глава 19
Я продолжала жить своей жизнью.
Учёба, тренировки, волонтёрство, конкурсы, портфолио. Я вкалывала каждый день, не давая себе ни минуты отдыха. Экзамены приближались с каждой неделей, и я чувствовала, как давление становится всё сильнее. Я должна была поступить в Гарвард. Должна была. Я не могла позволить себе провалиться.
Я спала по четыре-пять часов в сутки, пила кофе литрами и чувствовала, как тело начинает сдавать. Но я не останавливалась. Я не могла остановиться.
Мы с Родриком всё ещё общались.
Он звонил мне почти каждый вечер, и я отвечала. Мы виделись пару раз в неделю — гуляли по парку, сидели в его гараже, иногда я помогала ему с домашкой. Он снова пытался приблизиться ко мне, пытался взять за руку, смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня болело сердце. Он считал, что между нами что то изменилось после того объятия.
Я думала, что он не воспримет это всерьез.
Я ошиблась.
—
Однажды вечером я сидела за столом и готовилась к экзамену по литературе. Передо мной лежали стопки учебников, тетрадей и распечаток. Голова гудела, глаза слипались, но я не могла остановиться. Я должна была сделать ещё одно задание. Ещё один тест. Ещё одну статью для портфолио.
Я почувствовала, как в горле пересохло, и поняла, что не пила воду уже несколько часов. Я встала, чтобы пойти на кухню, и вдруг почувствовала, как мир начинает кружиться. В глазах потемнело, ноги стали ватными, и я едва успела ухватиться за край стола, чтобы не упасть.
Я зажмурилась, пытаясь дышать ровно, и через несколько секунд всё прошло. Но в груди осталась странная тяжесть, будто что-то внутри меня надломилось.
«Всё нормально, — подумала я. — Просто устала.»
Но это была не просто усталость. Я чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Словно я шла по тонкому льду, и под ногами уже начали появляться трещины.
—
На следующий день в школе я была сама не своя.
Я сидела на уроке химии и смотрела на доску, но слова учителя доходили до меня будто сквозь плотный туман. Я не могла сосредоточиться, не могла запомнить ни одной формулы. В голове было пусто, но при этом шумно, как будто там кто-то постоянно барабанил.
Райли заметила моё состояние.
— Белла, ты в порядке? — спросила она, наклоняясь ко мне. — Ты выглядишь бледнее, чем обычно.
— Я в порядке, — ответила я автоматически.
— Ты не в порядке, — мягко сказала она. — Ты уже третий день не ешь нормально. И спишь, наверное, тоже мало.
— Я справляюсь, — отрезала я, чувствуя раздражение.
— Белла, ты не железная, — сказала Райли. — Ты можешь просто...
— Я сказала, я в порядке! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала.
Я заметила, как она вздрогнула, и мне стало стыдно. Я опустила голову.
— Прости, — сказала я тихо. — Я не хотела.
— Всё нормально, — ответила она, но в её голосе была обида.
Я отвела взгляд и уставилась в тетрадь. Она была пуста.
Я ничего не записала за весь урок.
—
Вечером я сидела в своей комнате и смотрела на стопку учебников. Я должна была заниматься. Должна была готовиться к завтрашнему тесту. Но я не могла заставить себя открыть ни одну книгу.
Я чувствовала пустоту.
Я чувствовала, как всё, что я строила годами, рушится внутри меня. Как карточный домик, который я так тщательно возводила, начал шататься и осыпаться под тяжестью собственного веса.
Я не могла дышать.
Я встала из-за стола, оставляя учебники раскрытыми на странице с формулами, которые отказывались запоминаться. Мои ноги несли меня в ванную комнату почти автоматически — тело знало, что ему нужно, даже когда разум отказывался это признавать.
Я закрыла дверь на замок, щёлкнув задвижкой с глухим звуком, и прислонилась к ней спиной на мгновение. В груди всё ещё колотилось, но здесь, в маленькой комнате с серой плиткой, было тише. Спокойнее.
