глава двадцать вторая.
Полина
тишину в салоне, в которой слышалось только тяжелое дыхание гриши и гул дороги, вдруг разорвал резкий, пронзительный звук. мой телефон завибрировал в кармане так сильно, что я вздрогнула. на экране высветилось «мама».
я посмотрела на гришу, потом на артема, который на секунду напрягся, глядя в зеркало. у меня внутри всё оборвалось. мама, конечно, волнуется. она ведь видела, как я убежала в куртке, с мусором, и пропала на несколько часов.
я дрожащими пальцами нажала кнопку ответа, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя сердце колотилось в горле.
— мам, — начала я, стараясь подавить дрожь.
на том конце провода послышался взволнованный, почти плачущий голос. она задавала вопросы один за другим, не давая мне вставить и слова, спрашивала, где я, почему не беру трубку и что происходит.
— мам, послушай, — перебила я её, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы она не услышала шум дороги и сбивчивое дыхание гриши рядом. — всё хорошо. я не одна, гриша рядом. мы... у нас возникли срочные дела, мы немного за городом.
я видела, как гриша внимательно следит за мной, его рука всё еще не отпускала мою. артем едва заметно кивнул, разрешая мне продолжать.
— мам, не волнуйся, пожалуйста. я в безопасности, правда. со мной всё будет в порядке. я просто... я потом всё расскажу, хорошо? сейчас мне нужно идти. я обязательно перезвоню, как только смогу.
я не стала ждать её ответа, потому что чувствовала: если она задаст еще хоть один вопрос, я просто сорвусь и всё выложу — про бага, про погоню, про то, что мы бежим. я нажала «отбой» и обессиленно откинулась на спинку сиденья.
— всё хорошо? — тихо спросил гриша, его голос звучал чуть бодрее, хотя он всё еще был очень слаб.
— да, — ответила я, глядя в окно на пролетающие мимо деревья. — сказала, что мы вместе.
я знала, что соврала маме, сказав, что «всё хорошо», но в данный момент это было единственное, что могло хоть немного её успокоить. я понимала, что эта ложь была последней ниточкой, связывающей меня с той прошлой жизнью, которая осталась где-то далеко позади. теперь у нас была только эта машина, эта дорога и наша правда, какой бы опасной она ни была.
я перевела взгляд с гриши на артема, чувствуя, как внутри продолжает колотиться тревога. всё происходящее казалось нереальным, и мысль о том, что грише нужна профессиональная помощь, не давала покоя.
— артем, ты уверен? — спросила я, снова глядя на разбитое лицо гриши. — может, нам всё-таки надо в больницу? хоть показаться врачу? вдруг там сотрясение или внутренние повреждения?
артем даже не обернулся, сосредоточенно ведя машину по пустой ночной трассе.
— я его знаю как облупленного, — отрезал он, слегка пожав плечами. — он ничего не сломал, это факт. там считай царапины, пара ушибов и рассечение. ему просто нужно отлежаться, и через пару дней будет как новенький. врачи — это лишние вопросы, а нам сейчас внимание совсем ни к чему.
я посмотрела на гришу, ища в его глазах хоть каплю сомнения, но он лишь слабо кивнул, подтверждая слова артема. он был бледным, но в этом кивке читалась решимость не давать мне лишнего повода для паники. он пытался быть сильным, даже сейчас, когда его едва собрали по частям.
— нам надо решать, что делать дальше, — подала голос ира с переднего сиденья, серьезно глядя на нас через зеркало заднего вида. — мы не можем вечно ехать в никуда. куда мы направляемся? какой план?
в салоне повисла тишина. было слышно только, как свистит ветер за окном и размеренно работает мотор. гриша, который до этого момента молчал, глубоко вздохнул и сжал мою ладонь чуть крепче.
— есть один вариант, — прохрипел он, глядя прямо перед собой. — у меня есть место, где нас никто не будет искать. старый дом моего дяди в паре сотен километров отсюда. там глухо, никто из людей бага туда и носа не сунет. пересидим там первое время, пока всё не утихнет, а потом придумаем, что делать дальше.
я посмотрела на него, потом на артема, который одобрительно хмыкнул. это был наш единственный шанс начать всё сначала, скрыться от тех, кто хотел разрушить нашу жизнь. мы не знали, что ждет нас в этом доме, но одно я понимала точно: пока мы вместе, мы справимся с чем угодно. я прижалась головой к плечу гриши, чувствуя, как страх постепенно отступает, уступая место холодной уверенности. теперь у нас был путь, и мы собирались пройти его до самого конца.
