глава 13
После того вечера на крыльце что-то изменилось.
Я не могла объяснить это словами. Не могла назвать это доверием или дружбой. Но внутри меня появилось что-то новое — лёгкое, тёплое, почти незаметное. Словно я разрешила себе чуть-чуть приоткрыть дверь, которую всегда держала запертой.
Я стала мягче к Родрику.
Я сама не понимала, почему. Может, потому что он видел меня в ту ночь — разбитую, уставшую, беззащитную. И не использовал это против меня. Не задавал лишних вопросов. Не пытался залезть в душу. Он просто был рядом. И этого оказалось достаточно.
Я начала отвечать на его звонки. Не всегда, но когда могла. Если я была занята, я сбрасывала и писала короткое: «Позже». Он не обижался, не настаивал, просто ждал.
Я начала разговаривать с ним в школе. Коротко, по делу, но это было больше, чем раньше. Я больше не проходила мимо, делая вид, что его не существует. Иногда я даже кивала ему в коридоре. Иногда останавливалась на пару минут, чтобы сказать пару фраз.
Но самое странное происходило по вечерам.
После тренировок и волонтёрства я перестала спешить домой. Раньше я бежала, чтобы успеть сесть за учебники. Теперь я бродила по улицам, заходила в парк, сидела на скамейках. Я искала причины не возвращаться в дом, где всё было пропитано напряжением.
И почти каждый вечер я оказывалась рядом с Родриком.
Иногда я просто гуляла, и он находил меня. Иногда он звонил и просил прийти. А иногда я сама подходила к его гаражу, заходила внутрь, садилась на старый диванчик у стены и просто сидела, пока он репетировал.
Я никогда не интересовалась музыкой раньше. Но его барабаны звучали иначе, когда я сидела рядом. Они не раздражали меня. Они успокаивали. Ритм, пульс, вибрация — всё это создавало ощущение, что мир вокруг замедляется.
Я сидела в углу гаража, обхватив колени руками, и смотрела, как он играет. Его руки двигались быстро, уверенно. Волосы падали на глаза. Он был полностью погружён в музыку, и это было завораживающе.
Иногда он останавливался, поворачивался ко мне и улыбался.
— Не скучно?
— Нет, — говорила я. — Ты классно играешь.
И он продолжал играть.
Мы почти не говорили в эти вечера. Он играл, я сидела и слушала. И этого было достаточно. Я не чувствовала необходимости заполнять тишину словами. Это было странно, потому что обычно я не выносила пустых разговоров. Но с ним молчание было уютным.
Иногда мы сидели на улице, на тех же ступеньках у моего дома. Я рассказывала ему о школе, об олимпиаде, о волонтёрстве. Ничего личного. Только факты. Он слушал, задавал вопросы, иногда комментировал. Я не доверяла ему свои тайны. Я вообще никому их не доверяла.
Но я позволяла ему быть рядом.
Он не пытался залезть в мою голову, не пытался вытянуть из меня то, что я не хотела говорить. Он принимал меня такой, какая я есть — закрытой, колючей, всегда занятой. И это было странное чувство.
—
Однажды вечером мы сидели у него в гараже, и он играл что-то медленное, почти грустное. Я сидела на диване, прикрыв глаза, чувствуя, как усталость уходит вместе с каждым ударом палочек.
Он остановился.
— Можно спросить? — сказал он.
— Да, — сказала я, не открывая глаз.
— Почему ты не хочешь идти домой?
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Что?
— Ты почти каждый вечер здесь, — сказал он. — Ты говоришь, что устала, что хочешь спать, но ты не идёшь домой.
Я помолчала.
— Там тяжело, — сказала я коротко. — Родители ссорятся. Я не хочу это слышать.
Он кивнул и не стал спрашивать дальше. Просто взял палочки и снова начал играть.
И я поняла, что он единственный человек, который не давил на меня. Единственный, кто не заставлял меня открываться, если я не хотела.
Я не считала его другом. Я вообще никого не считала друзьями. Для меня слово «друг» значило что-то большее, чем просто человек, с которым можно проводить время. Это значило доверие, а доверять я никому не могла.
Райли была просто подругой по школе и тренировкам. Девочки из команды — просто знакомые. Холли — сестра, которую я должна защищать. Родители — люди, которых я любила, но от которых пряталась.
А Родрик был... никем. Просто парень из соседнего дома. Но почему-то именно с ним я чувствовала себя спокойнее, чем с кем-либо другим.
Я не доверяла ему свои секреты. Я не рассказывала о том, что чувствую на самом деле. Я не плакала при нём.
Но я сидела рядом, слушала его музыку, и мне было хорошо.
И это было странное чувство.
—
Прошёл месяц.