Я повернула кран. Горячая вода хлынула в ванну с шумом, наполняя пространство паром. Я налила пены — много, почти слишком, чтобы скрыться в ней с головой. Белые пузыри поднимались всё выше, окутывая поверхность воды мягким облаком.
Я разделась медленно, словно оттягивая момент, и погрузилась в горячую воду.
Она обожгла мою бледную кожу, но это было приятно — тепло проникало в мышцы, расслабляло их, снимало напряжение, которое я носила в себе неделями. Я откинула голову на край ванны и закрыла глаза.
Пар поднимался вверх, затуманивая зеркало, делая мир размытым и нереальным.
Я лежала в тишине, слыша только плеск воды и собственное дыхание. В голове было пусто — та самая спасительная пустота, которую я так редко себе позволяла. Никаких формул, никаких дедлайнов, никаких планов на поступление.
Просто я и вода.
Просто тишина.
Но тишина длилась недолго.
Из кухни, расположенной этажом ниже, донеслись голоса. Сначала приглушённые, потом всё громче. Я узнала голос мамы — резкий, напряжённый. И папин — глухой, усталый, срывающийся на крик.
— Я видела твой телефон! — мамин голос прорезал стены, острый как лезвие. — Ты думал, я не замечу? Ты думал, я такая дура?
— Что ты несёшь? — папин голос звучал растерянно, но в нём была и злость. — Ты опять за своё?!
— Не смей врать мне! — мама почти кричала. — Я видела сообщения! Кто такая Клара? Почему ты ей пишешь в два часа ночи?!
— Это просто коллега! — папа повысил голос, но в нём слышалась неуверенность. — Мы обсуждали проект!
— Проект?! В два часа ночи?! — мамин голос сорвался на всхлип. — Ты считаешь меня настолько глупой, чтобы я в это поверила?!
— Послушай меня...
— Нет, это ты послушай! — мама заговорила быстрее, слова лились потоком, будто она держала их в себе слишком долго. — Я вижу, как ты смотришь на неё. Я вижу, как ты задерживаешься на работе. Ты думаешь, я ничего не замечаю?!
— Ты параноик, — папин голос стал холодным, почти безразличным. — Ты всегда была параноиком. Это твоя проблема, а не моя.
— Моя проблема?! — мама рассмеялась, но смех был горьким, истеричным. — Ты изменяешь мне, а моя проблема в том, что я это замечаю?!
— Я не изменяю тебе, — папа сказал это ровно, но в голосе чувствовалась усталость. — Но если ты продолжишь в этом сомневаться, то, возможно, стоит задуматься, кто из нас разрушает нашу семью.
Тишина.
Долгая, тягучая.
Я слышала, как где-то внизу что-то упало — может быть, чашка. Может быть, что-то другое.
— Я не верю тебе, — мамин голос был тихим и сломанным. — Я больше не могу тебе верить.
— Тогда что ты хочешь от меня услышать? — папа спросил почти шёпотом.
— Правду, — сказала мама, и в её голосе слышались слёзы. — Просто скажи мне правду.
Повисла тишина. Я задержала дыхание, ожидая ответа. Но его не было.
Слова врезались в моё сознание, острые, как осколки стекла. Я знала этот разговор. Он повторялся уже полгода. И каждый раз я сидела в своей комнате, затыкая уши, делая вид, что ничего не слышу.
Но сейчас я не могла заткнуть уши. Не могла убежать.
Я просто лежала в горячей воде, чувствуя, как пар оседает на моих плечах, как пузырьки пены лопаются у подбородка. Голоса продолжали звучать, и я не могла их остановить. Каждое слово мамы — боль, подозрение, страх быть преданной. Каждое слово папы — защита, отрицание, холодная стена, которую он выстраивал вокруг себя.
