Ты умрёшь через мгновение | L&ОЖП | Тетрадь Смерти

Прошло время...

Гибель Киеми Такады прочертила жирную черту между прошлым и настоящим, навсегда изменив Лайта. Убийство оставило на нем глубокий след: парень окончательно закрылся в себе, превратившись в молчаливую тень самого себя. Всё чаще и чаще он проводил время в четырех стенах своей комнаты, отгородившись от всего мира плотно запертой дверью.

Я отчаянно пыталась до него достучаться. Днями напролет я обрывала ему телефон, строчила длинные полны поддержки сообщения, но в ответ видела лишь гнетущую тишину. Лайт ответил мне всего один-единственный раз, сухо и коротко написав, что ему сейчас слишком тяжело и нужно время, чтобы прийти в себя. Моё сердце разрывалось от боли. Конечно, я безумно хотела быть рядом с ним в этот темный период, держать его за руку, разделять это горе, но если ему действительно было легче справляться с потерей в абсолютном одиночестве — я не в праве была эгоистично настаивать на своём и навязываться.

За это время, пролетевшее как в тумане, мы успели официально выпуститься из старшей школы. Я буквально жила за учебниками и сдала финальные экзамены на феноменально высшие баллы. Но даже этого не хватило для абсолютного триумфа — в итоговом рейтинге я оказалась лишь второй, сразу после Лайта, который даже в состоянии «глубокой скорби» умудрился сдать всё безупречно.

Когда мама увидела результаты, она пришла в дикую ярость. Ее лицо перекосилось от злости, и она тут же, не колеблясь, приняла абсурдное решение: я не буду учиться в престижном университете Тоо вместе с Лайтом. Мама была глубоко, фанатично убеждена, что Ягами попросту «душит» мой потенциал своим присутствием. По ее логике, если бы не Лайт, я бы всегда занимала только первые места, а значит, в другом университете у меня будет гораздо больше шансов наконец-то стать лучшей и тешить ее самолюбие. Логике моей матери можно было только позавидовать.

Но мне, будучи абсолютно безработной, только-только выпустившейся из школы девчонкой, не оставалось ничего другого, кроме как безмолвно соглашаться на ее условия. Папа погряз в крупных долгах, он едва сводил концы с концами и физически не смог бы вытянуть оплату моего высшего образования. Почувствовав эту безграничную власть надо мной, мама не упустила подвернувшийся шанс полностью подчинить меня своей воле и тотально проконтролировать каждый мой шаг.

Я помню, как задыхалась от слез, когда только узнала, что нас с Лайтом насильно разделяют по разным учебным заведениям. Мой мир рушился. Но Лайт, узнав об этом, проявил неожиданную чуткость. Он мягко успокоил меня, напоминая, что корпуса наших университетов находятся буквально в паре кварталов друг от друга, а значит, мы всё равно сможем видеться едва ли не каждый день. Это была хоть какая-то, но всё же хорошая новость.

Однако вскоре меня ждал новый, куда более болезненный удар по самолюбию. До меня дошли слухи, что Лайта официально приняли в секретную команду расследования L. Узнав об этом, я долго сидела в своей комнате в полном недоумении, тупо уставившись в стену, пока Сайто хрустел очередным яблоком. Почему только он? Почему L выбрал исключительно Лайта? Неужели я действительно настолько нехороша? Неужели величайший детектив мира, изучив нас, решил, что я слишком глупа и бесполезна для его уровня? Признаться честно, мне было невероятно и до слез обидно. Из нас двоих именно я всем сердцем рвалась в это расследование, готовая рискнуть всем, чтобы поймать Киру и остановить этот безумный конвейер смертей. Я горела этим делом. Но жизнь в очередной раз цинично повернулась ко мне спиной, оставив меня за бортом большой игры, пока Лайт снова получал все лавры.

Я стояла у подножия массивной гранитной лестницы, ведущей к главному корпусу Киотского университета. Его величественные, старинные стены, манили к себе. Это был мой первый в жизни по-настоящему серьезный вступительный экзамен, и внутри меня всё буквально кричало от ужаса перед возможным провалом. Если я не сдам, если я не займу первое место — мамины нотации превратятся в настоящий ад, а двери в мое будущее захлопнутся навсегда.

Судорожно сжав лямки рюкзака, я сделала первый шаг и начала медленно подниматься по широким ступеням. Мои пальцы, вцепившиеся в плотную ткань, побелели от напряжения. Вокруг меня, шумно переговариваясь или, наоборот, погрузившись в гробовое молчание, плотным потоком двигались десятки, сотни таких же абитуриентов. Молодые парни и девушки в строгих школьных формах разных префектур то и дело поправляли воротнички, судорожно перелистывали помятые конспекты на ходу. Сайто, слава богу, остался ошиваться где-то на крыше, мне не хотелось сейчас слушать болтовню.

