Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Тайны
Я вернулась домой к отцу. Сегодня должны были состояться похороны матери, а я за всё это время так ни разу толком и не поддержала отца, оставив его один на один с этим горем. Тяжёлая деревянная дверь нашего дома открылась с едва слышным скрихом. Я шагнула в прихожую, разулась и бесшумно прошла в глубину коридора. На кухне горела лишь одна тусклая лампочка. Папа сидел один за обеденным столом, сгорбившись и застыв, точно тёмное изваяние. На нём был строго пошитый, но уже слегка мятый чёрный костюм, а пальцы судорожно сжимали остывшую кружку с недопитым чаем.
— Дом никогда не казался мне таким пустым, Мэй... — тихо произнёс он, даже не поворачивая головы, стоит только моим шагам прозвучать на паркете. Он узнал мою походку мгновенно.
Мне было невыносимо тяжело и больно смотреть на его мучения. Но ещё сильнее меня выжигало изнутри чувство стыда: я стою здесь, перед разбитым горем отцом, и не могу выдавить из себя ни единой слезинки по погибшей матери. На душе была лишь холодная пустота. Пытаясь хоть как-то загладить эту вину, я подошла к отцу со спины, бережно обняла его за плечи и уткнулась подбородком в его тёмный пиджак, прижимаясь щекой.
— Прости, папочка... Прости, что я не пришла раньше, — с комом в горле прошептала я, судорожно выдумывая оправдания на ходу. — На учебе был такой завал... у меня ведь скоро важные экзамены, я совсем закопалась в этом.
Внутри всё сжималось от стыда за эту ложь. Мне было безумно жаль врать человеку, который любил меня больше жизни. Но рассказывать ему правду о расследовании дела Киры, о штабе, о жестоком подозрении в сторону Лайта и уж тем более о моих разговорах с Эл было категорически нельзя. Он должен верить, что его дочь — просто обычная студентка. Чем меньше он знает, тем безопаснее для него самого. Ему и без того хватало переживаний.
— Всё хорошо, дочка... Я всё понимаю, — папа тяжело вздохнул, но уголки его губ слабо дернулись в благодарной улыбке. Он поднял свою дрожащую, прохладную ладонь и мягко похлопал меня по руке, сжимавшей его плечо. — Ты не должна из-за этого рушить своё будущее. Кстати... ко мне утром приехала тётя Мегуми. Сказала, что останется на пару дней.
Я невольно слегка поморщилась, но промолчала. Тётя Мегуми, папина старшая сестра, была невероятно шумной, грузной и чересчур опекающей женщиной. Своего младшего брата она до сих пор воспринимала как беспомощного ребёнка. Она вечно опекала его, давала непрошеные советы и нянчилась так, что отца это безумно бесило, хоть он из вежливости и терпел. Папа опустил взгляд на свои сцепленные пальцы и тяжело провёл рукой по лбу.
— Мэй... Я знаю, что мама далеко не всегда была с тобой справедлива, — вдруг тихо, с какой-то надрывной горчинкой в голосе произнёс он. — Поверь, я видел это, хоть и приходил поздно. И... на это была своя причина. Но я ни в коем случае её не оправдываю.
От этих слов во мне мгновенно вспыхнула волна раздражения. Я тут же отстранилась от его спины, резко выпрямилась и скрестила руки на груди, отступая на шаг назад. Мне стало безумно, до тошноты неприятно слышать эти попытки найти оправдания той, кто годами оставляла на моём теле кровавые следы от смычка. Эта женщина никогда не любила меня. Её жестокие поступки доказывали это сотни и тысячи раз.
— Ну и какая же причина могла быть для такого? — чеканя каждое слово, спросила я. Мой голос прозвучал куда холоднее, чем я планировала.
— Я... я до последнего не хотел тебе этого говорить, Мэй, но... — папа запнулся.
Я увидела, с каким невероятным трудом ему даются эти слова. Лицо отца осунулось, желваки на скулах ходили ходуном, а кулаки на столе сжались с такой силой, что костяшки пальцев мгновенно побелели. Поняв, что перегнула палку со своей резкостью, я виновато вздохнула. Выдвинув деревянный стул напротив, я села прямо рядом с ним и бережно накрыла его напряжённые, сжатые кулаки своими ладонями. Его руки были ледяными и дрожали точно как осенние листья на ветвях во время лютой бури.
