Элион

4 июля 1985 года. Четверг. 2 часа дня. Тимбер-Холлоу. Крыльцо дома Уэбб.

Жара висела над городом плотная, как мокрая простыня. Зои сидела на верхней ступеньке крыльца, вытянув ноги в кедах. Пальцы облепила пыльца скошенной травы, ветер ею не занимался — ветра вообще не было. Воздух дрожал над разогретым асфальтом Мейпл-стрит, и никто не гулял. Только собака мэра спала под пикапом через дорогу, высунув язык.

Из дома доносились голоса. Мать говорила быстро и резко, как ножом по стеклу, отец вставлял что-то глухо, будто забивал гвозди в пустую стену. Слов Зои не разбирала — да и не хотела. Она знала этот разговор наизусть. Деньги, работа, Марк.

Она потянула рукав толстовки вниз, на самый край запястья. Зимняя, серая, с вытертыми локтями. Ткань липла к коже, но Зои не закатывала рукава — иначе становилось видно браслет. Тонкий плетёный шнурок, когда-то синий, теперь почти белый. Марк носил такой же, пока не исчез три года назад. Зои нашла его в коробке с инструментами брата и надела, не снимая. Он не был волшебным. Ничего не изменилось. Но если снять — станет как-то... окончательно.

Где-то далеко, за домами, трещала петарда. Потом ещё одна. Город готовился к фейерверкам.

Внутри что-то хлопнуло — мать, видимо, бросила ложку в раковину. Зои встала, отряхнула джинсы и пошла вниз по ступенькам. Толстовку она не сняла.

---

Гараж дома Тёрнеров.

В гараже пахло канифолью и старым железом. Лео склонился над верстаком, заваленным платами, обрезками проводов и пустыми банками из-под кока-колы. В пальцах дымился паяльник, жало касалось контакта — тонкий белый дымок поднимался вверх, исчезая в лучах, пробивавшихся через пыльное окно. Он прищурился, проверил дорожку, выдохнул.

Из приоткрытой двери в дом доносился хриплый голос. Отец смотрел телевизор и говорил сам с собой — или с ведущим бейсбольного матча, но отвечал тот, конечно, только помехами. Иногда отец замолкал, и тогда становилось слышно, как бутылка стукается о подлокотник кресла.

Лео отложил паяльник и надел наушники. Большие, с поролоновыми амбушюрами, потрескавшимися от времени. Провод уходил в пустоту — к плееру, в котором не крутилась кассета. Он включал их без музыки. Просто чтобы звук снаружи становился приглушённым, словно доносился из-за толстой двери. Это не спасало, но отодвигало.

Руки у него были тонкие, с длинными пальцами, но с паяльником они обращались уверенно. Единственное, что он мог контролировать, — схемы. Всё остальное держалось на соплях и изоленте.

---

Чердак дома Сандерс.

Под коньком крыши воздух стоял горячий и неподвижный, будто его запечатали в банку. Мира сидела на старом матрасе, поджав ноги. Слуховое окошко было распахнуто, но сквозняка не давало. На коленях лежал потрёпанный блокнот в клетку.

Она рисовала. Грифель мягкого карандаша скользил по бумаге, вычерчивая длинные изогнутые ветви. Дерево росло не из земли, а словно из воздуха — корни закручивались спиралью, втягивались обратно в ствол. Листьев не было, вместо них на кончиках веток висели крошечные лампочки. Груши, вытянутые, без плафонов. Мира заштриховала одну из них, чтобы казалось, будто она светится тусклым жёлтым светом. Потом нарисовала ещё — три, пять, семь.

Рукава её рубашки были застёгнуты на все пуговицы, даже на манжетах. Жара не имела значения. Рубашка была мягкая, фланелевая, не по сезону. На левой руке, под тканью, тянулась нитка тонких шрамов — неглубоких, старых. Их никто не видел, кроме зеркала в ванной. Мира не собиралась это менять.

Она отложила карандаш, посмотрела на рисунок. Чего-то не хватало. Добавила провод, тянущийся от лампочки к лампочке, и слабо улыбнулась.

Снизу крикнула мать — что-то про обед. Мира закрыла блокнот и сунула его под матрас.

---

Мейпл-стрит, возле заброшенной автомастерской.

