Глава 60. Дворняга
Чистюля отдраил весь дом, так что Кате даже заняться было нечем. Мама готовилась к встрече со старыми подругами, красилась, одевалась, искала в ворохе своих чемоданов подарки. Катя внимательно наблюдала за этим процессом: мама накрасила один глаз – вспомнила, что купила тете Юле итальянские туфли; накрасила губы – решила найти то самое зеркало из венецианского стекла, которое хотела подарить тете Ксюше; вспомнила, что надо накрасить и второй глаз – тут же увидела шкатулку из лимонного дерева – подарок для тети Оли.
- Так, я одеваться!
Мама вылетела из комнаты, а вернулась через десять минут: в красном платье до щиколоток с красивой драпировкой на талии и опущенными плечами. Волосы она высоко заколола, собрав в улитку. Теперь было видно ее острые ключицы, длинную шею и бесподобные серьги из крупных черных кристаллов, спускающимся по цепочке почти до самых плеч. Высокие туфли, клатч, браслет и кольцо к серьгам, вкусные духи – и мама была готова (как встретиться с подругами, так и смотаться на неделю моды в Париж).
- Ах! Забыла, еще же Варьке купила. Она меня замучала в Одноклассниках. Постоянно спрашивает, не сгораю ли я на солнце. Завидует моему загару – купила ей фирменный крем как раз для этого. Такой бронзовый, я и тебе взяла.
- Мам, ты же знаешь, - ответила Катя, разгребая пакеты в поисках крема, - у меня на коже они все смотрятся как пятна. Кожа слишком бледная.
Катя подняла на маму взгляд. У мамы кожа была загорелая, в купе с темными глазами и огненными волосами мама и вправду была похожа на тигрицу. Катя осмотрела мамино длинное платье, струящееся по ее точеной фигуре, и отвернулась.
- А как ты Марчелло называешь?
- Что? – мама разодрала еще один пакет и зло откинула от себя, не обнаружив там крем.
- Ну... Он тебя называет «моя тигрица», - спародировала Катя хрипучий и низкий голос Марчелло. – А ты его как?
- Никак. Ну, иногда «милый» или «помидорчик».
Катя удивленно вздернула брови.
- Помидорчик?
Мама тихо хихикнула и, сложив руки на колени, посмотрела в потолок, задумчиво сощурив красиво подведенные глаза.
- Он, когда злится, весь краснеет. Прямо становится красным! Ну я, особенно когда виновата, сбавляю градус, так сказать... Говорю ему: «Помидорчик, не кричи на меня!» Он сразу улыбается, мы миримся, - мама всплеснула руками, - ну не извиняться же мне первой!
- Не шокируй этим мир, - хмыкнула Катя и снова опустила глаза на пакеты. – Марчелло не обижается?
- Что ты, - отмахнулась мама. – Однажды мы разругались, и я сказала, что ухожу к другому. Не было, конечно, никакого другого – но так надо было для поддержания драмы! А Марчелло мне ответил, что я никуда от него не денусь, потому что мое сердце раз и навсегда выбрало его в тот момент, когда назвало самым ласковым словом из всех, что он от меня слышал.
- Помидорчик? – не поверила Катя и выразительно выгнула бровь.
Мама молча кивнула и поджала губы, чтобы не улыбаться слишком широко. Катя искоса за ней наблюдала: мама была счастливой и задумчивой, даже забыла, что искала крем. Просто шуршала пакетами и бумагой свертков, проводя по ним рукой. Кате нравился Марчелло, хотя, когда она рассказывала в седьмом классе о нем в школе, девчонки почему-то ей сочувствовали, словно отчимам не полагается любить падчериц и быть хорошими людьми. Катя слушала чужие сожаления и молчала, ей было все равно, что другие считают, потому что, четыре года назад, зарывшись головой в собственных секретах и страхах, почти утонув в своем молчании, она вдруг посмотрела на маму в свадебном платье и... поверила, что у нее, Кати, все тоже может быть хорошо. Даже если она ведьма.
Мама была так безобразно счастлива, что Катя отвернулась к пакетам, решив больше не смотреть на мамину улыбку. Рано или поздно можно устать от «когда-то» и «может быть», хвататься за протянутые соломинки Катя больше не собиралась, и вообще хотела, чтобы мама поскорее уехала, потому что тогда появилось бы время разобраться со словами Томан, Пожарским, теми, кто убил Витю...