Людской поток плавно увлек меня внутрь здания, через высокие дубовые двери, прямиком в колоссальный, залитый ровным светом лекционный зал. Помещение поражало масштабами: амфитеатром расходящиеся ряды, высокие потолки и бесконечные, строго выстроенные по линейке одиночные парты. На каждой из них уже лежал индивидуальный номер. Сердце забилось где-то в районе горла, оглушая меня своим частым стуком. Я двинулась по проходу между рядами, сверяя цифры на своем бланке с табличками на столах. Мои туфли тихо, но отчетливо поскрипывали по натертому до блеска линолеуму. Наконец я нашла свое место. С облегчением, смешанным с новой волной паники, я опустилась на жесткий деревянный стул, аккуратно выложила на край парты пару заточенных карандашей, ластик и замерла, пытаясь унять дрожь в коленях.

В зале постепенно воцарилась звенящая тишина. Сотни глаз устремились на невысокий подиум в центре аудитории. Шаги главного экзаменатора — пожилого мужчины в безупречно отглаженном темно-сером костюме и со строгими, пронзительными глазами за стеклами тонких очков — прозвучали в этой тишине как удары метронома. Он подошел к массивной трибуне, положил на нее стопку запечатанных бланков и, окинув аудиторию ледяным, оценивающим взглядом, заговорил:

— Доброе утро, уважаемые абитуриенты. Рад приветствовать вас в стенах Киотского университета. Сегодня — день, который определит, достойны ли вы стать частью нашей академической семьи, или же ваши амбиции не соответствуют строгим стандартам этого заведения. Перед вами лежат экзаменационные пакеты. До официального сигнала вскрывать их категорически запрещено. У вас будет ровно сто двадцать минут на выполнение всех блоков заданий. — экзаменатор сделал паузу, поправил очки и сурово нахмурился, отчего морщины на его лбу стали еще глубже. — А теперь о правилах, которые не имеют исключений. Любая попытка списывания, использование скрытых шпаргалок, мобильных телефонов, беспроводных наушников или просто малейший поворот головы в сторону соседа будут расцениваться как грубейшее нарушение. Штрафные санкции последуют незамедлительно. Нарушитель будет удален из аудитории без права повторной апелляции или пересдачи в этом году. Мы ценим честность и чистый интеллект. Надеяться вам не на кого — здесь только вы и ваши знания. Внимательно проверяйте бланки ответов, следите за временем на часах над трибуной. Напоминаю: исправления в финальном листе не допускаются. Пожалуйста, приготовьте свои регистрационные карты и заполните личные данные на титульном листе. Желаю вам продемонстрировать всё, на что вы способны. Время пошло. Вскройте пакеты.

Шорох вскрываемых конвертов и сухой скрип сотен карандашей мгновенно заполнили пространство вокруг. Я сделала глубокий вдох, пытаясь заставить свои дрожащие пальцы подчиниться, и перевернула первый лист с заданиями. Сложнейшие задачи поплыли перед глазами, но я заставила себя сосредоточиться, вчитываясь в мелкий шрифт.

Прошло около двадцати минут. В аудитории стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как мерно тикают огромные круглые часы над трибуной. Вдруг монотонный ритм работы был нарушен. Пожилой экзаменатор, до этого медленно прохаживавшийся вдоль подиума, резко замер. Его брови взлетели вверх, а лицо исказилось от глубокого возмущения. Навострив взгляд куда-то вглубь аудитории, прямо в направлении моих рядов, он тяжело и громко зашагал по проходу. Кабмины его туфель со стуком ударялись о линолеум, заставляя некоторых абитуриентов испуганно вздрагивать.

— Молодой человек! Да-да, вы! — повысив голос, строго заговорил мужчина, чеканя каждое слово. — Что это за непозволительное поведение? На государственном вступительном экзамене категорически нельзя так сидеть! Извольте немедленно опустить ноги и принять подобающую позу, иначе я буду вынужден составить протокол о нарушении дисциплины!

От этого громогласного замечания по залу прокатился тихий шепот. Десятки абитуриентов, обрадовавшись законному поводу отвлечься от тестов, начали оборачиваться назад. Поддавшись общему любопытству, я лишь бросила взгляд через плечо на парту, стоявшую через еще одну парту. То, что я увидела, заставило меня на секунду забыть, как дышать.

