You were my promise | KEONHO CORTIS

Машина плавно свернула с оживлённого шоссе в один из самых дорогих и уединённых кварталов Ханнам-дона. Здесь, среди холмов и вековых деревьев, прятались виллы дипломатов и закрытые жилые комплексы, куда обычному человеку невозможно было попасть даже близко. Внедорожник миновал тройной пост охраны, бесшумно скатился по пандусу в стерильно чистый подземный паркинг и замер на персональном парковочном месте.

Господин Ким, водитель, глухо заглушил мотор и нажал кнопку на панели. Прямо перед капотом машины открылись двери персонального лифта, ведущего на верхний этаж.

— Спасибо, господин Ким. Свободен до вечера, — коротко бросил Конхо, открывая свою дверь.

Юноша вышел первым, обошёл машину и подал Боре руку. Его ладонь была широкой, тёплой и сухой. Когда пальцы Боры коснулись его руки, она почувствовала, как по предплечью снова пробежал знакомый электрический разряд. Конхо уверенно сжал её ладонь и повёл за собой в лифт. Здесь не было кнопок с этажами — только сенсорная панель для сканирования отпечатка пальца. Конхо приложил большой палец, зеркальные двери закрылись, и лифт стремительно, но абсолютно бесшумно взмыл вверх.

Бора смотрела на их отражение в зеркальной стене. Она в своём мягком свитере цвета слоновой кости и джинсах выглядела рядом с ним удивительно хрупкой. Конхо, несмотря на простоту своего графитового джемпера, казался огромным, монолитным и пугающе уверенным в себе мужчиной. Разница в возрасте, которая раньше казалась ей непреодолимой пропастью, сейчас окончательно стиралась под воздействием его сокрушительной энергетики.

Двери лифта разъехались, открывая вид прямо на просторную прихожую пентхауса.
Бора сделала шаг вперёд и невольно замерла, поражённая масштабом. Пентхаус занимал весь верхний этаж здания. Три стены из четырёх в огромной гостиной были полностью стеклянными, открывая сумасшедший, кинематографичный вид на реку Ханган и раскинувшийся внизу Сеул.

Интерьер был выполнен в его любимом стиле: тёмный матовый паркет, мебель из грубого серого камня и дорогой кожи, огромный модульный диван по центру и полное отсутствие каких-либо мелких, лишних деталей. Никаких семейных фотографий, никаких безделушек. Чистый, холодный минимализм человека, который привык держать всё под абсолютным контролем.

— Добро пожаловать в мои владения, Бора-я, — негромко произнес Конхо, закрывая за ними дверь лифта.

Он разулся, скинув свои массивные кроссовки, и достал для неё пару мягких белых тапочек. Бора послушно переобулась, чувствуя, как её шаги тонут в идеальной тишине этого огромного пространства. Она прошла к панорамному окну и остановилась, заворожённая видом. Город внизу казался крошечным, игрушечным. Отсюда, с этой высоты, проблемы её маленького офиса и страхи перед общественным мнением казались чем-то бесконечно далёким и неважным.

Конхо подошёл сзади. Он не стал прижиматься к ней, как в офисе, а просто встал рядом, засунув руки в карманы брюк и тоже глядя на реку.

— Теперь ты понимаешь, почему я привёз тебя сюда? — тихо спросил он. Его бархатный баритон в пустой гостиной прозвучал непривычно мягко. — Здесь нет никого. Ни моих родителей с их вечными шпионами, ни твоих коллег, ни сплетен. На этой высоте существуем только ты и я.

Бора повернула голову и посмотрела на его профиль. Солнечные лучи, проходящие сквозь стекло, золотили его тёмные волосы и чётко очерчивали линию его волевого подбородка.

— Это красивая клетка, Конхо, — тихо отозвалась она. — Но мы не можем жить здесь постоянно. Завтра понедельник, мне нужно возвращаться в реальный мир. На землю. К своей работе.

Конхо медленно повернулся к ней. В его тёмных глазах скользнула холодная, собственническая искра. Он вынул руку из кармана и аккуратно, но властно взял её за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя.

— Твоя работа теперь неразрывно связана со мной, Бора-я, — напомнил он, и его голос упал до опасного шёпота. — Контракт подписан на три года. И все эти три года ты будешь координировать этот проект. Со мной. Каждую неделю. Но я не хочу, чтобы наши встречи ассоциировались у тебя со страхом увольнения или душным кабинетом сорокового этажа. Я хочу, чтобы здесь ты отдыхала. со мной.

Бора судорожно сглотнула. Его близость действовала на неё как наркотик — воля парализовалась, а сердце начинало отстукивать сумасшедший ритм.

— Конхо... то, что произошло в пятницу... — она попыталась отстраниться, но его пальцы на её подбородке удерживали её мягко, но непреклонно. — Это была минутная слабость. Мы поддались эмоциям. Но мы должны установить чёткие границы. Ты ведь понимаешь, что это... это неправильно? Юридически ты ещё...

— Хватит, — резко перебил её юноша.

На его лице снова появилась та самая ледяная, властная маска, которую она так часто видела на деловых встречах. Он отпустил её подбородок, но вместо этого сделал шаг вперёд, вынуждая её отступить к стеклянной стене окна. Бора спиной почувствовала прохладу панорамного остекления. Конхо упёрся ладонями в стекло по обе стороны от её головы, полностью блокируя её в пространстве между своим телом и бездной за окном.