Катя задела рукой пакет и оттуда вынырнул край серебристой ткани. Катя потянула его на себя и вытащила край платья.
- Мам, а это что? Твое?
- М? – мама подняла голову и тут же округлила глаза. – Господи... Как я могла забыть! Какой кошмар, я ведь даже подарок Доменики тебе отдала. Мамочки мои, ну-ка дай сюда!
Катя отдала пакет, и мама, быстро встав и отряхнув свое платье, попросила Катю подняться.
- Цветочек мой, я много хотела тебе сказать в твой день рождения, но такая суматоха случилась. Я ведь думала ты снова никого не позовешь, мы опять посмотрим вместе кино, проболтаем до ночи и уснем вдвоем, но... - мама пожала плечами, - ты привела подружку. Рассказала, что у тебя появился мальчик. Я познакомилась с его чудесной семьей, потом оправдывалась перед Сашей и бабушками, почему отпустила тебя на выходные, когда на носу ЕГЭ – в общем, все как-то навалилось, что я... - она тепло и виновато улыбнулась, - сама так тебя и не поздравила.
- Мам, ничего страшного. Давай потом, а то ты опоздаешь. Мы еще крем не нашли.
- Да пропади он пропадом, этот крем! – возмутилась мама. – Подарю ей вон те хрустальные бокалы. А тебе я привезла кое-что поинтереснее. Открывай!
Катя развязала ленту, с треском разорвала бумагу упаковки и увидела край зеркально-серебристой ткани. Потянула на себя и вытащила платье.
- Ого... - Катя выдохнула и разложила платье перед собой. – Это самое красивое платье, что я видела в жизни, мам. Спасибо!
- Примерь! – потребовала мама.
- Но ты опаздываешь.
- Это я тебе сказала, что опаздываю, чтобы ты помогла мне найти крем.
- Ты и Паоло так сказала.
- Ему я так сказала, чтобы выехал заранее, а то вечно плутает по дорогам, - отмахнулась мама и поторопила Катю. – Давай! Я помогу тебе застегнуть.
Спорить было бесполезно. Катя разделась и надела платье. На ощупь оно было... словно его не было. Легкое черное кружево едва касалось серебристой сорочки. Невесомое, оно переливалось в соцветиях узоров, там сверкал маленький бисер: в сердцах лепестков и иногда по кайме из контура, он был такой же черный, почти незаметный, но его стеклянные капельки сверкали, как звезды на черном небе. Платье спускалось до колен, слева был небольшой разрез, из-под которого выглядывала серебряная сорочка. Лямки были совсем тоненькими, убегали тоненькими бисерными змейками за спину: открытую до самой поясницы.
Мама подошла сзади и собрала волосы в хвост. Любовно осмотрела Катю в зеркало и скрутила пряди в небрежный пучок, приколов крабиком к затылку.
- Это тебе на выпускной.
- Где ты его взяла?
- Ну... Одна моя знакомая делает дорогущее кружево на фату невестам миллиардеров и всяким там модным дамочкам, которые теперь носят косынки вместо пояса, шьет кутюрные платья. По дружбе она дала мне немного побаловаться.
Катя повернулась и посмотрела на маму.
- Ты что, сшила его сама?
- С Днем рождения, - тепло шепнула мама и обняла. – Цветочек мой, я тебя очень люблю. Я не лучшая мама на свете, я мало уделяла тебе времени, но я очень, слышишь, очень тебя люблю. И обязательно приеду на твой выпускной. Привезу тебе туфли! Все магазины оббегала, а подходящих не нашла. Ничего, это я только в Милане смотрела, вот сейчас поеду в Париж...
Катя стояла столбом. Она знала, что надо обнять маму в ответ, знала, что над оспросить что-нибудь про кружево или туфли, про платье и Париж... Но почувствовала, что говорить не может, и просто молчала.
«Там кто-то есть! У меня под кроватью!»
- ...ты такая у меня взрослая и красивая. Как время летит...
«Почему ты мне не веришь? Мам, но я видела, видела!»
- Просто не хочу, чтобы ты думала, будто мне на тебя все равно, цветочек. Ты не переезжаешь к нам с Марчелло, реже звонишь, я так испугалась, что...