На стуле восседал невероятно странный парень. Вместо того чтобы нормально сидеть, он полностью забрался на сиденье с ногами, поджав колени к самому подбородку и обхватив их длинными, бледными руками. На нем были простые, помятые синие джинсы и явно великоватая белая кофта с длинными рукавами, которая мешком свисала с его худощавого, почти истощенного тела. Парень был дико взъерошен: абсолютно черные волосы торчали во все стороны колючим каскадом, частично закрывая лоб. Но сильнее всего поражало его лицо — мертвенно-бледное, осунувшееся, с огромными темными синяками под глазами, словно он не спал несколько недель.

Несмотря на грозные тирады приближающегося экзаменатора, этот парень даже не шелохнулся. Его большие, антрацитово-черные глаза без единого блика были пристально прикованы... прямо ко мне. Он смотрел на меня в упор, не мигая, с каким-то пугающим, глубоким аналитическим интересом, лениво покусывая ноготь большого пальца. В его взгляде не было враждебности, но от этой пронзительной черноты у меня по коже пробежали ледяные мурашки. Кто это? Почему он так смотрит? Я где-то его видела?

Экзаменатор уже подошел вплотную к его парте, начиная сверлить странного юношу грозным взглядом, но тот лишь лениво и плавно, словно на шарнирах, слегка наклонил голову набок, так и не опустив ног и не сводя с меня своего гипнотизирующего взора.

Внутренний голос панически завопил, что я теряю драгоценные минуты и привлекаю лишнее внимание. Резко я развернулась обратно к своей парте, утыкаясь лицом в экзаменационный лист. Щеки опалило жаром. Мое сердце колотилось как сумасшедшее, а спиной я продолжала физически ощущать этот тяжелый, сверлящий взгляд незнакомца.

Финальный звонок, возвестивший об окончании экзамена, прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я с выдохом отложила исписанный карандаш, чувствуя, как затекшие пальцы правой руки едва разгибаются от напряжения. По залу пронесся дружный, тяжелый вздох сотен абитуриентов. Члены приемной комиссии начали стремительно ходить между рядами, с шелестом собирать заполненные бланки. Тот странный парень позади меня сдал свою работу одним из первых — я уловила боковым зрением, как бледная рука небрежно протянула лист наблюдателю. К моменту, когда забрали мою тетрадь, его стула уже не было слышно.

Я медленно поднялась, закинула рюкзак на одно плечо и вместе с гудящей, наводнившей проходы толпой двинулась к выходу. Голова раскалывалась от обилия юридических терминов. На выходе из душного лекционного зала прохладный коридор встретил нас эхом сотен голосов. Все наперебой обсуждали сложность третьего блока вопросов, но я шла молча, мечтая только об одном — поскорее добраться до дома, запереться в комнате и поговорить спокойно с Сайто, чтобы излить ему душу.

Поток уставших студентов плавно вынес меня через высокие дубовые двери главного корпуса наружу. Солнце уже перевалило за полдень, но небо оставалось затянутым неплотной серой дымкой, из-за чего свет казался ровным и блеклым. Я подошла к краю массивной гранитной лестницы и начала медленно спускаться по широким ступеням, аккуратно лавируя между группами шумно радующихся подростков.

И тут, у самого подножия лестницы, прямо посреди тротуара, я снова увидела его. Незнакомец стоял ко мне спиной, слегка ссутулившись и засунув руки глубоко в карманы своих помятых и мешковатых синих джинсов. Его свободная белая кофта нелепо пузырилась на ветру, а жесткие черные волосы торчали во все стороны, делая его похожим на какого-то растрепанного дикого ворона. Он стоял абсолютно неподвижно, пропуская мимо себя спешащих людей, словно застывшая статуя посреди бушующего океана.

Я невольно замедлила шаг, замирая на третьей снизу ступеньке. Внутри меня снова завозился страх. Я крепче перехватила лямку рюкзака, намереваясь обойти его по широкой дуге и сделать вид, что ничего не было. Но стоило мне сделать следующий шаг, как парень резко обернулся всем корпусом на месте, словно у него на затылке были глаза.

Он уставился прямо на меня. Те же огромные, антрацитово-черные глаза без единого блика, окруженные глубокими, темными тенями от хронической бессонницы. Его бледное лицо не выражало абсолютно никаких эмоций — ни улыбки, ни злости, ни удивления. Он просто смотрел. Пристально, не мигая, проникая этим взглядом, казалось, под самую кожу, прямо в сердце. Ловким, ленивым движением он вытащил правую руку из кармана джинсов и поднес большой палец к губам, слегка прикусив ноготь, но так и не разорвал наш зрительный контакт.