спустя несколько часов пути, когда горизонт начал понемногу светлеть, машина свернула с асфальта на разбитую грунтовку, петлявшую между густых елей. вскоре среди деревьев показался покосившийся деревянный дом. краска на стенах облупилась, крыльцо выглядело ненадежным, а окна смотрели в темноту леса, как пустые глазницы.
артем заглушил мотор, и тишина, воцарившаяся вокруг, показалась почти оглушительной после долгого гула трассы. он вышел первым, обошел машину и помог грише выбраться. тот, пошатываясь, опирался на плечо друга, стараясь не опираться на ушибленную ногу. гриша обвел взглядом тусклый фасад дома и криво усмехнулся.
— ну, не пятизвездочный отель, конечно, — пробормотал он, шумно втягивая носом сырой утренний воздух, — но сойдет. жить можно.
мы с ирой выбрались из машины и замерли на месте, оглядываясь. дом выглядел заброшенным и неуютным. мы переглянулись — в глазах подруги я прочитала то же самое, что чувствовала сама: растерянность, перемешанную с усталостью. но мы обе понимали, что жаловаться сейчас — последнее дело. нытье не поможет нам спрятаться, не накормит и не залечит раны гриши.
я обняла себя руками, пытаясь согреться, и тихо произнесла, глядя на этот обшарпанный сруб:
— я себя чувствую как в каком-то сериале. будто мы сейчас герои какого-то дешевого триллера, который снимают в декорациях на задворках киностудии. только здесь всё по-настоящему страшно.
ира подошла ближе, поправила сбившуюся куртку и слабо улыбнулась мне в ответ.
— ну, знаешь, пока мы живы, значит, это еще хэппи-момент, — сказала она, стараясь придать своему голосу бодрости, хотя руки у нее тоже слегка дрожали. — по крайней мере, нас никто не нашел в промзоне.
артем, который все это время открывал входную дверь старым ржавым ключом, обернулся к нам. он выглядел измотанным, но в его глазах читалась какая-то мрачная решимость.
— главное, что пока ещё не конец, — коротко бросил он, толкая дверь, которая с громким скрипом поддалась. — заходите. здесь безопасно.
мы вошли внутрь. внутри пахло пылью, старым деревом и какой-то затхлостью, но это было нашим единственным убежищем. я шла следом за ребятами, чувствуя, как внутри растет странная смесь облегчения и страха.
теперь это место было нашей крепостью. и, судя по тому, как гриша осторожно опустился на старый диван, нам всем предстояло привыкнуть к этой новой, пугающей реальности, где каждый скрип половицы мог значить очень многое. мы были в бегах, мы были напуганы, но мы были вместе — и это было единственное, что имело хоть какой-то смысл.
в доме было холоднее, чем на улице. стены, казалось, пропитались сыростью за долгие годы пустоты, а воздух был таким густым и ледяным, что при каждом выдохе изо рта вырывался пар. артем огляделся, плотнее закутавшись в куртку, и посмотрел на гришу, который с трудом устроился на старом диване, пытаясь прикрыть озябшие ноги остатками какого-то пледа.
— слушай, — артем потер ладони друг о друга, — как тут хоть немного тепла раздобыть? зуб на зуб не попадает.
гриша тяжело прислонился к спинке дивана, его лицо было бледным, но он попытался улыбнуться.
— сейчас будем печку топить, — хрипло отозвался он. — дрова там в сарайке, за домом. они старые, конечно, пролежали кучу времени, но думаю, гореть будут. сухие должны быть.
гриша попытался подняться, опираясь на подлокотник, но его лицо тут же исказилось от резкой боли в боку. он зашипел, задержав дыхание, и снова опустился вниз. артем мгновенно оказался рядом, укладывая его обратно широкой ладонью.
— эй, ты куда собрался? — голос артема звучал жестко, но в нем проскальзывала забота. — лежи. не ты, а мы. ира, пошли за мной, поможешь таскать.
ира, стоявшая у окна и с тоской разглядывавшая запущенный участок, шутливо закатила глаза, хотя в ее взгляде читалось полное согласие.
— это откровенная эксплуатация женского труда, — проворчала она, поправляя волосы.
артем хмыкнул, уже направляясь к выходу.
— пошли уже, женщина моя, — бросил он, подмигивая ей. — пока мы дрова не принесем, мы тут все до костей промерзнем.