— Твоя мать возвращалась домой после колледжа и наткнулась на группу отморозков, — тихо, со сдавленным хрипом начал отец.
Я прищурилась, чувствуя, как внутри нарастает нехорошее предчувствие.
— Была глубокая ночь... Её вопли слышали, соседские окна светились, её видели из занавесок, но никто... слышишь, Мэй, ни один человек... не вышел и ничего не сделал. В ту ночь они навсегда сломали и испортили ей жизнь. Они издевались над ней, пытали самыми изощрёнными способами и... надругались... — папа тяжело сглотнул и смущённо, с болью в глазах отвел взгляд в сторону.
Я замерла в шоке. Пальцы, сжимавшие его ладонь, моментально онемели.
— Затем они бросили её, раздетую и окровавленную, умирать на мусорке за домом, — продолжал он, и его голос дрожал всё сильнее. — Утром я, как обычно перед сменой в больнице, пошёл выбрасывать мусор... и увидел её. Она лежала в грязи, в собственной крови и еле дышала. Я тут же вызвал скорую, но сперва прямо там оказал ей первую помощь, перевязал, чем смог, а потом поехал с ней в больницу. Врачи сделали невозможное — спасли её жизнь, но эта психологическая и физическая травма осталась с ней навсегда. Тех отморозков полиция так и не поймала... Но самое худшее, как думала Йошино, произошло чуть позже. Она узнала, что забеременела... от одного из этих мразей.
Папа медленно поднял на меня свой тяжелый, многозначительный взгляд, полный невыразимой печали. В ту же секунду мой мозг сопоставил все детали. Картинка сложилась в леденящий душу пазл. Я поняла, на что именно он намекает. Под столом я судорожно сжала руки в кулаки, так что ногти с силой въелись в ладони, и впилась в отца пристальным взглядом, молча молясь про себя, чтобы он не произносил вслух то, о чём я только что с ужасом догадалась.
— Она возненавидела это дитя ещё до того, как оно родилось, — тяжело вздохнул папа, и из его глаз выкатилась одинокая слеза. — А я... я обещал всегда быть с ней рядом. Мне с самого первого дня было бесконечно жаль Йошино. Я ухаживал за ней, помогал встать на ноги, а потом... потом влюбился. Она категорически настаивала на аборте, не хотела носить под сердцем плод. Но я провел все необходимые анализы и выяснил, что если она пойдёт на операцию с её травмами, она больше никогда не сможет иметь детей. С боем, со слезами, но она оставила ребёнка. Нехотя. И когда этот ребёнок подрос... она стала со всей жестокостью срывать на нём свою затаённую злость. Мэй... как ты уже, наверное, поняла... я не твой биологический отец. Кое в чём по мужской части я оказался не слишком силен, и я был безумно рад, что Всевышний подарил мне ребёнка... пусть и не моей крови.
Моё сердце будто остановилось на мгновение, а затем пропустило мощный и болезненный удар. Вот оно. То, чего я боялась больше всего на свете услышать за этим столом. Я никогда в жизни не слышала этой страшной истории, но... господи, я всё равно не могла заставить себя понять или простить мать. Я ни в чём не была виновата!
Но сложнее и больнее всего в этой исповеди было осознание другого: человек, которого я любила больше всего на свете, мой главный защитник, мой оплот безопасности... оказывается, не был мне родным по крови. В моей голове начался абсолютный хаос. Мысли путались, сменяя одна другую с бешеной скоростью. Злиться на него за то, что он скрывал это от меня восемнадцать лет? Нет, это слишком по-детски, глупо и эгоистично. Папа по-настоящему любил меня, берег, вкалывал на суточных дежурствах ради моего будущего и отдавал мне всё своё тепло каждый день моей жизни. Ненавидеть его? За что?! За то, что он вытащил меня и мать из ада? Если бы не он, я бы вообще не узнала, что такое настоящая родительская любовь — пусть в моём случае это была исключительно отцовская любовь.
Я сделала глубокий вдох, силой подавляя подступивший к горлу ком. Что бы там ни произошло в прошлом, какие бы тайны ни всплывали сейчас на поверхность — он оставался моим настоящим отцом. И я не собиралась устраивать истерики, распускать нюни или сбегать из дома, как глупая, избалованная малолетка. Я крепче сжала его дрожащие руки своими и впервые за весь день искренне, пусть и с грустью, улыбнулась ему:
— Пап, — тихо позвала я.
