Нити Любви

Тишина в комнате стала удушающей, тяжелой, как мокрое сукно. Лия стояла, боясь сделать даже вдох, сверху вниз глядя на Адель, которая так и застыла перед ней на одном колене. Питерский ветер, врывающийся через приоткрытую балконную дверь, шевелил полы штор, бросая холодные капли на подоконник, но внутри комнаты было невыносимо жарко. Свет настольной лампы безжалостно очерчивал каждую деталь: дрожащие пальцы Адель в массивных серебряных кольцах, белеющий на бедре Лии пластырь и тонкую полоску стали, лежащую на тетради по испанскому.
Адель медленно, словно боясь причинить боль одним своим движением, подняла голову. В её светлых серо-голубых глазах больше не было той сочинской спеси, надменности или желания подчинять. В них застыл чистый, неразбавленный ужас. Прокол лабрет на нижней губе мелко подрагивал.
- Зачем, Ляль?.. - хрипло, едва слышным шепотом повторила она, и этот тонкий, ломающийся голос никак не вязался с образом сильной, пробивной Шайбаковой, которая шла напролом в своей танцевальной академии. - Зачем ты это сделала? Из-за меня? Скажи мне, что это не из-за того дурацкого ночного разговора...
Лия почувствовала, как её ледяное спокойствие, которое она так тщательно выстраивала весь вечер, начинает крошиться. Фирменная, раздражающая улыбка исчезла, оставив лишь горькую линию бледных губ. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль, но её длинные ресницы мелко задрожали, а в голубых глазах блеснули слезы, которые она так долго сдерживала.
- А ты как думала, Адель? - тихо, но с какой-то звенящей, изнутри идущей яростью ответила Лия, отступая на полшага назад и заставляя Адель выпустить её запястья. - Ты уехала в Сочи. Ты швыряла мне в трубку свои пьяные оправдания, говорила про Киру, про то, как тебе там круто и как ты занята. А я осталась здесь. Один на один с твоими вещами, с этой комнатой, где каждая стена напоминает о тебе! Ты думала, я железная? Думала, я буду сидеть у окна и покорно ждать, пока великая Шайбакова соизволит вспомнить про мелкую Лялю?
Адель медленно поднялась с колен. Без своей оверсайз-косухи, в одной тонкой черной майке, она казалась уязвимой, несмотря на рельефные, натренированные плечи. Тёмно-каштановые кудри каскадом падали на лицо, скрывая графичные татуировки-линии на шее. Она сделала шаг вперед, протягивая руки, словно пытаясь поймать Лию, не дать ей рассыпаться на осколки.
- Ляль, послушай меня... Кира - это была ошибка, глупость, я клянусь тебе! Я напилась, я злилась, что ты бросила трубку, что ты не приехала со мной... - Адель заговорила быстро, хаотично, глотая слова, что было совсем на неё не похоже. - Я вышвырнула её в тот же день. Я билеты взяла на самый первый рейс, плевать мне было на академические пропуски, я к тебе летела! Я думала, приеду, мы всё решим... А ты стоишь в подъезде с этим своим... с Дэном. Руку его держишь. Настоящая, говоришь, геометрия?
При упоминании Дэна Лия резко вскинула голову. Её тёмные прямые волосы взметнулись по плечам.
- Не смей трогать Дэна! - выплюнула она, и её голос на секунду сорвался на писк. - Дэн - единственный, кто собирал меня по кускам, пока ты там развлекалась в своей Академии! Он не спрашивал, почему я молчу на тренировках, он просто давал мне термос с горячим чаем и включал музыку, под которую я могла не думать! Он настоящий. С ним тепло. А с тобой... с тобой я только и делаю, что режу себя, чтобы просто почувствовать, что я еще жива!
Эти слова ударили Адель сильнее, чем любая пощечина. Она отшатнулась, словно её физически оттолкнули. Взгляд её светлых глаз снова упал на канцелярское лезвие на столе. Внутри одиннадцатилетней девочки, которая когда-то клялась отомстить за синие чешки и испорченную куклу, сейчас сидела взрослая, испуганная девушка, которая поняла, что её собственная жестокость едва не уничтожила человека, которого она любила больше всего на свете.
