Сто дней

Мне остаётся только с ужасом наблюдать за происходящим. Почему это снова происходит? Почему мне опять приходится стоять и молча глотать оскорбления, будто я заслужила каждый из них?

— Думаешь, можешь сюда заявиться и строить из себя важную особу? Какая же ты жалкая! Сколько пришлось отстегнуть тому актёру, чтобы он притворился твоим парнем?

Каждое слово — как пощёчина. Я так сильно сжимаю ткань платья, что пальцы белеют. Ещё минуту назад внутри меня что-то поднималось, бунтарь внутри будто расправил плечи и хотел закричать: «Я больше не та, кем ты меня считаешь!» Но теперь этот бунт съёживается, прячется где-то глубоко, а на его место приходит знакомая, липкая тяжесть.

Но нет. Не в этот раз.

Я поднимаю голову и смотрю прямо в лицо этому монстру. Весь остальной мир перестаёт для меня существовать. Всё, чего я хочу сейчас, — чтобы он наконец услышал не дрожащий голос испуганной девочки, а мой настоящий голос.

— Заткнись! Просто заткнись! — кричу я, и звук собственного голоса кажется чужим, слишком громким, слишком свободным. — Ты возомнил себя хозяином мира, но твоё хрупкое эго способно лишь унижать тех, кто слабее. Так кто из нас по-настоящему жалок?

Наступает мёртвая тишина. Даже воздух будто застывает. Директор хлопает глазами, не сразу понимая, что кто-то посмел ответить. А потом его лицо искажается от ярости.

Он подходит ближе, тяжело дыша:

— Ты посмела назвать меня жалким?! Мне плевать на то, что здесь твой мальчик! Закрой свой мерзкий рот!

Будто в замедленной съёмке, я вижу, как он заносит кулак. Выставляю руки вперёд, чтобы закрыться, защититься, хоть как-то смягчить удар. Внутри всё сжимается: «Нет, чёрт возьми, ты должна постоять за себя!» Но страх сковывает, и единственное, что я могу, — закрыть глаза и ждать.

«Кто-нибудь, пожалуйста, заберите меня отсюда…» Под веками собираются слёзы, горячие и злые.

— Не смей её трогать! — раздаётся вдруг резкий, чужой голос. Громкий, твёрдый, без капли актёрской игры.

Я открываю глаза. Демьян держит руку директора, не давая ему опустить кулак. Хватка у него железная, взгляд — ледяной.

— Мне всё равно, что ты тут большая шишка. Опусти руку. Сейчас же.

— Серьёзно? Тогда ты не станешь размахивать угрозами, если я закрою твой бизнес!

Директор фыркает, но в его смехе уже нет прежней уверенности.

— Смешно. Твои угрозы меня не испугают. Ты ничего не докажешь.

И тут Демьян достаёт телефон и показывает ему экран — видеозапись всего, что только что произошло: каждое слово, каждый шаг, каждый занесённый кулак.

Директор становится бледным, как смерть.

— Что, теперь твои жалкие угрозы не кажутся такими уж пустыми? — усмехается Демьян, и в этой усмешке нет ни капли веселья.

— Подожди, давай сначала всё обсудим…

Демьян отодвигает его в сторону и поворачивается ко мне. Осторожно, будто я могу рассыпаться от одного неловкого движения, он пытается оторвать меня от стены.

— Ты можешь стоять? Скажи, что можешь.

Я пытаюсь удержать равновесие, но ноги подкашиваются, как у новорождённого оленёнка.

— Просто держи меня. Пожалуйста, просто держи, — шепчу я скрипучим голосом, цепляясь за его руки так, будто они — единственное, что не даёт мне упасть в чёрную яму.

Он прижимает меня к себе, и я слышу, как ровно и сильно стучит его сердце — будто оно пытается перекрыть весь тот шум, что творится вокруг.

Мы выходим из ресторана.

— Стойте! Мы ещё не обсудили! — кричит директор нам вслед.

Демьян оборачивается. В этом взгляде столько холода, что по спине бегут мурашки. Он сильнее сжимает моё плечо, будто хочет одновременно и защитить, и удержать себя от чего-то, и произносит тихо, но так, что каждое слово звенит:

— Мы с тобой закончили.

Через несколько минут мы уже мчимся прочь от ресторана. Машина летит по тёмным улицам, фары выхватывают из темноты редкие фонари, а внутри меня всё ещё дрожит, как натянутая струна.

Поездка проходит в полной тишине. И в этой тишине нет напряжения — только усталость, тяжёлая и густая, как ночной воздух.

Я смотрю в окно, пытаюсь удержать слёзы, но они всё равно просачиваются сквозь ресницы и катятся по щекам.

— Почему это снова произошло? — всхлипываю я, злясь на себя за то, что расклеилась, за то, что не смогла быть сильной до самого конца. — Я даже не смогла дать ему отпор…

Боюсь поднять глаза на Демьяна. Боюсь увидеть в его взгляде жалость или, хуже того, разочарование. Снова поворачиваюсь к окну, прячу лицо в темноте стекла.

И вдруг слышу тихий ответ:

— Как мне знакомо это чувство…

В его голосе — не пустота, а настоящая, глубокая боль. Такая же, как моя. И от этого становится не легче, но как-то… не так одиноко.

Интересно, кого он имеет в виду? Кого когда-то не смог защитить? Чью боль носил в себе так долго, что она стала частью его самого?