Между нами было всего несколько метров. Толпа абитуриентов обтекала нас с двух сторон, как вода обтекает волнорез, но для него, казалось, в этот момент во всем Киото существовала только я. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой. Этот парень явно ждал здесь не результатов экзамена. Он ждал конкретно меня.

Незнакомец буравил меня своим безумным, взглядом еще несколько долгих, невыносимых секунд. Порыв резкого, прохладного ветра растрепал его и без того взлохмаченные черные волосы, но он даже не моргнул. Я буквально приросла к гранитной ступеньке, ожидая, что он сейчас сделает шаг навстречу или заговорит.

Но парень поступил иначе. Он вдруг резко, потеряв ко мне всякий интерес, опустил руку от губ, круто развернулся на пятках и своей странной, шаркающей, сутулой походкой направился к краю тротуара. Там, прямо у обочины, с включенным двигателем его уже поджидал роскошный черный представительский седан с наглухо тонированными стеклами. Задняя дверь автомобиля плавно распахнулась. Парень нырнул внутрь салона, скрываясь в дорогой темноте, и дверь с глухим щелчком захлопнулась. Машина тут же сорвалась с места, бесшумно и стремительно растворяясь в плотном потоке киотского транспорта. Я наконец-то смогла сделать глубокий вдох, чувствуя, как оцепенение медленно отпускает мои мышцы.

— Что это, черт возьми, сейчас было?.. — тихо прошептала я себе под нос, растерянно глядя вслед уехавшему автомобилю.

— О-хо-хо-хо! — над моим ухом раздался знакомый скрежет от которого я едва не подпрыгнула на месте.

Сайто, до этого незаметно висевший вниз головой прямо под козырьком университетской крыши, плавно соскользнул вниз. Он завис в полуметре от меня, закинув руки за голову и вальяжно покачивая своими длинными костлявыми ногами в воздухе. Его рот расплылся  ухмылке, а желтые глаза весело сощурились.

— Ну и умора! — бог смерти громко хрустнул невесть откуда взявшимся сочным яблоком, шумно чавкая прямо мне в ухо. — Этот бледный задохлик в помятых шмотках, который сидит на стуле как курица на насесте и пялится на тебя очень странный... Почему люди такие?

Я сердито покосилась на своего синигами, который вовсю забавлялся чудным поведением людей, и поспешно пошла вперед по улице, стараясь не привлекать внимания прохожих к своему уединенному «разговору с пустотой». Слова Сайто были как всегда циничными, но в одном он был прав: этот парень из Киотского университета явно не был обычным абитуриентом. И то, как он смотрел на меня, оставило внутри меня тревожный след, очень похожий на предчувствие новой, еще более опасной игры.

***

Прошло несколько томительных дней, наполненных бессонными ночами и бесконечными придирками мамы, которая ежедневно мерила шагами гостиную, молясь, чтобы её «неудачливая» дочь хотя бы в Киото заняла первое место. И вот этот день настал.

Я стояла в колоссальном, богато украшенном актовом зале Киотского университета. Высокие сводчатые потолки отражали гул сотен голосов — здесь собрались все те счастливчики, которые сумели преодолеть жесточайший отбор и подтвердить свой статус интеллектуальной элиты страны. Первокурсники в безупречных темных костюмах взволнованно переглядывались, кто-то поправлял галстук, кто-то судорожно сжимал в руках буклеты университета. Я стояла чуть поодаль, в среднем ряду, чувствуя, как внутри ворочается долгожданное торжество. Я сделала это. Я поступила.

Гул в зале мгновенно стих, когда к массивной деревянной трибуне, украшенной золотым гербом университета, неторопливо вышел ректор — представительный мужчина с идеальной сединой на висках. Он поправил микрофон, который отозвался коротким глухим эхом, и окинул притихший зал строгим и гордым взглядом.

— Добрый день, дорогие первокурсники, — его глубокий, поставленный баритон разнесся по всем углам помещения. — Поздравляю вас с успешным прохождением испытаний. В этом году конкурс был суров как никогда, но лучшие из лучших сейчас находятся в этом зале. По многолетней традиции нашего университета, право произнести торжественную вступительную клятву первокурсников предоставляется студенту, набравшему абсолютный, стопроцентный балл на экзаменах. В этом году у нас сразу два триумфатора, разделивших первое место.

Ректор развернул плотный лист бумаги, и мое сердце пропустило удар, заколотившись где-то в горле.