Отец медленно поднял голову. В его поблёкших, уставших глазах читалась такая глубокая вина, будто это он сам был виноват во всех несчастьях, что обрушились на нашу семью.
— Спасибо, что поделился со мной этой историей, — искренне произнесла я, глядя ему прямо в душу. — Я... я никогда не смогу простить маму за то, что она со мной делала. Но теперь я хотя бы знаю истинную причину её ненависти. Я ведь всегда глупо думала, что дело было в её нереализованной карьере или сломанных мечтах... Но то, что она пережила в ту ночь... это действительно ужасно.
И именно в этот момент во мне впервые за долгое время, когла речь пошла о ней, несмело подало голос сердце. Оно шептало, что пора перестать ненавидеть мать, ведь она была лишь сломанной, искалеченной жертвой моего биологического отца. Она искренне не хотела ребёнка от человека, который так чудовищно с ней поступил... Но всё это было выше моих сил. Мне всегда было невероятно тяжело прощать людей. Понять их мотивы, логику и поступки? Да, без проблем. Но оправдать или тем более полностью простить... До этого мне, видимо, было ещё слишком далеко. И мне было искренне жаль, что сегодня на похоронах я так и не смогу выдавить из себя слова прощения у её гроба.
— И всё же... — я слабо, с огромной теплотой улыбнулась, видя, как папа из последних сил сдерживает подступающие слёзы. — Ты всё равно остаёшься моим самым лучшим отцом на свете. Я ни капли на тебя не злюсь, правда. То, что ты сделал ради мамы, а потом и ради меня... это дорогого стоит. Слишком мало мужчин в этом мире пошли бы на такой шаг, а ты своим поступком просто доказал, какое у тебя невероятно большое и доброе сердце.
Это стало последней каплей. Папа не выдержал, его плечи судорожно затряслись, и он заплакал навзрыд, больше не в силах сдерживать накопившуюся за годы боль. Я мгновенно поднялась со своего стула, и отец импульсивно встал вслед за мной. Я шагнула к нему и крепко, от всего сердца обняла его, пока он уткнулся лицом в моё плечо и беспомощно глотал слёзы. Слушать его тяжелые, рваные всхлипы было, пожалуй, ещё больнее, чем узнавать всю правду о моём рождении.
— Я... я так безумно боялся, Мэй, — прерывисто всхлипывал он, сжимая в пальцах ткань моей кофты на спине. — Я так боялся, что ты после этого признания перестанешь считать меня отцом... Что ты возненавидишь меня, соберешь вещи и просто уйдёшь навсегда... Но я больше не мог хранить эту тайну в себе.
— Пап, ну ты чего... Я бы никогда от тебя не ушла, — с ласковой уверенностью прошептала я, гладя его по сгорбленной спине. — Хотя... да, мне действительно немного грустно от мысли, что такой потрясающий человек, как ты не мой биологический отец. Но ведь отец это не тот, кто сделал... — Я резко осеклась и замолчала. Мне стало стыдно говорить с папой на такие темы. — А тот, кто вырастил... Настоящий отец ведь так определяется, да?
— Да... Именно так, доченька, — папа слегка посмеялся сквозь тихие слёзы, вытирая лицо тыльной стороной ладони, а затем отстранился и тяжело бросил взгляд на настенные часы. Стрелка неумолимо приближалась к назначенному часу. — Нам... нам пора идти. Машина уже ждёт.
— Идём, папа... Я с тобой.
После похорон Эл прислал мне короткое, но предельно четкое сообщение: приехать в штаб сразу же, как только освобожусь. Я попрощалась с папой, еще раз искренне извинилась перед ним за то, что вынуждена уйти и не смогу присутствовать на поминках, и поехала. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия — если детектив созывает всех в такой день, значит, в расследовании произошло что-то важное.
Тяжелая дверь штаб-квартиры бесшумно открылась. Когда я вошла в просторный, залитый холодным светом мониторов зал, вся оперативная группа уже была в сборе.
— Соболезную твоей утрате, Мэй, — произнес Рюдзаки своим монотонным голосом, даже не оборачиваясь в мою сторону и продолжая смотреть на экраны.