— Я сыт по горло твоими разговорами о законах и правилах, Ким Бора, — его баритон вибрировал от глухого, сдерживаемого напряжения. Он наклонился так близко, что его губы почти касались её уха. — Ты боишься цифр в паспорте? Или ты боишься того, что чувствуешь, когда я рядом? Ты ведь сама не своя от страха и желания одновременно. Твоё дыхание сбивается каждый раз, когда я подхожу ближе. Твои руки дрожали, когда ты садилась в мою машину. Кого ты пытаешься обмануть, Бора-я? Меня? Мальчика, который выучил каждое твое движение ещё шесть лет назад?

Бора замерла, тяжело дыша. Ей казалось, что воздух в пентхаусе внезапно закончился. Он читал её как раскрытую книгу, и эта его проницательность лишала её последней защиты.

— Конхо, пожалуйста... не дави на меня, — тихо, почти умоляюще попросила она, поднимая на него глаза. В её взгляде сейчас не было взрослой отстранённости, только чистая, оголённая уязвимость. — Мне нужно время. Всё это... слишком быстро. Ты изменился. Ты стал другим. Мне нужно привыкнуть к тому, что передо мной больше не тот ребёнок, которого я защищала.

Выражение лица Конхо мгновенно изменилось. Ледяная маска доминанта слетела, обнажая ту самую глубокую, трепетную и чистую нежность, которую он хранил в своём сердце все эти долгие годы разлуки. Он прерывисто вздохнул, медленно опустил руки со стекла и сделал полшага назад, давая ей пространство.

— Хорошо, — тихо, с лёгкой хрипотцой согласился он. Он поднял руку и нежно, едва касаясь, огладил её щеку тыльной стороной пальцев. — Я не буду давить. Я ждал шесть лет, Бора-я. Я могу подождать ещё немного, пока ты окончательно не примешь то, что ты принадлежишь мне. Но не проси меня держать дистанцию. Я не смогу.

Он отвернулся, прошёл к кухонной зоне, которая была отделена от гостиной массивной барной стойкой из чёрного мрамора, и нажал кнопку на дорогой кофемашине.

— Ты голодна? Я заказал еду из того же ресторана ханок. Скоро должны привезти. А пока — выпей кофе. Тебе нужно успокоиться.

Бора осталась стоять у окна, чувствуя, как внутри неё постепенно утихает буря, уступая место странному, умиротворяющему теплу. Она смотрела на Конхо, который сейчас спокойно наливал кофе в две фарфоровые чашки. В его движениях была такая уверенная домашняя грация, что Бора поймала себя на мысли: этот холодный пентхаус с его появлением вдруг перестал казаться чужим и безжизненным.

Следующие несколько часов прошли в удивительно спокойной атмосфере. Курьер привёз термобоксы с изысканными блюдами, и они обедали прямо за барной стойкой. Конхо больше не поднимал тему их отношений и не пытался её коснуться.

Он вел себя как идеальный, гостеприимный хозяин: расспрашивал её о её любимых книгах, которые она прочитала за время их разлуки, делился своими планами на учебу в университете и даже в шутку жаловался на некоторых профессоров, которые пытались читать ему лекции по экономике, хотя сами никогда не управляли даже крошечным магазином.

Бора слушала его и ловила себя на том, что её внутренний контроль окончательно капитулировал перед этим парнем. Он умудрялся сочетать в себе черты гениального стратега, опасного собственника и того самого близкого, родного человека, с которым можно было говорить обо всём на свете часами.

Когда время приблизилось к пяти часам вечера, солнце начало медленно клониться к закату, окрашивая гостиную в мягкие золотистые тона. Бора допила свой чай и посмотрела на часы на телефоне.

— Мне пора возвращаться, Конхо, — тихо сказала она, поднимаясь со стула. — Завтра тяжёлый рабочий день. Нужно подготовить документы для утреннего совещания.

Конхо тоже поднялся. Он подошёл к ней, забрал пустую чашку из её рук и поставил на стойку. На его губах снова появилась та самая лёгкая, тёмная усмешка, которая делала его невероятно привлекательным.

— Я провожу тебя до лифта, — негромко произнес он.

Они подошли к дверям персонального подъемника. Бора уже обула свои кроссовки и накинула пальто. Она повернулась к нему, чтобы попрощаться, но Конхо не дал ей этого сделать. Он быстро сделал шаг вперёд, перехватил её за талию и прижал к себе.

Прежде чем она успела издать хоть звук, его губы накрыли её губы в коротком, но невероятно глубоком, голодном поцелуе, от которого у Боры снова закружилась голова.
Это было его напоминанием. Его клеймом. Чтобы она не забывала, чья она, когда вернётся в свой обычный мир.
Когда он отстранился, его глаза блестели от торжества. Он сам нажал кнопку вызова лифта.

— Машина ждёт внизу, Бора-я, — тихо прошептал семнадцатилетний наследник, и его баритон заставил её сердце судорожно сжаться. — До пятницы. И помни: теперь это наше место. В следующий раз мы начнём отчётность прямо здесь.

Зеркальные двери лифта открылись, и Бора, едва дыша от переполнявших её чувств, шагнула внутрь. Двери закрылись, отрезая её от его тёмного, торжествующего взгляда. Но она знала, что этот пентхаус в Ханнам-доне теперь навсегда станет её личной зоной притяжения, из которой ей уже никогда не выбраться.