— Приглашаю на сцену: Мэй Ватанабэ… — провозгласил он.

По залу прокатилась волна оглушительных аплодисментов. Я замерла на долю секунды, шумно выдохнула, пытаясь унять внезапно накатившую дрожь в коленях, и сделала шаг вперед из своего ряда. Да! Я оказалась лучшей! Мама умоется собственными слезами злости — я взяла высший балл! Но радость тут же смешалась с недоумением, когда ректор продолжил, перекрывая овации:

— …и Рьюга Хидеки!

Мои ноги словно приросли к полу. Рьюга Хидеки? Известное имя поп-айдола, заполонившего все плакаты Токио, прозвучало в этих стенах максимально нелепо. Я начала медленно спускаться по широкому проходу амфитеатра вниз, к ярко освещенной сцене, и чисто инстинктивно обернулась назад, чтобы посмотреть на своего «напарника» по триумфу.

По проходу, чуть позади меня, шел он. Снова этот парень. Он двигался своей странной, небрежной и шаркающей походкой. Его плечи были неестественно ссутулены, руки глубоко засунуты в карманы строгих брюк, которые смотрелись на его худощавой фигуре так, словно он надел их с чужого плеча. Его жесткие, абсолютно черные волосы всё так же торчали во все стороны. Он не смотрел на аплодирующий зал. Его огромные, темные и лишенные бликов глаза из-под растрепанной челки были прикованы исключительно к моей спине.

— Рьюга Хидеки? Серьезно?! — прямо над моим ухом раздался резкий, хриплый скрежет, переросший в оглушительный, издевательский хохот.

Сайто, невидимый для окружающих, кувыркался в воздухе прямо над головами ничего не подозревающих профессоров на сцене. Бог смерти согнулся пополам, держась длинными костлявыми руками за свой тощий живот, и его желтые глаза едва не вываливались из орбит от веселья.

— Забавный, — успокоился Сайто.

Я изо всех сил стиснула зубы, чтобы не прикрикнуть на хохочущего синигами, и заставила себя смотреть только вперед, на приближающуюся трибуну. Рьюга Хидеки… Фальшивое, наспех придуманное имя. Этот парень явно вел какую-то скрытую от чужих глаз игру. Я подошла к широкой дубовой трибуне, на которой были установлены два хромированных микрофона. Следом за мной, отставая буквально на два шага, на подиум поднялся этот странный парень. Из-за его шаркающей, сутулой походки казалось, что он едва переставляет ноги, но двигался он на удивление плавно. Мы синхронно остановились у судейского стола. Вблизи он выглядел еще более изможденным: синева под его глазами казалась угольно-черной на фоне мертвенно-бледной кожи.

На секунду в зале повисла неловкая пауза, никто из нас не решался начать первым. Я скользнула по нему быстрым взглядом, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Парень уловил мой жест. Он медленно, словно на шарнирах, повернул ко мне голову. Его огромные, пустые глаза без единого блика встретились с моими. Не говоря ни слова и не меняя каменного выражения лица, он едва заметно качнул подбородком в сторону микрофона и сделал крошечный шаг назад, всем своим видом давая понять: «Твой ход. Ты первая».

У меня не было времени раздумывать над его странными манерами. Придвинув к себе раскрытую папку, я расправила плечи и заговорила. Мой голос, усиленный мощными динамиками, поначалу слегка дрогнул, но быстро набрал уверенность, разносясь над притихшей аудиторией. Я говорила о чести учиться в этих стенах, об ответственности, которая ложится на наши плечи, и о том, что усердный труд всегда приводит к истине. Каждое мое слово было выверено, а зал слушал, затаив дыхание. Позади меня Сайто продолжал беззвучно витать под потолком, строя рожи профессорам, но я упрямо держала концентрацию.

Когда моя часть речи подошла к концу, зал снова взорвался аплодисментами. Я отступила на полшага, вежливо кивнув ректору, и уступила место у микрофона своему странному напарнику.

Рьюга Хидеки... или как там его звали на самом деле, плавно скользнул к трибуне. Он не стал поправлять микрофон под свой рост, а просто еще сильнее ссутулился, практически нависая над ним. Из кармана брюк он достал сложенный вдвое лист бумаги с текстом выступления. Я замерла рядом, и мой взгляд инстинктивно упал на его руки. То, как он держал этот злосчастный листок, мгновенно приковало мое внимание. Вместо того чтобы взять бумагу нормально, всей ладонью, этот парень держал ее исключительно кончиками двух пальцев большим и указательным, при этом высоко задрав остальную кисть, словно брезговал прикасаться к листу или панически боялся оставить на нем свои отпечатки.