Я медленно шагала к ним по тихому помещению, чувствуя, как усталость после тяжелого утра давит на плечи.
— Мэй, прости нас, пожалуйста! Мы правда не смогли приехать на похороны! — Мацуда тут же сорвался со своего места и начал суматошно, панически кланяться мне чуть ли не до самого пола.
Я подошла к нему вплотную и мягко положила ладонь на его дрожащее плечо. Мацуда от неожиданности мгновенно застыл, округлил глаза и слегка поперхнулся собственным воздухом.
— Не стоит извиняться, Мацуд. У вас была работа, я всё прекрасно понимаю, — тихо сказала я и спокойным шагом прошла мимо него.
— Прими наши глубокие соболезнования... — сдержанно кивнул Моги, выражая уважение.
— Да, земля ей пухом, Мэй, — глухо добавил Айзава, скрестив руки на груди.
Я лишь молча кивнула им в ответ и устало опустилась в свое привычное кресло прямо рядом с Эл. Детектив едва заметно косился в мою сторону своими огромными тёмными глазами, наблюдая за каждым моим движением. Самое странное — ни одно из произнесенных соболезнований ни капли не затронуло мою душу. Внутри по-прежнему царила глухая и ледяная пустота.
— Что стряслось, Рюдзаки? — спросила я, сцепляя пальцы в замок.
Заместо ответа Эл молча указал пальцем на центральный монитор. На экране транслировалась камера Мисы Амане. Но её поведение разительно отличалось от того, что мы наблюдали последние три недели. Девушка больше не билась в истерике и не выглядела сломленной. Она говорила невероятно оживленно, сбивчиво, почти по-детски просила отпустить её домой, а на любые вопросы следователей о Кире искренне недоумевала, лишь повторяя, что просто благодарна ему за наказание убийцы её родителей. Раньше Миса целенаправленно и упрямо скрывала информацию, защищая Киру. А сейчас... она вела себя так, будто действительно ни о чём не подозревает и ничего не помнит. Она отказалась от права владения Тетрадью смерти... Все её воспоминания о Тетради и Синигами просто испарились. Теперь она искренне чиста перед законом. Я медленно перевела взгляд в угол комнаты, где в воздухе парил Сайто. Мой Синигами заметно кивнул мне — мы поняли друг друга без единого слова.
— Судя по всему... каким-то непостижимым образом сила Киры способна передаваться от одного человека к другому, полностью стирая память предыдущего владельца, — озвучил свои выводы Эл, задумчиво потирая нижнюю губу.
Я повернулась и внимательно посмотрела на его профиль. Знал бы ты, Рюдзаки, насколько ты сейчас близок к истине...
— Но... Рюдзаки, как вообще такое возможно?! — в полном замешательстве развел руками Моги. — О чём ты говоришь?
— Мы уже достоверно знаем, что Кира убивает людей с помощью сверхъестественных способностей. А значит... в этом наверняка замешаны Боги смерти, — Эл озадаченно почесал затылок и перевел свой гипнотический взгляд на меня: — Мэй, а ты что думаешь по этому поводу?
— Я думаю, ты абсолютно прав, — спокойно ответила я, слегка наклонив голову. — Здесь два варианта: либо силы Киры окончательно покинули её и перешли к совершенно другому человеку, либо Миса сама добровольно отказалась от них. Сделала это для того, чтобы под пытками не выдать себя и, что более важно, не подставить первого Киру. Мы ведь прекрасно видим, как безумно она от него фанатеет. И я, честно говоря, больше склоняюсь именно ко второму варианту.
Эл задумчиво вглядывался в моё лицо несколько секунд, а затем снова перевел взгляд на мониторы. Ему было невероятно тяжело выстраивать эту цепочку, ведь он до сих пор не знал о существовании самой Тетради смерти и правилах её использования. Но я была здесь именно для того, чтобы аккуратно, шаг за шагом накидывать ему правильные подсказки.
— Насчёт расследования... Меня только что вызывали в главное управление, — нарушил тишину Моги, поправляя галстук. — Видимо, высшее руководство хочет узнать подробный ход дела.
— Если вас станут спросить конкретно об этих деталях... скажите, что вся информация по делу Киры, — отчеканил Эл, глядя на него через плечо.
Моги понимающе кивнул, развернулся и вышел из зала.