- Ты... ты из-за меня это делала, - глухо, мертвым голосом произнесла Адель, закрывая лицо руками с кучей массивных колец. Металл тихо звякнул, отзываясь эхом в полумраке комнаты. - Господи, Лия... Я же не хотела. Я думала, мы просто играем. Ну как в детстве. Ты мне пакость - я тебе. Кто сильнее укусит, кто больнее сделает... Я не знала, что всё зашло так далеко.
- Мы больше не в детском саду, Шайба, - Лия обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять сильную дрожь, которая крупной волной била по её худому телу. На бледных щеках, среди едва заметных веснушек, прочертили дорожки первые горячие слезы. - Пакости перестали быть забавными. Ты уехала, а твои манипуляции остались. Ты прилетела сюда не извиняться. Ты прилетела забирать свою игрушку, потому что узнала, что игрушка посмела заблокировать тебя в телеграме и посмотреть на другого парня.
Адель сделала резкий, отчаянный шаг вперед и, не спрашивая разрешения, сгребла Лию в охапку. Её сильные, тренированные руки намертво обхватили худые плечи Макаровой, прижимая девушку к своей горячей груди. Лия попыталась вырваться, заколотила кулачками по её плечам - точь-в-точь как тогда, в пять лет, над облысевшей куклой Барби, - но Адель только сильнее сжимала объятия, утыкаясь носом в макушку Лии, в её тёмные, пахнущие домашним шампунем волосы.
- Отпусти... отпусти меня, ненавижу тебя, Шайбакова! - шептала Лия, задыхаясь от близости и знакомого, горьковатого запаха Адель, который, как оказалось, никуда не выветрился, а просто спал на подкорке её памяти.
- Не отпущу, - упрямо, со слезами в голосе выдохнула Адель, укачивая её, как маленького ребенка. - Хочешь - бей. Хочешь - ори на весь дом, пусть мамы прибегут, пусть дядя Миша мне лицо разобьет, мне плевать. Но я тебя больше не оставлю, Ляль. Я эту Академию к чертям собачьим брошу, если надо. Я в Питере останусь. Только не делай так больше. Пожалуйста. Пообещай мне, что ты выбросишь эту дрянь со стола.
Лия замерла. Её кулаки, упершиеся в грудь Адель, медленно обмякли. Силы покинули её окончательно. Она уткнулась лбом в жесткое плечо Шайбы, чувствуя, как под тонкими шортами пульсирует порез на бедре, но эта боль больше не была удушающей. На смену ей приходило странное, опустошающее облегчение. Они стояли посреди полутемной комнаты, разделенные всего одной тонкой стеной от ничего не подозревающих родителей, две повзрослевшие, изломанные девчонки, чья песочная война окончательно превратилась в зону личной катастрофы.
За дверью послышались тихие шаги Марины, которая шла закрывать кухню на ночь. Лия вздрогнула, заставляя себя отстраниться от Адель, и посмотрела на неё сквозь мокрые ресницы.
- Тебе пора уходить, - тихо сказала она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. - Если мама зайдет и увидит тебя здесь...
Адель посмотрела на балконную дверь, за которой продолжала кружить мелкая питерская крупа, затем снова на Лию. Её светлые eyes блестели в темноте. Она медленно подошла к столу, взяла канцелярское лезвие своими пальцами с татуировками-линиями и, не говоря ни слова, спрятала его в карман своих брюк.
- Я уйду, - кивнула Адель, переступая порог балконной двери. Она обернулась, её лабрет хищно поблескивал в свете луны. - Но завтра в четыре я буду ждать тебя у студии Марка. И твой Дэн мне не помешает. Спокойной ночи, Ляля.
Стеклянная дверь бесшумно закрылась, оставив Лию одну в звенящей тишине комнаты. На письменном столе осталась лишь раскрытая тетрадь по испанскому, но правила глаголов теперь казались совершенно бессмысленными. Канон их затяжной войны был разрушен, и впереди их ждала неизвестность, которая пугала сильнее, чем любое лезвие.