А вдруг она чувствует? Вдруг Кате кажется, что она убедительно играет роль люябящей и счастливой дочери, а мама все равно чувствует. У нее мало свободного времени, она счастлива с любимым мужчиной, работает на обожаемой работе – но что-то все равно тревожно звенит в ее голове всякий раз, когда Катя не звонит вечером, зажимаясь у угла в своей спальни, чтобы, зажав уши, умолять пощадить ее и выключить туманный звон. Вдруг все это время мама терпела, когда Катя не уговаривала ее не уезжать, когда на предложение переехать в Италию она решительно ответила нет, когда она все реже звонила, меньше рассказывала, даже плакать при маме не хотела...
И эта проклятая мистика вдруг взяла и запустила свой влажный туманный щупалец в ту часть Катиной жизни, от которой она клялась ее защищать.
- Я никогда так не думала, понятно, - резко ответила Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ни-ког-да.
Оказывается, гребанное «ведьмовское» начало Катиной жизни давно что-то отравляло, хоть Катя и убеждала себя, что если тихо переждать все под одеялом, то никто не пострадает. Еще три недели назад, Катя бы вспомнила, что мама не верила ее кошмарам, но сейчас она не чувствовала ни обиды, ни горечи от того, что самый близкий человек в ее жизни не поверил в трудный момент. Теперь не было злости на прошлое, жалости к себе и глухого, забитого гвоздями чулана с остервенелым и голодным хищником, которого Катя держала на цепи в собственной душе, запрещая вылезать наружу.
Может, дело было в том, что после мира мертвых она решила, что ничего не боится. Или в том, что у нее наконец появился человек, с кем она смогла разделить свои кошмары на двоих. И теперь маме не хотелось жаловаться. Маму хотелось от этого уберечь, как и от мыслей, что Катя может считаться ее какой-то не такой мамой!
- Я знаю, что не идеальная мама...
- Ты моя мама.
Она сказала мало, хотя привыкла говорить много – так, чтобы в той куче сказанного невозможно был найти главное. Но когда сказать было нужно только самое важное, слов вдруг оказалось совсем немного.
- Прости, что реже звонила.
- Ничего, цветочек, - мама погладила по волосам и поцеловала в макушку. – Я понимаю. У тебя появился парень, времени с этими мальчишками всегда становиться меньше.
Катя грустно усмехнулась и прижалась к маминой груди. Они немного пообнимались, и мама шепнула на ушко:
- Я люблю тебя.
- Я тебя тоже, - ответила Катя, прикрыв глаза. – Больше всего на свете, мам.
Когда в дверь позвонил Паоло, мама вспомнила, что так и не нашла крем. Быстр откопала его почему-то в шкафу в коридоре и, на ходу крича на Паоло за какую-то ерунду, вылетела с ним из подъезда. Они уехали, а Катя осталась собирать упаковочную бумагу. Выкинула в мусоропровод пакет, но, не дойдя до своей двери, остановилась у другой: двери Тимура.
Не нужно было туда ходить. Не нужно было выходить на улицу, когда Слава сказал никуда не соваться. Не нужно было его обманывать... Но Катя решила, раз уж она давно нарушает правила, то с чего бы останавливаться? Зашла в квартиру Тимура и бросила на тумбочку ключи. Стены были обклеены обоями в пошлый цветочек, но здесь это смотрелось мило – так, по-дедовски старомодно. К этим обоям подходил старый шкаф из лакированных досок, самодельная обувница, раскрашенная Машкой во все цвета, люстра с умершими в ее плафонах мухами. На кухне Катя села за стол и огляделась.
«Привет, меня зовут Катя. Я принесла тебе дружественный кекс, чтобы дружить!»
Когда все в классе дразнят «лягушатиной», новый мальчик-сосед кажется спасением. Интересно, он вернется? Они когда-нибудь еще увидят друг друга, или сегодня утром Катя в последний раз видела Машку? А вдруг, как только Слава расскажет все этому Пожарскому, жизнь изменится так круто, что Катя забудет своих старых друзей, эту квартиру, эту кухню, где они ели горелый кекс с нелюдимым и хмурым новеньким – Тимуром Воробьевым.
Катя чувствовала, что стояла на пороге. Шагнуть назад – уже поздно. Шагнуть вперед – еще страшно. Что там, за этим порогом: сальвары, ведьмы, кровь и древние кровожадные боги? Демоны, стеклянные пауки, их липкий туман и мерзкая патина, сжимающаяся на Катиной шее удавкой все туже с каждым днем. Шагать туда было страшно, как в пропасть, предчувствие катастрофы шпарило по нервам и не давало спать. А в груди расползалась черная и пустая дыра: холодная и безболезненная, но от того не менее неприятная. Там тонуло то, что катя отдала этому миру «за порогом». Она весе чаще вспоминала веселые глаза Вити, его смех и хлопанье крыльев. Вспоминала старуху, которая ее пугала в деревне, Филиппа Ивановича и Кирилла, хоть не знала его еще в сознании. Призрака за стеклом, туманных стеклянных демонов, огромную змею и ведьму без глаз...