— А как там Лайт и господин Соитиро? — тихо спросила я, переводя взгляд на соседние экраны.
— Кажется, они совсем выдохлись... — с грустной миной протянул Мацуда. Он тяжело вздохнул и насупился: — На самом деле, я до сих пор не могу поверить, что Миса-Миса — это второй Кира! Она же такая милая!
— Тем не менее, ни один преступник не умер с того самого момента, как Лайт добровольно согласился на заключение, — монотонно, без единой эмоции парировал Эл.
— Но если бы Лайт правда был Кирой... стал бы он так глупо подставлять самого себя? — усомнился Айзава, нервно подкручивая усы.
— Вы, кажется, забыли, Айзава, что Кира способен устанавливать точный таймер и время смерти своих жертв, — мгновенно развеяла я его сомнения. — Мы убеждались в этом уже не один раз. Он мог спокойно распланировать всё на недели вперёд.
— Ох, ладно, я лучше пойду посижу и отслежу свежие новости, — пробормотал Мацуда, пытаясь сбежать от сложной аналитики.
Он поплёлся к дивану в углу комнаты и вальяжно разложился там с ноутбуком на коленях.
— Ну да, лишь бы ничего полезного не делать, — саркастично развел руками Айзава и вздыхая пошёл вслед за ним.
Я глубоко тяжело вздохнула, медленно отвела взгляд в сторону от мерцающих мониторов и немигающих глаз Эл, полностью погружаясь в свои мысли. Мой разум снова перенёсся на несколько часов назад — к той самой минуте, когда я стояла перед сырым мраморным надгробием матери. Я помнила, как долго смотрела на её чёрно-белую фотографию на граните и с ужасом понимала, что я не могу её простить. Внутри не было ничего, кроме холода. Я осознавала, что больше никогда в жизни её не увижу, не услышу её шагов, но и цепляться было абсолютно не за что — у нас практически не существовало тёплых, искренних общих воспоминаний. Лишь на людях, при друзьях или коллегах отца, она безупречно играла роль заботливой, любящей матери, от чего меня каждый раз искренне тошнило. Это было отвратительное притворство.
И всё же сейчас у меня в голове эхом раздавался дрожащий голос отца. Его страшный рассказ о том, что с ней сделали в ту роковую ночь... Мне стало её до боли в груди жалко. Я наконец-то смогла понять причину её ненависти ко мне, я действительно хотела простить её, но... просто не могла. Она ломала меня физически и морально всю мою жизнь. И я этого абсолютно не заслуживала. Всё, что я смогла выдавить из себя, стоя у её гроба — это сухое, тихое: «Прощай». Больше слов я в себе не нашла. Кто знает, может, когда-нибудь наступит день, когда я найду в себе силы окончательно отпустить эту боль. Но не сейчас. И явно не в ближайшем будущем. Слишком глубокие раны она оставила после себя — и душевные, и вполне осязаемые физические. Я бессознательно подняла руку и медленно провела ладонью по своему локтю, где под плотной тканью платья скрывались ещё свежие, болезненные следы от тяжелого смычка.
— Мэй, о чём ты сейчас думаешь? — вдруг раздался совсем рядом тихий голос Эл.
Я слегка мотнула головой, силой заставляя себя вынырнуть из мрачной бездны воспоминаний и опуститься на землю. Только я собралась выдумать очередную отговорку, как взгляд зацепился за панорамное стекло штаба. За окном стеной пошёл проливной ночной ливень. Игнорируя цепкий взгляд детектива, я поднялась с кресла и мелкими шагами подошла к холодному окну. Я смотрела на утопающий в огнях ночной Токио, на то, как тяжелые, мощные капли ливня со свистом бьют по крышам и стеклам. Было даже забавно: эта бушующая, мрачная погода один в один отражала моё внутреннее состояние. За спиной раздались знакомые, тихие шаркающие шаги. Спустя секунду я боковым зрением заметила, как Рюдзаки подошёл сзади и замер на уровне моих плеч, так же уставившись в тёмное окно.
— Как ты себя чувствуешь? — негромко спросил детектив, переведя на меня свой тёмный, немигающий взгляд.
— А?.. — я искренне удивилась его вопросу и повернула к нему голову. — Я... я даже не знаю, Рюдзаки.