дверь за ними с грохотом захлопнулась, и в комнате воцарилась тишина. я осталась с гришей в этом полумраке. я видела, как он сжал зубы, пытаясь скрыть, как сильно ноет тело после падения, и сердце у меня сжалось от жалости. я придвинула табуретку ближе к дивану и присела рядом, робко коснувшись его предплечья.
— тебе что-нибудь подать? воды? таблетку? — спросила я, стараясь быть полезной, лишь бы не сидеть сложа руки.
гриша медленно повернул голову, и в его взгляде, несмотря на боль и усталость, промелькнуло что-то бесконечно теплое. он протянул руку и накрыл мою ладонь своей — его кожа была горячей, в отличие от ледяного воздуха в доме.
— просто посиди тут, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — ради бога, просто посиди рядом. ничего мне больше не нужно.
я послушно осталась на месте, чувствуя, как постепенно утихает мой собственный внутренний хаос. в этот момент, в старом холодном доме, среди тишины и запаха пыли, мне было важно только одно — что он здесь, что он дышит, и что я наконец-то могу просто быть с ним, не опасаясь, что его снова утянет в ту бездну, из которой мы только что с таким трудом выбрались.
я сидела на табуретке, не отрывая от него взгляда. гриша выглядел совсем иначе — в этой старой одежде, с пластырем на брови, бледный, ссадины на лице делали его почти незнакомым, но глаза... глаза оставались прежними, теми, в которые я когда-то влюбилась. он тяжело дышал, глядя на меня в ответ, и в какой-то момент эта тишина стала почти осязаемой.
он слегка дернул уголком губ, пытаясь изобразить свою фирменную ухмылку, от которой у меня внутри всегда всё переворачивалось.
— чего смотришь? — тихо спросил он, его голос был сухим, с легкой хрипотцой. — и не целуешь даже... совсем страшный для тебя стал?
я моргнула, выходя из оцепенения, и почувствовала, как к щекам приливает жар, несмотря на холод в доме.
— чего это? — возмущенно выдохнула я, хотя внутри разлилось тепло. — вовсе ты не страшный. просто... непривычный.
я подалась к нему ближе, чувствуя запах пыли, его куртки и какой-то горьковатой решимости. он не отвел взгляда, продолжая изучать мое лицо, словно проверяя, не испугалась ли я по-настоящему.
— а я думал, — он медленно потянулся свободной рукой к моему лицу, кончиками пальцев осторожно коснувшись щеки, — ты сейчас посмотришь на меня, увидишь всё это дерьмо на лице и решишь, что с тебя хватит. что «нормальная жизнь» была где-то там, в другом городе, а не здесь, в развалюхе с парнем, у которого пол-лица в крови.
я накрыла его руку своей, прижимаясь щекой к его горячей ладони.
— ну, если ты планировал от меня избавиться, то у тебя плохая стратегия, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — я никуда не собираюсь. мне плевать, в какой «развалюхе» мы сидим, лишь бы не там, где ты рисковал жизнью ради каких-то придурков.
он на секунду прикрыл глаза, словно его накрыла волна облегчения, а потом притянул меня за затылок чуть ближе к себе.
— тогда целуй, — выдохнул он почти в самые губы. — а то я здесь от холода быстрее помру, чем от своих ран.
я легонько коснулась его губ своими, стараясь не задеть ссадины, и в этот короткий момент весь остальной мир — погоня, баг, холод, страх — перестал существовать. были только мы двое и это старое, скрипучее убежище, которое теперь, вопреки всему, казалось мне самым лучшим местом на земле.
мы еще несколько минут сидели в тишине, прислушиваясь к звукам леса за тонкими стенами. гриша осторожно гладил меня по волосам, и эта простая нежность действовала сильнее любых слов. в воздухе висело напряжение, но теперь оно было каким-то домашним, почти уютным, если не считать того, где мы находились.
вдруг за дверью послышались тяжелые шаги и шорох веток. дверь с протяжным скрипом отворилась, пропуская внутрь холодный сквозняк. первой зашла ира, кутаясь в тонкую кофту, а следом — артем, нагруженный охапкой старых сухих дров. он ловко прикрыл за собой дверь, отсекая ночную сырость.
— кошмар какой-то, как холодно в этой тайге! — поежилась ира, потирая замерзшие ладони. — я думала, пока дойдем до сарайки, превращусь в ледышку.