Пластиковые колёса трещали по асфальту, подпрыгивая на трещинах. Тим нёсся вдоль пустых домов, толкаясь левой ногой так часто, словно удирал от кого-то. Перед заброшенной автомастерской он резко развернулся, попытался сделать кикфлип — доска перевернулась, ударила его по голени, а сам он грохнулся на колено. Кровь сразу выступила на разодранной джинсе.

Он засмеялся громко, на всю улицу. Никто не выглянул.

— Дерьмовый трюк, Тёрнер! — крикнул он в никуда, вскочил и снова запрыгнул на скейт.

Сердце колотилось. Внутри было пусто, но громко. Эта пустота требовала движения, шума, ударов. Остановишься — начнёт болеть. Поэтому Тим почти не останавливался. Носился по городу, орал песни Motorhead под гитару, которой у него не было, цеплялся к прохожим, воровал пиво из кулера собственного отца и врал, что пробовал что-то покруче. Он заполнял эфир вокруг себя треском, как испорченный радиоприёмник.

Сейчас колено саднило, штанина промокла. Тим наклонился, лизнул ладонь и протёр рану — скорее для вида. Поднял скейт, осмотрел сбитый нос доски.

— Ерунда, — сказал он себе и свистнул.

Из тени автомастерской вынырнул рыжий пёс, потрусил за ним. Тим прибавил скорости.

---

Вечер того же дня. Берег озера Крейтер.

Солнце уже село, но небо всё ещё висело оранжевой полосой над верхушками сосен. В низине за городом, у плоского берега озера, горел костёр. Пламя лизало сухие ветки, и дым уходил вверх, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли.

Зои пришла первой. Села на перевёрнутый ящик, всё в той же толстовке. Скоро из кустов вышел Лео, плеер на поясе, наушники на шее. Кивнул, сел на бревно.

Тим ворвался, как всегда, с шумом — скейт бросил в траву, заорал «Йо!», ударил ладонью по стволу сосны. Собака улеглась у его ног.

Последней подошла Мира. Бесшумно, будто кошка. Села на траву, обхватила колени руками. Блокнот с собой, но не открыла.

Сначала говорили мало. Смотрели на пламя, на то, как разлетаются искры. Потом кто-то завёл старую тему: «Скукотища». В Тимбер-Холлоу никогда ничего не происходило, кроме ярмарки в сентябре и фейерверков в День независимости. Фейерверки вот-вот должны были начаться над городом, но их далёкие залпы казались отсюда жалкими — хлопки и цветные точки.

— В прошлом году хоть торнадо рядом прошёл, — сказал Тим, отгрызая крышку от бутылки. — А сейчас что? Ни хрена.

Лео пожал плечами:

— Торнадо — это тоже не веселье.

— Да ладно, адреналин же! — Тим ткнул пальцем в разбитое колено. — Вот это я понимаю. Скука хуже боли.

Мира молчала, водила пальцем по песку, рисуя невидимые линии. Потом подняла голову:

— Слышали, говорят, в западном лесу что-то странное? Маяк лесников вчера всю ночь гудел, и свет видели.

— Спутник, — зевнул Лео.

— Метеорит, — вставила Зои негромко. — Я по радио слышала. Вроде осколок где-то там упал.

Тим загорелся сразу. Вскочил, чуть не опрокинув бутылку:

— В лес! Прямо сейчас. Чего сидеть? Пойдём найдём, пока копы не оцепили.

Зои взглянула на него:

— Сейчас ночь. Фейерверки, потом темнотища.

— Темнотища — самое то, — Тим уже натягивал кеды. — Представьте: космический камень, весь дымится. Принесём в школу — мы герои.

— Или в полицию загребут, — заметил Лео.

— Ты с нами, Лев? — Тим хлопнул его по плечу. — Собери мозги в кучу, бери свой глушитель и пошли.

Лео ничего не ответил, только посмотрел на Миру. Та пожала плечами и встала. Потом и Зои кивнула.

— Отлично! — Тим уже пятился к тропинке. — Я иду за фонарём. Встречаемся через час у старой бензоколонки.

Они начали расходиться — каждый в свою сторону. Костер оставили догорать, набросав в него мокрой травы. Дым повалил гуще, и на секунду показалось, будто по земле стелется туман.

Тим не оборачивался, но все слышали, как он, продираясь сквозь кусты, бормотал:

— Метеорит... чёртов метеорит. Вот это будет шоу.