— Ты можешь мне доверять. Я правда могу выслушать тебя, пока... пока Лайта нет рядом, — ровным тоном произнес Эл.
Я косо и недоверчиво посмотрела на него. Это что сейчас было? Он правда пытался снова подловить меня или тонко уколоть, напомнив о моей привязанности к Лайту? Но в его глазах не было злорадства, лишь крошечная капля человеческого любопытства.
— Пару часов назад я узнала ужасную, страшную тайну о своём происхождении... — я снова повернулась к окну, обняв себя за плечи. — Мама всё это время так сильно ненавидела меня просто потому, что... потому что в юности над ней жестоко надругалась группа отморозков. И она забеременела мной сразу после этого.
Я резко повернулась к Рюдзаки, чтобы увидеть его реальную реакцию. Я ждала чего угодно, но детектив не выглядел ни шокированным, ни даже слегка удивленным. Он лишь едва ощутимо приоткрыл рот, палец привычно поднялся к губам, и он глубоко, основательно задумывался, мгновенно обрабатывая поступившую информацию и уходя в себя.
— Хм... Мой вопрос в таком случае должен был звучать немного по-другому, — наконец тихо проговорил Эл. Он на мгновение отвлёкся, окинув взглядом Айзаву и Мацуду, которые на диване о чём-то вполголоса спорили перед ноутбуком, а затем снова впился взглядом в моё лицо. — Что именно ты чувствуешь, Мэй?
— Тебе... тебе правда так интересно, что я чувствую? — я со сдавленным от подступивших слёз дыханием посмотрела на него, ощущая, как мои глаза катастрофически быстро краснеют и наполняются влагой.
Рюдзаки медленно перевёл свой проницательный взгляд с моего лица на полированный паркет у наших ног, затем уставился куда-то в сторону залитого дождём окна и смущённо, совсем по-детски почесал растрёпанный затылок. Впервые на моей памяти этот гениальный детектив выглядел настолько растерянным. Он явно пытался подобрать правильные слова. Вернее, мысли у него в голове крутились, но само это непривычное состояние открытости заставляло его искренне смущаться. Я заметила, как едва уловимо дернулся его подбородок и как аккуратно, словно боясь вспугнуть момент, он старался избегать моего прямого взгляда.
— Я просто... хочу понять, — произнёс он своим привычным монотонным голосом. Он снова отвёл глаза в сторону. — Твои... чувства.
Он пробормотал это с такой трогательной, искренней и невинной простотой, словно маленький ребёнок, искренне пытающийся осознать сложный и незнакомый ему мир. Я чувствовала, как от этой неожиданной картины мгновенно вспыхнули мои собственные щёки. На мгновение замявшись, я сама стыдливо отвернулась к окну, ощущая, как моё сердце в груди совершило ощутимый кувырок и забилось в рваном, ускоренном ритме. Боже мой... И как вообще объяснить ему то, что происходит у меня в душе, если он всё равно оценивает мир исключительно через умозаключение?
— Я чувствую себя так... будто я попала в небытие, — тихо заговорила я, обнимая себя за локти и глядя на то, как стекают по стеклу тяжёлые капли дождя. — Куда бы я ни смотрела, вокруг меня одна неприглядная пустота и непроглядная тьма. В ней нет абсолютно ничего. Я осталась совершенно одна в этой темноте... Но при этом меня накрывают все негативные эмоции разом. И они просто медленно сжигают меня изнутри и сводят с ума.
Я повернула голову и посмотрела на Рюдзаки, выжидая его реакции.
— Мне бы крайне не понравилось оказаться в таком месте с вероятностью в 99%, — пробормотал Эл.
Он поднёс руку к голове, лениво почесал висок и всеми силами старался не встречаться со мной взглядом, уставившись на собственную босую ногу. Я на секунду застыла, а внутри всё сжалось. Он... он что, правда понял меня только что?
Иначе он бы ни за что не произнёс подобного. Эл не просто выслушал сухой набор слов — он действительно попытался смоделировать это состояние, примерил его на себя и с точностью выдал результат: ему там тоже было бы невыносимо. И тут меня внезапно осенило. С чего вообще у этого хладнокровного, эмоционально закрытого человека проснулось такое непреодолимое желание научиться понимать чужие чувства? Неужели... неужели все эти наши долгие разговоры об эмоциях, человеческих слабостях и душе наконец-то разбудили в нём искренний, живой интерес к тому, что раньше казалось ему бессмысленным шумом?