гриша чуть приподнялся на локтях, криво усмехнувшись:
— уж извините, что не нашел ничего лучше. в следующий раз выберу отель с подогревом полов, обещаю.
артем сгрузил дрова возле старой чугунной печи и выпрямился, разминая спину.
— да ладно, тут хотя бы крыша над головой, — он энергично потер руки. — щас печку растопим, и согреемся, будет как в бане. кстати, гриш, че по кроватям? где тут кости можно кинуть? а то я после этого «заезда» и дороги готов спать прямо на полу.
гриша задумчиво посмотрел на крутую лестницу, уходящую во тьму второго этажа.
— на втором этаже есть две спальни, — ответил он, поморщившись от боли, когда попытался сменить позу. — но я сегодня наверх не поднимусь, нога совсем не держит. тут лягу, на диване... если вообще усну.
я, не раздумывая ни секунды, сразу же подала голос:
— я с тобой. тут.
артем и ира переглянулись. ира понимающе улыбнулась, а артем лишь коротко кивнул, уже начиная возиться с бумагой и щепками у топки печи.
— ну, смотрите сами, — сказал артем, и вскоре первая искра занялась, отбрасывая на стены дрожащие золотистые блики. — если что, мы с ирой наверху. если кто заявится — услышим, этот дом скрипит, как старая телега.
я передвинулась ближе к грише, устраиваясь на краю дивана так, чтобы не тревожить его раны. огонь в печи начал разгораться, издавая приятный треск, и комната постепенно наполнялась теплом. я смотрела, как играют тени на лице гриши, и чувствовала, как невероятная усталость после этого безумного дня начинает брать свое. мы были здесь, мы были в безопасности, и это было самое главное.
через некоторое время печка начала отдавать долгожданное тепло, и в доме стало наконец-то уютно. я сняла куртку, оставшись в свитере, и устроилась поудобнее на диване рядом с гришей. он лежал с закрытыми глазами, но я чувствовала, как напряжены его мышцы.
пока мы с ирой пытались немного согреться у огня, парни отошли в дальний угол комнаты, ближе к окну. они говорили вполголоса, но даже этот приглушенный гул их голосов заставлял меня нервничать. я видела, как гриша активно жестикулировал, несмотря на свою слабость, а артем хмурился, вглядываясь в темноту за стеклом. они обсуждали, что нам делать дальше, как замести следы и сколько времени мы можем здесь продержаться.
я невольно погрузилась в свои мысли. как же родители? они, наверное, сходят с ума, обрывают мой телефон, который я предпочла отключить, чтобы не привлекать внимания. а учеба? сессия, планы, будущее, которое казалось таким определенным еще вчера утром — всё это в одночасье стало чем-то далеким и почти нереальным, словно из прошлой жизни другого человека.
из этой тягучей рефлексии меня вырвал резкий, командный голос артема:
— так, всё, всё, по норам! выключаем свет и спать. нам всем нужно прийти в себя, завтра тяжелый день.
артем подошел к печи, поправил заслонку и щелкнул старым выключателем. комната погрузилась в мягкий полумрак, который прорезал лишь тусклый свет угасающих углей в топке. ира, которая до этого тихо сидела рядом со мной, поднялась и потянулась, задев плечом артема. они молча направились к скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж.
гриша проводил их взглядом и, когда они почти скрылись в темноте наверху, тихо, но отчетливо сказал им в след:
— на связи.
это прозвучало не как обычное пожелание спокойной ночи, а как пароль, напоминание о том, что мы теперь — часть одного целого, и любая опасность для одних станет нашей общей. я почувствовала, как гриша потянулся ко мне, притягивая ближе, и в этом жесте было столько защиты, что я наконец-то позволила себе выдохнуть. мы были в этой темноте вместе, и пока артем и ира были наверху, а мы здесь, внизу, я знала — мы будем держаться до последнего.
в доме воцарилась тишина, нарушаемая только редким потрескиванием поленьев в печи. гриша лежал, вытянувшись на старом диване, а я устроилась рядом, положив голову ему на плечо — так, чтобы случайно не задеть пластырь на брови. в полумраке его лицо казалось почти спокойным, если не считать ссадин.
— ну что, — он тихо хмыкнул, перебирая пальцами прядь моих волос, — теперь ты официально жена декабриста. как тебе роль беглянки? не слишком суровый быт для твоих нежных рук?
я невольно улыбнулась, несмотря на тяжесть в груди. даже сейчас, когда мы скрываемся в заброшенном доме, а за дверью — полная неизвестность, он не мог не съязвить.