Я знала, что на самом деле происходит. Я видела, как папа задерживается на работе. Как он говорит по телефону тише, когда мама рядом. Как он отводит взгляд, когда она смотрит на него слишком долго.
Я не знала правды. Но я знала, что мама не была просто параноиком.
Она чувствовала то, что я тоже начинала чувствовать.
Нашу семью разрывало на части.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от их голосов. Но они всё равно проникали сквозь стены, сквозь воду, сквозь мою кожу.
И вдруг я почувствовала, как по моей щеке скатывается что-то тёплое.
Я поднесла руку к лицу и коснулась пальцами мокрой дорожки.
Слеза.
Я смотрела на свои пальцы, на прозрачную каплю, блестящую в тусклом свете ванной, и не чувствовала ничего. Я не рыдала. Я не всхлипывала. Просто слеза скатилась сама — без эмоций, без причины, без боли.
Как будто моё тело плакало за меня, пока разум оставался пустым и холодным.
Я провела пальцем по щеке, стирая влагу, и почувствовала странное спокойствие.
«Я не плачу, — подумала я. — Я никогда не плачу. Это просто вода».
Но я знала, что это неправда.
Я посмотрела на свои руки, на свои бледные пальцы, которые так крепко сжимали край ванны, и поняла, что внутри меня что-то изменилось. Трещина во льду становилась больше. И сквозь неё просачивалось что-то, что я так долго прятала.
Страх.
Страх, что я не справлюсь. Страх, что моя мечта рухнет, как рушилась сейчас моя семья. Страх, что я останусь одна, без ничего, без цели, без смысла.
Я закрыла глаза и позволила себе просто быть.
Быть здесь. В горячей воде. Среди пены. Слушая, как родители уничтожают друг друга словами, которые уже нельзя будет забрать обратно.
Я не пыталась убежать от этого. Не пыталась заглушить боль учебниками или тренировками.
Я просто позволила себе чувствовать.
И когда я открыла глаза, я поняла, что внутри меня появилось что-то новое. Не сила. Не уверенность. А что-то более хрупкое, но настоящее.
Принятие.
Принятие того, что я не идеальна. Что я могу ошибаться. Что я могу бояться. Что я могу плакать. Что моя семья — не идеальный образ, а живые люди со своей болью, своими ошибками, своими тайнами.
И что это нормально.
Я медленно вылезла из ванны, закуталась в махровое полотенце и посмотрела в зеркало на своё отражение. Мои глаза были красными, но в них больше не было пустоты. В них была тихая решимость.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли я поступить. Не знала, смогу ли я спасти свою семью.
Но я знала одно.
Я больше не буду убегать от себя. И я больше не буду делать вид, что всего этого не происходит.
Я стояла перед зеркалом в ванной, глядя на своё отражение сквозь лёгкий пар, который ещё не успел рассеяться. Мои светлые волосы мокрыми прядями падали на плечи, лицо было бледным, но глаза уже не выглядели такими пустыми. В них появилось что-то новое — твёрдая решимость, смешанная с тихой грустью.
Я вытерлась мягким полотенцем, чувствуя, как горячая вода всё ещё согревает кожу. Затем надела пижаму — короткие хлопковые шортики нежно-розового цвета и чёрную кружевную майку, которая едва облегала мою талию. Лёгкая, дышащая ткань приятно облегала тело, и я почувствовала себя немного спокойнее.
Я вышла из ванной, оставляя за собой запах мыла и влажного воздуха.
В коридоре было тихо. Голоса родителей стихли — возможно, они разошлись по разным комнатам, возможно, просто замолчали, потому что больше не могли говорить. Я не знала. И не хотела знать.
Я зашла в свою комнату и закрыла дверь.
Взгляд упал на разбросанные учебники, тетради, распечатки, плакаты, одежду — хаос, который я создала за последние недели. Сейчас он казался мне чужим, ненужным. Я медленно начала собирать вещи, раскладывая их по местам. Стопка книг — на полку. Тетради — в ящик стола. Ручки и карандаши — в пенал. Одежду — в шкаф и в стирку.