Когда он заговорил, его голос оказался на удивление тихим и монотонным, но в нем чувствовалась абсолютная уверенность. Он читал текст, совершенно не глядя в зал, а его свободная рука медленно поднялась к лицу, и он снова привычно вонзил зубы в ноготь большого пальца. Я стояла в метре от него, не в силах оторвать взгляд от его неестественной, вычурной манеры держать листок. Этот жест, эта манера сидеть, этот взгляд… В моей голове с бешеной скоростью начали крутиться шестеренки. Обычные люди так себя не ведут. Так себя ведут те, кто привык просчитывать каждый микроскопический шаг.

После окончания официальной части церемонии в актовом зале начался невообразимый сумбур. Профессора обменивались любезностями, первокурсники толпились у подиума, а я постаралась как можно незаметнее выскользнуть из этого шумного улья. Мысли в моей голове путались, сменяя друг друга с бешеной скоростью. На ходу застегивая пуговицу легкого пальто, я быстрыми шагами пересекла прохладный холл и толкнула тяжелые дубовые двери, выходя на свежий воздух.

Я начала медленно спускаться по широкой гранитной лестнице. День разгулялся, дымка рассеялась, и яркие лучи солнца заставили меня слегка сощуриться. И тут, у самого подножия ступенек, я резко затормозила. Мои туфли глухо стукнули о камень.

Он снова стоял там. Точно в такой же позе, как и в день экзамена: ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы брюк, спиной ко мне. Его растрепанные черные волосы слегка шевелил легкий ветерок. Он словно ждал, когда я спущусь. На этот раз черного седана поблизости не было, он был один. Внутри меня вскипело упрямство, смешанное с нарастающим раздражением. Хватит с меня этих недомолвок и таинственных гляделок! Набрав в легкие побольше воздуха, я решительно преодолела оставшиеся ступеньки, подошла к нему почти вплотную и остановилась в паре шагов.

— Эй, — громко и прямо обратилась я к его спине, скрестив руки на груди. — Может, объяснишь наконец, почему ты постоянно преследуешь меня?

Парень не вздрогнул. Он медленно, плавно развернулся ко мне всем корпусом, по-прежнему держа руки в карманах. Его огромные, пустые антрацитовые глаза уставились на меня из-под косой челки. На мгновение он замер, уходя в себя. Рьюга смешно поднял правую руку, коснулся большим пальцем нижней губы и слегка прикусил ноготь, полностью погрузившись в какие-то свои, недоступные мне вычисления.

— Мэй Ватанабэ… — его шуршащий, монотонный голос прозвучал тихо, — Он наклонил голову набок под углом ровно в сорок пять градусов. — Я анализирую твое поведение.

— Ну и зачем тебе это? — усмехнулась я.

Он сделал два коротких, шаркающих шага вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. Его бледное лицо оказалось совсем близко, и я отчетливо увидела глубокие черные тени под его глазами.

— На самом деле, — так же тихо, без единой эмоции продолжил он, глядя мне прямо в душу, — L это я...

Мир вокруг меня буквально раскололся на части. Все мои обиды, всё мое недоумение из-за того, что в команду взяли только Лайта, все ночи, проведенные за расследованиями — всё это в одну секунду вспыхнуло во мне ослепительным, безумным фейерверком. L?! Этот бледный, растрепанный парниша, и есть тот самый гений, мой кумир, перед которым я преклонялась?! Я резко отшагнула от него на шаг назад и выставила вперед ладонь, как регулировщик на перекрестке.

— Так, стоп. L, подожди-ка секунду. Замри и не двигайся, — серьезным и приказным тоном выдохнула я.

Детектив от такой команды завис. Его брови взлетели вверх, а руки так и остались нелепо торчать в карманах брюк. Он послушно замер на месте, превратившись в бледное изваяние, и удивленно уставился на меня своими антрацитовыми глазами-блюдцами. В его гениальном мозгу в этот момент явно происходил экстренный перезапуск системы, не готовой к такому повороту.

Я залезла рукой в глубокий карман своего пальто. Пальцы нащупали сложенный вчетверо плотный листок бумаги. Слегка согнув колени для устойчивости, я аккуратно развернула его, разгладила ладонью и резким, торжественным жестом подняла руку, выставив рисунок прямо перед лицом L — так, чтобы он оказался на одном уровне с его физиономией.

— Вот! — победоносно объявила я.

