это проходил.

Её крики становились всё громче, а значит, рано или поздно она могла разбудить Гарри. Джеймс не хотел, чтобы мальчик видел её в таком состоянии. Чувствуя лёгкую панику и не зная, что делать, он крепко схватил её за руку. Она продолжала метаться, мотать головой и выкрикивать что‑то, пока тёмное воспоминание полностью не завладело ею.

И тут Джеймса осенило: он вспомнил про «тьму» и про то, что Рената рассказывала ему раньше, когда они были на кухне.

«Ты - моё солнышко, моё единственное солнышко.
Ты делаешь меня счастливым, когда небеса серы.
Ты и не знаешь, дорогой, как сильно я тебя люблю.
Пожалуйста, не забирай моё солнышко».

Он напевал эти строки снова и снова тихим голосом, и поначалу казалось, что это совсем не помогает. Однако, продолжая повторять их, он постепенно начал замечать, как борьба Ренаты во сне стихает. Её лицо разгладилось, а крепкая хватка, которой она сжимала его руку, стала ослабевать. Казалось, она снова погружается в спокойный сон. Спустя несколько минут её дыхание выровнялось, и она попыталась перевернуться на бок, чтобы устроиться поудобнее.