Декабрь вступил в свои права, укрыв город снегом и предпраздничной суетой. Повсюду зажглись гирлянды, витрины магазинов сияли огнями, а в воздухе пахло хвоей и мандаринами. Рождество приближалось, и с ним приходило то странное чувство, когда все вокруг пытались быть чуть добрее, чуть теплее.
Мои родители старались не ссориться при нас. Хотя бы из-за праздника.
Я видела, как мама с натянутой улыбкой украшала ёлку, как отец старался быть дома по вечерам, как они обменивались короткими фразами за ужином. Всё выглядело почти нормально. Почти.
Но по ночам, когда дом затихал, я слышала их голоса. Приглушённые, злые, отчаянные. Они думали, что мы спим. Они думали, что стены достаточно толстые.
Я лежала в кровати, сжимая подушку в руках, и слушала. Те же слова, те же интонации, те же обвинения. Я знала этот диалог наизусть. Я слышала его в детстве, и теперь он возвращался, как старый кошмар.
Я не рассказывала никому. Ни Райли, ни девочкам, ни Родрику. Это было моим, только моим. Я не пускала никого в эту часть своей жизни.
В школе все готовились к Рождеству. Девочки из команды черлидинга уже вовсю обсуждали предстоящую вечеринку, которую снова организовывала Кайла.
— Белла, ты идёшь? — спросила Райли, когда мы сидели в столовой.
— На что?
— На рождественскую вечеринку! Кайла обещает, что будет круче, чем на Хэллоуин.
Я вздохнула. Внутри не было желания идти. Но я знала, что если откажусь, Райли начнёт ныть и уговаривать.
— Я подумаю, — сказала я привычную фразу.
— Ты всегда так говоришь, — закатила она глаза. — Но в этот раз ты обязана прийти. Это же Рождество!
— Ладно, — сказала я, чтобы она отстала. — Приду.
Райли просияла.
— Отлично! Я помогу тебе с нарядом.
Аарон больше не подходил ко мне. После той сцены на стадионе он явно затаил обиду. Он перестал здороваться, перестал смотреть в мою сторону. Я видела, как он иногда бросает на меня взгляды, когда думает, что я не замечаю, но я не обращала внимания.
Пусть обижается. Мне было всё равно.
Я продолжала жить своей жизнью. Учёба, тренировки, волонтёрство, подготовка к экзаменам. Моё портфолио росло, мои баллы повышались, и я чувствовала, что цель становится всё ближе. Я работала как одержимая, и это было моим спасением. Когда я была занята, я не думала о родителях. Не думала о тревоге. Не думала о том, что происходит у меня внутри.
Но по вечерам я приходила к Родрику.
Это стало нашей традицией. Я не помню, когда мы начали так делать, но теперь это было привычкой. После волонтёрства или тренировок я не шла домой. Я шла к нему.
Мы сидели в его гараже или у него в комнате, когда на улице было слишком холодно. Он показывал мне свои барабаны, иногда учил простым ритмам. Я смеялась, когда у меня ничего не получалось, и он смеялся вместе со мной.
Мы стали ближе. С каждым днём.
Он рассказывал мне о своей группе, о планах на запись альбома, о том, как мечтал когда-нибудь сыграть на большой сцене. Он показывал мне свои любимые песни, давал слушать записи их репетиций. Я не всегда понимала, о чём он говорит, но мне было приятно слушать его голос.
Я иногда помогала ему с домашним заданием. Он был не очень силён в литературе и истории, а я — была. Мы сидели за его столом, я объясняла ему материал, он записывал что-то в тетрадь, потом откидывался на спинку стула и смотрел на меня.
— Ты гений, — говорил он.
— Я просто много читаю, — отвечала я.
— Нет, — качал он головой. — Ты правда умная. Это видно.
Я отводила взгляд. Мне было неудобно от комплиментов.
Иногда я замечала, как он смотрит на меня. Тепло, долго, с той же улыбкой, которая когда-то меня раздражала. Теперь она не раздражала. Она смущала меня.
Я понимала, что это значит.
Я не была глупой. Я видела, что ему не просто интересно со мной. Я видела, что он ждёт моих приходов, что он рад меня видеть, что он хочет быть рядом.
Но я не позволяла себе думать об этом.
Потому что если я начну думать, то придётся что-то решать. А я не была готова что-то решать. Я не хотела отношений. Я не хотела чувств. Я хотела только одного — поступить в Гарвард. Всё остальное было второстепенным.
Но я не могла отрицать, что мне нравилось проводить с ним время. Что я ждала вечера, чтобы снова прийти и просто сидеть рядом, пока он играет на барабанах.
Я не доверяла ему свои тайны. Я не рассказывала ему о родителях, о тревоге, о том, что я чувствую на самом деле.
Но я позволяла ему быть рядом.
И это было больше, чем я позволяла кому-либо.