Сто дней

Я падаю на кровать, и тело будто сразу становится чужим — тяжёлым, непослушным, как будто вся сила, что была во мне днём, вытекла вместе со слезами. В голове проносятся события сегодняшнего дня: слова директора, занесённый кулак, ледяной взгляд Демьяна, когда он сказал «Мы с тобой закончили»… И эти мои собственные крики, которые звучали так отчаянно, будто я пыталась заглушить ими всю свою прошлую боль.

— Чёрт побери, ну почему я такая слабачка? — шепчу в подушку, и слёзы снова подступают к глазам, горячие и злые.

— Не говори так, Амира, — раздаётся знакомый голос.

Я резко поднимаю голову. Ник снова появился — ни стука, ни предупреждения, просто возник посреди комнаты, как всегда.

— Ну сколько говорить: нужно стучаться! — со злостью швыряю в него подушку.

Ник ловко уклоняется и улыбается своей привычной, чуть виноватой улыбкой.

— Прости, вредная привычка.

— Это тебя не оправдывает! — я хватаю вторую подушку и швыряю её. И третью.

— Ай‑ай, ладно, ладно! В следующий раз постучусь.

— И только попробуй не сдержать слово, я перестану с тобой разговаривать!

— Да брось, не говори так. Я же твой ангел‑хранитель.

— Ангел‑хранитель, — я смотрю на него, и в этом взгляде столько горечи, что улыбка Ника тут же сползает. — Вот уж повезло мне с ангелом‑хранителем… Где ты был, когда я в тебе так нуждалась?

Ник виновато пожимает плечами, потирает затылок.

— Мне жаль. Знаю, это меня не оправдывает…

— Лучше бы я оставалась мёртвой, — вырывается у меня, и я тут же жалею об этих словах. Они звучат так горько, что даже воздух в комнате будто становится холоднее.

Но Ник не злится. Он просто стоит и смотрит на меня спокойно, без осуждения.

— Не надо так говорить, Амира.

Я тут же перебиваю его:

— Нет, прости… Это глупо. Ты не виноват, что всё так вышло, а я на тебя срываюсь.

— Пожалуйста, не говори так. Давай попробуем мыслить позитивно.

— Позитивно? — горький смешок срывается с моих губ. — Этот мерзавец опять поиздевался надо мной. Более того, он меня чуть не ударил.

— Амир…

— Знаешь, что сегодня я почувствовала? Что я самая жалкая и униженная на свете. Ты же сам говорил: живи без страхов и сожалений. Сегодня я попыталась последовать твоему совету… И теперь жалею об этом.

Ник молчит. Он не спорит, не пытается меня переубедить. Просто стоит и смотрит так, будто видит не мои слёзы, не мою злость, а ту маленькую девочку, которая когда‑то прятала лицо и показывала только улыбку.

Когда буря внутри немного стихает, я вдруг понимаю, сколько грубых слов наговорила.

— О нет… Что я наделала… Прости меня, Ник.

— Всё в порядке, — он снова улыбается, как обычно, но теперь в этой улыбке столько тепла, что мне становится стыдно за свою резкость. — Я всё вижу. Твои слова меня не ранят. Тебе не нужно извиняться. У тебя был тяжёлый день. Тебе нужно время.

Он гладит меня по голове, и от этого простого жеста внутри что‑то тихо тает.

— Я скоро вернусь. Береги себя.

— Не уходи! — выкрикиваю я, сама не ожидая от себя такой паники.

Но он лишь качает головой, улыбается и снова исчезает — так же внезапно, как и появился.

И вот теперь я остаюсь одна. И эта пустота накрывает меня с новой силой. Как я могла подумать, что слёз не осталось? Они снова льются, но уже не от злости, а от этой невыносимой тишины, от чувства, что я снова никому не нужна.

— Прости меня, Ник… — шепчу я в пустоту.

И тут — тук‑тук. Тихий, осторожный стук в дверь.

Я поднимаюсь с кровати, подхожу к двери и открываю её с таким видом, будто готова отмахнуться от любого, кто посмеет нарушить моё одиночество.

На пороге стоит Демьян. В руках у него простая керамическая кружка, от неё поднимается лёгкий пар.

— Извини за беспокойство, но ты в порядке? Сегодня был у тебя тяжёлый день… Я подумал, что тебе нужно немного успокоиться. Это ромашковый чай.

От простой заботы, от того, что он вообще подумал обо мне, на душе вдруг становится чуть теплее.

— Спасибо… Но сегодня я хочу побыть одна.

— Понимаю. Если понадобится что‑то — я рядом.

Он делает шаг назад, и я уже чувствую, как эта дверь, которую я собираюсь закрыть, снова оставит меня наедине с тишиной.

Демьян уходит. Я остаюсь одна.

Тишина ложится на комнату, тяжёлая и густая, как мокрый туман. Я делаю шаг назад, собираясь закрыть дверь и спрятаться в темноте, но через несколько минут ручка снова тихо поворачивается, дверь приоткрывается, и на пороге снова стоит Демьян.

— Я же сказала: хочу побыть одна! — всхлипываю я, злясь на себя за то, что снова плачу, и на него — за то, что он видит меня такой.

— Прости, — тихо говорит он, не отводя взгляда. — Но сегодня я не дам тебе плакать в одиночестве.

Эти слова обрушиваются на меня, как тихий шторм. От них хочется плакать ещё сильнее, но в то же время в груди что‑то расправляется, будто там долго была сжата пружина, а теперь её наконец отпустили.

Демьян подходит ближе и осторожно вытирает мои слёзы большим пальцем. Они всё равно текут, струятся по щекам, но теперь я не прячу лицо.

Он садится на край кровати — не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала, что он здесь. Что он не уйдёт, пока я не буду готова.

Мы сидим в тишине. Не неловкой, не давящей, а такой, в которой можно дышать.

И в этой тишине я наконец понимаю: впервые в жизни я не чувствую себя одинокой.