«Мое сердце отозвалось на крик дитя, которого не услышала собственная мать».
Почему Катя слышала ее колыбельную, почему видела? Потому что сама когда-то не докричалась до мамы? Потому что тоже прибегала в ночи и просила помочь, потому что тоже слышала: «иди спать», потому что уходила одна в комнату и никогда не подходила к своему порогу, никогда не думала его перешагнуть, всегда боялась просто остаться одна. Но вот она одна.
«Только если сердце другой матери глухо к крику дитя, мое может этот крик услышать!»
Катя посмотрела на свое запястье, где переливалась тоненькая ниточка татуировки. Вспомнила, как готовилась к тому, что в вены вопьются гнилые зубы, передёрнула плечами и решила идти к себе. Но только вышла на лестничную клетку, как увидела парня около своей двери. Сначала она не узнала его, но стоило ему повернуться и расплыться в улыбке, как тут же!
- Фитин?! – ахнула Катя. – Это реально ты или мне снится?
Ваня приподнял брови и присвистнул, осмотрев Катя с головы до ног. Снял солнечные очки с глаз и подмигнул, сбросив челку со лба.
- Привет, Елисеева. Че, опять на дискач собралась? Так только день.
- Заранее готовлюсь. А ты как тут?
- Я к тебе, - он вдруг вытащил из-за спины букет красивых пионов. – Это тебе.
- Спасибо, - хихикнула Катя и прижала цветы. – Ты зайдешь?
- Еще бы... - протянул он, мельком опустив взгляд на ноги.
Катя была в шикарном платье и в тапочках, но от Фитина никакой реальной угрозы не исходло. Если Мишу Катя и вправду слегка побаивалась еще до случая в раздевалке, то Фитин был парнем безобидным: руки не распускал, у стенок не зажимал, да и целовал только с разрешения.
- Ваня? – вдруг спросил кто-то на лестничной клетке.
Фитин обернулся и тоже удивился:
- Гордеев?
Слава смерил Фитина взглядом и медленно перевел его на цветы, а потом на Катю. Ннеспеша поднялся по лестнице и протянул Ване руку.
- А ты чего тут, Вань?
- К Катюхе пришел, - простодушно ответил Ваня, будто не видел, как Гордеев прожигает его взглядом. – Забираю с собой в Финляндию, а то чего такой красоте у вас тут пропадать?
Катя улыбнулась, когда Ваня подмигнул, а вот Слава... недобро усмехнулся и прищурился. Он был младше фитина на два года, но раньше они играли в одной футбольной команде и дружили. Фитин после своего ухода сделал главным Славу.
- Да расслабься ты, Гордеев, - вдруг громко рассмеялся Фитин и хлопнул Славу по плечам. – не дурак я, понял все! Ладно, оставлю тут вас ворковать, раз я не вовремя. Катюх, ты просто фея, раз смогла уговорить его пойти в с тобой в клуб. Пока, ребят, не буду мешать!
Слава довольно сощурился, словно похвалил за правильный выбор. Пропустил веселого Фитина к лестнице и проводил взглядом до следующего пролета. Катя поняла, что еще секунда, и она останется со Славой наедине. Он вышибет ногой дверь в ее квартиру или расплавит замок, снова заставит его слушать, закрыв рот, или вправду привяжет к кровати – в общем, проверять его угрозы не было никакого желания, поэтому Катя крикнула:
- Стой, Вань! А ты чего заходил-то?
- Цветы подарить, - ответил Ваня, снизу облокотившись на перилла и глянув наверх. – Я вообще к родителям приехал. А вчера встретил Лидку у себя во дворе, спросил про вас, про школу, про тебя, - он хитро улыбнулся, но больше, чтобы позлить Славу. – А, точно! Слушай, я же хотел спросить... - Ваня поднялся обратно на пролет. – Там какая-то жесть со школьной группой. Но из Вк давно удалился, а там какой-то бред творится. Мистер Х пишет стремные тексты, Лидка говорила, что тебя Дмитриевна напрягла его искать. А я пароли давно не помню, восстанавливать геморно. У тебя же на компе наверняка остался мой аккаунт, так заблокируй его просто Катюх.