L слегка отпрянул назад, смешно сощурив глаза, чтобы сфокусировать зрение на бумаге. На листке красовался мой детальный рисунок, сделанный углем и карандашом сразу после той знаменитой интерпол-трансляции Линда Л. Тейлора. На бумаге был изображен статный, невероятно пафосный мужчина в шикарном дорогом смокинге, с идеально уложенными гелем волосами, мужественным подбородком и загадочным, пронзительным взглядом спецагента в стиле Джеймса Бонда.

Я перевела взгляд с рисунка на реального L — сутулого, взлохмаченного, в помятых джинсах, который сейчас стоял передо мной, продолжая жевать свой ноготь и выглядел так, словно его только что заставили проснуться после трехнедельной спячки.

— Я рисовала это по горячим следам, — доверительно и с легким вздохом сообщила я, переводя взгляд с идеального спецагента на бумаге на реального детектива перед собой. — Ну это ты.

L несколько секунд переводил взгляд с пафосного красавца в смокинге на меня. Его нижняя губа чуть выпятилась. Он медленно опустил руку от лица, подошел еще на полшага ближе и, брезгливо схватив листок двумя пальцами за самый краешек, притянул его к самому носу.

— Хм-м... — монотонно прошелестел он, внимательно изучая рисунок. — Анатомически этот мужчина сложен правильно. Однако вероятность того, что я когда-либо надену галстук, составляет ноль целых, три десятых процента. Он давит на шею и снижает мои дедуктивные способности примерно на семь процентов.

— А-а-а-а-а!!! — и тут я просто взорвалась на месте, начисто позабыв о приличиях, об университете и о толпе студентов позади.

Сорвавшись на восторженный, оглушительный визг, я импульсивно подалась вперед и со всего размаху прыгнула на него, намертво обнимая за шею. Я вцепилась в его мешковатую кофту, прижимаясь к нему от переполнявшего меня счастья, и от избытка эмоций буквально повисла на нем, весело и задорно болтая одной ногой в воздухе.

— О боже! Это ты! Ты настоящий! Я знала, я верила, что встречу тебя! — тараторила я, пища ему прямо в ухо.

L от такой беспрецедентной атаки полностью оцепенел. Его тело мгновенно превратилось в неподвижный манекен. Он стоял, нелепо растопырив руки в стороны, не зная, куда их деть, а его и без того огромные глаза округлились до размеров чайных блюдец. Над нашими головами Сайто, который до этого дремал на фонарном столбе, едва не свалился вниз от неожиданности. Бог смерти схватился за голову своими костлявыми лапищами и беззвучно затрясся в диком, конвульсивном экстазе, наблюдая за тем, как первокурсница Киотского университета тискает самого засекреченного человека на планете. Я отстранилась, мои щеки горели от восторга, а дыхание перехватило. Я поправила сбившийся рюкзак и преданно посмотрела на своего кумира, ожидая от него хоть какой-то ответной реакции.

Детектив медленно, словно проверяя, все ли его суставы целы после моих объятий, опустил растопыренные руки. Он пару раз моргнул, возвращая лицу прежнюю невозмутимость, и снова ссутулился, пряча ладони глубоко в карманы брюк. Он переступил с ноги на ногу своей странной, шаркающей походкой и чуть наклонил голову набок, уставившись на меня своими бездонными черными глазами.

— Ватанабэ сан, — монотонно, без единой эмоции прошелестел он, снова поднося большой палец к губам и слегка прикусывая ноготь. — Должен признаться, твоя реакция… весьма нетипична. Вероятность того, что обычный человек отреагирует на мое признание физическим контактом такой интенсивности, составляла менее полутора процентов.

— Ну извини! — я весело развела руками, не в силах сдержать широкую улыбку. — Просто ты мой кумир после той трансляции! Я так мечтала помочь тебе поймать Киру!

L замолчал. Его взгляд стал еще более тяжелым, глубоким и проницательным. Он словно сканировал меня, подмечая каждое микродвижение.

— Именно это меня и беспокоит, — тихо, вкрадчиво произнес он, делая ко мне крошечный шаг. — Вероятность того, что ты и есть Кира, либо его прямая сообщница, мгновенно возрастает до тридцати пяти процентов.

Я замерла. В воздухе между нами повисло напряжение. Он подозревал меня. Величайший детектив мира только что прямо в лицо обвинил меня в том, что я — самый разыскиваемый серийный убийца на планете. А затем… я просто не выдержала. Короткий смешок вырвался из моей груди, и уже через мгновение я залилась звонким смехом, от которого затряслись плечи. Я запрокинула голову к небу, хватаясь рукой за живот. Это было настолько нелепо, настолько абсурдно и комично, что сдерживаться было физически невозможно.