Мои движения были медленными, почти медитативными. Я не торопилась. Впервые за долгое время я не чувствовала необходимости бежать, делать, успевать. Я просто убиралась, позволяя мыслям течь свободно.
Когда комната снова стала выглядеть прилично, я подошла к выключателю и нажала на него. Комната погрузилась в полумрак — только уличный фонарь за окном отбрасывал жёлтый свет на стены, создавая длинные тени.
Я забралась в кровать и укрылась одеялом.
В комнате было тихо. Только ветер за окном шелестел молодыми листьями, да где-то вдалеке лаяла собака. Я смотрела в потолок, чувствуя, как сон не идёт.
Мысли о родителях не отпускали меня.
Я прокручивала в голове их разговор снова и снова, несмотря на то, что последние полгода старалась не замечать этого. Слова мамы о сообщениях, её голос, полный боли и подозрений. Холодный, защитный тон папы. Всё это засело у меня в голове, как заноза.
Я любила отца. Он всегда был для меня опорой, человеком, который поддерживал мои мечты и планы. Но слова мамы посеяли во мне зерно сомнения. Что, если она права? Что, если он действительно изменяет ей? Что, если та идеальная картина семьи, которую я старалась носить в своей голове, была всего лишь иллюзией?
Мне нужно было узнать правду.
Я перевернулась на бок и уставилась на стену, где висело расписание экзаменов и список вузов, в которые я планировала подавать документы. Гарвард, Стэнфорд, Принстон. Моя мечта была так близка, но сейчас она казалась такой далёкой.
Весенние каникулы начинались уже через две недели. Я думала о том, как проведу их. Конечно, подготовка к экзаменам и заполнение портфолио никуда не денутся. Я должна была продолжать работать. Но в моей голове зародилась другая мысль.
Я хотела провести эти каникулы не только за учебниками.
Я хотела узнать правду о своём отце.
И для этого мне нужно было быть рядом с ним. В его мире. Там, где я могла бы увидеть, чем он на самом деле занимается, с кем общается, кому пишет в два часа ночи.
Я решила поговорить с ним о стажировке.
Его архитектурная фирма всегда была для него главным проектом. Он часто говорил о ней, показывал мне чертежи, рассказывал о клиентах. Он всегда хотел, чтобы я интересовалась его работой. «Ты моя дочь, — говорил он. — Может быть, однажды ты тоже захочешь строить».
Я никогда не хотела. Архитектура не была моим призванием. Я любила слова, журналистику, истории, которые можно рассказать миру. Но сейчас это не имело значения.
Мне нужно было быть рядом с ним. Увидеть, что происходит за закрытыми дверями его офиса. Понять, есть ли в его словах правда или только ложь.
Я закрыла глаза и представила, как подхожу к нему за завтраком.
«Папа, я хочу поговорить с тобой о моих весенних каникулах. Я подумала, что могла бы пройти стажировку в твоей фирме. Мне интересно узнать, чем ты занимаешься, и это будет хорошим опытом для моего портфолио».
Он не сможет отказать. Я была его дочерью. Он хотел, чтобы я интересовалась его делом. И это был идеальный способ проникнуть туда, куда мне нужно.
Я открыла глаза и посмотрела в потолок.
«Я узнаю правду, — подумала я в эту секунду. — Какой бы она ни была».
Мысли начали медленно успокаиваться, и сон наконец начал накатывать на меня. Я почувствовала, как веки тяжелеют, как тело расслабляется, проваливаясь в мягкую темноту.
Перед тем, как окончательно уснуть, я услышала знакомый звук — ритм барабанов из соседнего гаража. Тихо, почти невесомо, как колыбельная.
Я улыбнулась и закрыла глаза.
Завтра будет новый день. И я сделаю первый шаг к правде.