Это была катастрофа – Катя поняла по тому, как медленно и заинтересованно к ней обернулся Гордеев.
- М, - Катя натужно улыбнулась и кивнула. – Ладно, Вань, я проверю, но с чего бы у меня быть твоей учетной записи?
- Ой, ну ты поняла, - отмахнулся он. – Я же с твоего компа несколько раз заходил, у тебя там пароли должны были сохраниться. Я точно сохранял, когда мы с тобой... - он вовремя осекся и быстро глянул на Славу. – В общем, если помощь нужна, пароли там восстановить, я еще три дня в городе. Пока!
-По-ка, - сказал Слава, а когда Ваня ушел, снова повернулся к Кате.
Она среагировала быстро: влетела в квартиру, но не успела закрыть дверь. Пришлось бежать до своей комнаты, но Слава оказался очень быстрым: настиг у порога, и Катя, уронив букет, отлетела от двери и попятилась к окну.
- Не подходи!
Слава подходил медленно, засунув руки в карманы.
- Я закричу, Гордеев!
Ухмыльнулся, гад.
- Что, привяжешь меня к кровати и кляп воткнешь? Придумай что-то новенькое... - Катя уперлась поясницей в подоконник. – Я тебя не боюсь.
Прозвучало жалко и неубедительно. Слава остановился напротив, опустил руки на подоконник по бокам от Кати и чуть склонился над ней – угрожающе, будто скала вот-вот придавит борзую мышку, и Катя попыталась бесстрашно выпятить грудь, но как только это сделала, вспомнила, что грудь у нее не очень-то прикрыта. Замешкалась, смутилась и, в конце концов, просто трусливо отвернулась в сторону.
- Что тебе надо? – тихо спросила Катя, принимая поражение.
Слава молчал, но Катя на него не смотрела – запрещала себе смотреть, потому что чувствовала, что снова накричит на него и заплачет. Утром получилось потерпеть, пока он не уйдет, но сейчас она бы точно расплакалась и только бы больше перед ним опозорилась. С Гордеевым было сложно, не так, как с другими парнями, где слезы были не слабостью, а способом манипуляции; хныкать и капризничать не порицалось, а наоборот, так девочка давала мальчику почувствовать себя рыцарем; надутые губки и сложенные домиком бровки умиляли парней, а не злили... Но Слава распылял вокруг себя ауру уверенного в себе и умного парня, которые не велся на подставные слезы, а попытки играть с ним принимал за глупость и злился. Такому парню надо было соответствовать: быть такой же смелой, иметь самообладание и не плакать по поводу и без.
Катя пожалела, что не переоделась сразу же, как ушла мама. Теперь теплое дыхание Славы грело шею слева, и от этого в животе волнительно что-то шевелилось.
- Ты должна мне помочь, - сказал он.
Его голос оборвал натянувшуюся струну тишины, и она со звоном лопнула, шарахнув Кате по мозгам. Катя вздрогнула и повернулась. Посмотрела в его бесстыжие глаза и, прикусив губу, упрямо сама стала молчать, хоть ее и подмывало злорадно рассмеяться и сказать: «Посиди привязанным к батарее, может, я и захочу тебе помочь».
- Мы кое-что забыли на твоей даче, - пожал плечами Слава, убирая руки. – Меня убьют без этой вещицы. Быстро и очень больно, возможно, пришлют тебе мой палец или глаз...
Катя заморгала, пытаясь прогнать картинку из головы.
- А что ты забыл?
- Медальон. Я оставил его охранять твой дом, пока ты внутри, но забрать забыл.
Как бы она ни была на него обижена, рисковать его жизнью не собиралась. Скрипя сердцем, давно себе призналась, что с ума сойдет, если с Гордеевым что-нибудь случиться.
- Хорошо. Я сейчас переоденусь и...
- Бери куртку и пошли.
- Слав, я в платье.
- А я на волоске от смерти! – рявкнул он уже от двери.
Глянул на Катю и быстро отвернулся, чтобы глубоко вздохнуть и успокоиться. Он нервничал, Катя видела, как беспокойно метался его взгляд по стенам. Слава поднял глаза и сказал спокойнее:
- Пожалуйста, Кать. Счет идет на минуты.
- Если эта вещь такая важная, как ты вообще без нее столько времени жил! – фыркнула Катя, проходя мимо.