— Я?! Кира?! — сквозь смех и слезы выдавила я, указывая на себя пальцем. — О боже, L! Ты серьезно?! Да во мне росту метр с кепкой, я вступительные экзамены сдавала со сжатыми от страха зубами! Какая из меня Кира?!

Сайто, который все это время парил чуть выше, рухнул на колени прямо в воздухе и беззвучно забился в конвульсиях от хохота, указывая своими длинными костлявыми пальцами то на меня, то на L.

Детектив же никак не отреагировал на мой смех. Он продолжал стоять, уставившись на меня своим пугающим, немигающим взглядом совиных глаз, и лишь сильнее вонзил зубы в собственный ноготь, продолжая вычислять в уме мои мотивы.

Я уверенно сделала шаг вперед, проходя мимо L, и направилась вдоль тихой университетской аллеи. Детектив не остался стоять на месте, он плавно, почти бесшумно пристроился рядом, ссутулившись еще сильнее и засунув руки глубоко в карманы брюк. Он шел своей странной, шаркающей походкой, едва не волоча ноги по асфальту, но при этом умудрялся не отставать от меня ни на шаг. Прохожие студенты удивленно оборачивались на нашу странную пару, но L, казалось, полностью абстрагировался от внешнего мира.

— Мэй Ватанабэ, — нарушил молчание его монотонный голос. Он даже на ходу умудрялся покусывать ноготь большого пальца, глядя куда-то себе под ноги. — Это была шутка, ха.

— Несмешная шутка, хы, — посмотрела я на него.

Он на секунду остановился, заставив и меня замереть под раскидистой кроной старого клена, и повернул ко мне свое бледное лицо с глубокими тенями под глазами.

— В закрытой комнате без окон найден мертвый человек. Он висит на веревке, закрепленной на высоком потолке, до которого невозможно дотянуться. В комнате нет абсолютно никакой мебели: ни стульев, ни столов, ни лестниц. Дверь заперта изнутри на массивный засов. Единственное, что следователи обнаружили на полу прямо под ногами покойного — это большая лужа чистой воды. Официальное следствие зашло в тупик и констатировало мистическое убийство. Вопрос: как этот человек совершил самоубийство, и в чем кроется главная ошибка следователей?

L замолчал, уставившись на меня своими огромными глазами. Он что проверяет меня? Ну ок. Он явно ждал, что я начну перебирать банальные версии о потайных ходах или сообщниках, как это делает большинство людей. Я на секунду задумалась, мысленно выстраивая картину происшествия. Закрытая комната… пустой пол… лужа воды… Высокий потолок. Шестеренки в моей голове закрутились, связывая физические свойства предметов и психологию невнимательных следователей. Спустя полминуты на моем лице появилась уверенная улыбка.

— Всё очень просто, L, — спокойно начала я, заставив его чуть заметно приподнять бровь. — Человек принес в комнату огромный блок льда. Он взобрался на него, закрепил веревку на потолке, накинул петлю на шею и стал ждать. Лед растаял, превратившись в ту самую лужу воды, и человек погиб от удушения. — Я сделала короткую паузу, хитро прищурившись: — Следователи искали следы человека, а нужно было учитывать законы термодинамики и фактор времени. Изменилось агрегатное состояние улики, и это ослепило их дедукцию.

L замер. Он медленно опустил руку от лица и выпрямился чуть сильнее обычного, хотя его плечи всё равно оставались согнутыми. Его пустые глаза на мгновение расширились, отразив секундное, но искреннее удивление. Он оценивающе осмотрел меня с ног до головы, словно заново пересчитывая в уме мои проценты.

— Идеально, — прошелестел детектив, и в его голосе впервые промелькнула тень уважения. — Ты ответила менее чем за сорок секунд и сразу вскрыла подвох с изменением состояния предмета. Большинство кандидатов в полицию начинают утверждать, что веревку спустили сверху через вентиляцию. — Он снова засунул руки в карманы и сделал глубокий, едва слышный вздох. — Я задал тебе этот вопрос не ради забавы, Ватанабэ-сан. На бумаге твои баллы были безупречны, но мне нужно было лично, в режиме реального времени убедиться в твоих аналитических способностях и гибкости ума перед тем, как везти тебя в штаб. Теперь я вижу, что ты способна замечать детали, скрытые от обычных ищеек. Что ж… Вероятность того, что ты будешь полезна следствию, только что возросла до восьмидесяти процентов. Пойдем. Моя машина ждет за углом.