— Вот видишь... А ты ещё совсем недавно говорил, что тебе абсолютно всё равно, если ты умрёшь, — сказала я, изо всех сил сдерживая подступившие к глазам горячие слёзы и горько усмехнувшись. — Но ведь после смерти нет ничего. Там ожидает ровно такое же небытие.
Эл медленно поднёс указательный палец к губам, легонько прикусил его ногтем и надолго замер, неподвижно всматриваясь в пространство перед собой.
— Звучит... действительно не очень хорошо, — тихо, почти шёпотом резюмировал он, погружаясь в глубокие раздумья.
Нет, он всё-таки не совсем понял. Мой мозг моментально охладил пыл: а на что я вообще надеялась? Что смогу вот так легко, за пару диалогов, научить человека с абсолютно другим устройством психики чувствовать и сопереживать на человеческом уровне? Но ведь ещё недавно Рюдзаки с гордостью заявлял, что его волнуют только цифры, логика и ход расследования, а сейчас... он хотя бы пытается. Он старается слушать.
И в этот момент плотину окончательно прорвало. Я даже не заметила, как первые горячие слёзы одна за другой покатились по щекам. На мои плечи навалилось слишком многое... Сдерживать этот тёмный поток внутри себя было уже выше моих сил. Чтобы Эл ни в коем случае не увидел моей слабости и этих предательских слёз, я решилась на абсолютно сумасшедший шаг. Сделав быстрый шаг вперёд, я сократила остаток дистанции и крепко, изо всех сил обняла его за плечи, уткнувшись лицом прямо в его свободную кофту на груди.
Парень от такой неожиданности на пару секунд буквально окаменел. Он стоял в полном шоке, подняв руки в воздух и совершенно не понимая, куда себя деть и что делать с плачущей девушкой, которая сжала его в объятиях. Но затем... после короткой, звенящей паузы, я почувствовала, как его длинные бледные руки несмело и плавно опустились на мою спину, прижимая меня в ответ.
— Прости меня, Рюдзаки... — глухо, прямо ему в грудь прошептала я, глотая слёзы. — Пожалуйста. Мне просто... мне это было жизненно необходимо именно сейчас.
— А... Э-э... Да, конечно, — едва слышно, слегка заикаясь, ответил он смущённым тоном.
Прижавшись к нему так близко, я четко услышала, как отчаянно и быстро бьётся его сердце под тканью кофты. Я закрыла глаза и просто позволила себе на несколько мгновений раствориться в этом моменте. И именно в эту секунду меня накрыло окончательное, неоспоримое осознание: я его полюбила.
Мне потребовалось столько времени, переживаний и внутренних терзаний, чтобы наконец честно признаться в этом хотя бы самой себе. Каждый раз, когда мои мысли возвращались к нему, внутри всё сжималось в узел. Каждый раз, когда его немигающий тёмный взгляд останавливался на мне, я начисто теряла способность здраво мыслить. От его случайных, невесомых касаний моё тело дрожало, точно хрупкий лепесток на штормовом ветру. А когда он с нелепой, но искренней заботой протягивал мне очередную конфету или кусочек пирожного, я радовалась как маленькая девчонка.
В его объятиях мне вдруг стало невероятно легко. Я всегда верила в то, что искреннее человеческое объятие — это лучшее лекарство от любой боли. И сейчас, стоя посреди холодной оперативной комнаты Токийского штаба, прижавшись к самому странному и гениальному детективу в мире, я впервые за всё последнее время — ощутила долгожданное, умиротворяющее спокойствие. В голове оставался только один, самый сложный вопрос: как именно и когда мне признаться ему в своих чувствах?
Шанс на то, что мои эмоции хоть в какой-то мере взаимны, стремился к нулю. Эл живет логикой, а не сердцем. Но с другой стороны... что я вообще теряю? Голову мне за признание никто не отрубит. Если он отвергнет меня, я хотя бы буду знать жестокую правду и перестану мучить себя иллюзиями и пустыми надеждами. Конечно, потом будет безумно стыдно смотреть ему в глаза и продолжать вести расследование бок о бок... Но об этом явно рановато думать. Сейчас был только дождь за окном, гул серверов и стук его сердца под моей ладонью.
Комментарии