— ты всегда такой? — спросила я, легонько ткнув его пальцем в плечо. — мы скрываемся от опасных людей, у тебя голова разбита, а ты всё еще шуточки шутишь?
гриша притянул меня ближе, и я почувствовала, как он тяжело, но размеренно дышит.
— а что мне еще остается? — он усмехнулся, и эта его самоуверенность, такая привычная и немного наглая, вдруг показалась мне самым надежным якорем в этом шторме. — если я сейчас начну ныть и посыпать голову пеплом, ты же первая скажешь, что я раскис. а так я сохраняю лицо. смотри, как бодро держусь — почти как герой боевика, только без крутой тачки и пафосной музыки.
— ты просто неисправим, — выдохнула я, чувствуя, как внутри расслабляется скрученный в тугой узел страх.
— зато со мной не соскучишься, — парировал он, чуть приподняв бровь. — признай, это намного интереснее, чем сидеть на лекции по матану и мечтать об отпуске. здесь — чистый адреналин, свежий воздух тайги и первоклассный сервис в виде меня. ну, разве я не подарок?
он снова шутливо подмигнул мне, хотя в глубине его глаз я видела отголоски той боли, которую он так старательно прятал за иронией. его самоуверенность всегда была его броней, и сейчас, в этом холодном доме, она была нужна нам обоим как воздух.
— подарок, — тихо согласилась я, прижимаясь щекой к его груди. — самый невыносимый и вредный подарок в моей жизни.
— вот именно, — довольно отозвался гриша, и в его голосе проскользнула теплота, от которой у меня защипало глаза. — береги меня, полин. такого сокровища ты больше нигде не найдешь. даже если очень постараешься.
он замолчал, и я услышала, как он устало выдохнул. я знала, что он держится из последних сил, но сама мысль о том, что он шутит, что он пытается выстроить эту стену из юмора между нами и всем тем ужасом, что случился, заставляла меня верить: мы справимся. мы были здесь, вместе, и пока он мог шутить — мы были живы.
я приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз, и не смогла сдержать улыбки, хотя внутри все еще было неспокойно. он лежал, прикрыв глаза, и выглядел таким уставшим, но при этом продолжал гнуть свою линию.
— ну ты, конечно, даешь, — сказала я, легонько поддев его плечо. — вечно у тебя всё «я» да «я». какой ты герой, какой ты подарок... а про свою девушку ты ничего такого же не придумал? или я в твоем героическом сценарии просто мебель для декорации?
гриша приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с таким хитрым прищуром, что я сразу поняла — сейчас будет очередная порция его фирменных подколов.
— про тебя? — он переспросил, нарочито задумавшись, и провел рукой по своим коротким волосам. — про тебя и придумывать ничего не надо. ты у нас — главная героиня. знаешь, такая, которая сначала врывается на нелегальные гонки, дает пощечину местному авторитету, а потом добровольно соглашается на жизнь в хижине лесника ради какого-то побитого байкера.
он замолчал на секунду, а потом добавил уже серьезнее, глядя мне прямо в глаза:
— ты для меня не декор, полин. ты — причина, по которой я вообще вылез из того дерьма. без тебя я бы просто перестал стараться. ты — мой единственный смысл не «разбиться» окончательно, понимаешь?
от его слов стало так тепло, что я на мгновение забыла, как дышать. этот его переход от наглых шуток к такой обезоруживающей искренности всегда выбивал у меня почву из-под ног.
— ну вот, — прошептала я, опуская голову ему на грудь, чтобы он не видел, как я смущаюсь. — опять ты всё перевернул. я тебя спросила, придумал ли ты про меня что-то крутое, а ты...
— а я сказал правду, — перебил он, прижимая меня к себе покрепче. — просто у меня плохо с эпитетами, когда дело касается тебя. в моем сценарии ты — та, кто спасает меня от меня самого. а это, согласись, покруче любых шуток про подарки.
я тихо рассмеялась, утыкаясь носом в его свитер. в этом старом, пропахшем дымом доме, в окружении опасностей, его слова значили для меня больше, чем любые признания в обычной жизни. он был вредным, он был неисправимым, но он был моим. и сейчас, когда он прижимал меня к себе, мне казалось, что мы действительно сможем пережить всё что угодно. ведь куда уже хуже?
————————————————————————
ставьте ваши звёздочки и пишите свое мнение, оно для меня важно!!