Вышла в коридор, быстро обулась и накинула ветровку поверх платья. Они вместе сели к Славе в машину. Катя – на заднее сиденье, скрестив руки на груди и демонстративно отвернувшись к окну, давая понять, что теперь для нее не проблема все четыре часа просидеть в тишине. Но не тут-то было: как только Слава тронулся, к Кате на колени залезла Чудовище.
- Эй! – Катя тут же подняла ее. – Даже не вздумай, поняла? Порвёшь хоть ниточку, я...
Чудовище лизнула Кате нос и потянулось мордочкой, чтобы добавить. Катя вытянула руки, отодвигая Чудовище от себя подальше, а та задергала задними лапами, пытаясь подгрести ближе, жалобно заскулила, и Кате пришлось снять ветровку, чтобы положить Чудовище на колени и не дать подрать дорогущее платье.
- Что с Машей? – спросила Катя. – Она в больнице?
- Нет, с ней все в порядке. Я попросил маму, чтобы Тимура к ней пустили, так что они пока вместе на... нашей съемной квартире. Тимура отпустили под мамину ответственность, чтобы провел время с сестрой, пока не пришла в себя. С ней все нормально: помнит, как уснула и как проснулась. Даже кошмары не снились.
Катя недоверчиво посмотрела на Славу.
- Спасибо, - тихо буркнула под нос.
Не очень-то хотелось говорить ему хорошие слова после сегодняшнего утра. Вот как он так умудряется: помогает, но так, что хочется перестать с ним разговаривать.
- Так у тебя есть доступ к группе? – спросил Слава и тоже глянул в зеркало заднего вида. – И ты не в курсе, кто такой Аноним?
- В курсе, - пожала плечами Катя. – Давай не будем друг друга прожигать глазами, мы оба друг друга обманываем. Давно и регулярно, пора уже это принять и перестать обижаться. Да и доверять.
- Доверять? – Слава вздернул бровь, не отрывая глаз от дороги. – И кому ты будешь доверять, если не мне?
- Тоннту.
- Она мечтает от тебя избавиться.
- Тогда Чистюле.
- Кому?
- Пауку.
- И Варату с его змеюкой тоже?
- М, Гордеев, - пакостно улыбнулась Катя, приглаживая мягкие уши Чудовища. – Злишься, что у меня появилось много потусторонних друзей. Теперь я не хватаюсь за тебя, как за спасательный круг.
Гордеев хмыкнул и покачал головой, откидываясь на спинку кресла.
- Ты и не хваталась. Мы оба друг другу не очень-то были нужны, только мешались. До этого как-то сами справлялись, и не надо было ничего начинать. Правда?
Внутри рвалось что-то намного нежнее кружева. Катя слышала, как спокойно говорит Слава эти слова, видела, что на его лице залегла фарфоровая непроницаемая маска – ему было все равно, а Кате захотелось ударить его побольнее.
Не хваталась за него? Да она зацепилась за его полыхающие глаза, как за ветку на болоте. Она была готова поехать на проклятую шхеру, пойти в лес, ввязаться во все, от чего столько лет пряталась, только бы он не оставил ее, только бы не бросил. Где эти прославленные на всю школу Гордеевские мозги? Почему он, умник такой, не понимает, как он очень нужен!
- Правда, - глухо ответила Катя.
Она не смотрела на Славу. Хотела, чтобы его это задело, но знала, что так не будет.
Всю дорогу они проехали в тишине. Чудовище заснула у Кати на коленях, а под конец дороги у нее стало смешно дергаться правое ухо. Потом она проснулась, соскочила на сиденье рядом и начала гоняться за хвостом, но места было мало, и она свалилась с сиденья. Катя вздохнула и подняла ее, мельком подумав: Гордеева так бесит чужая тупость, как он вообще терпит Чудовище? Она неуклюжая, бестолковая, непородистая, мелкая. Ему нужна идеальная собака, идеальная девушка, идеальное все, чтобы его придирчивый взгляд не мог ни за что зацепиться. А они обе были дворнягами, громкими, непоседливыми и надоедливыми...
- Приехали.
Слава открыл дверь и первым делом взял Чудовище на руки, ласково пригладив уши. Она ластилась к нему еще больше, чем к Кате. А когда он поставил Чудовище на землю, она резво понеслась к калитке. Нашла какого-то жука или мышь, зафырчала на траву, потом тявкала, пока испуганно не шарахнулась от невидимого противника в сторону. Грохнулась на попу и откатилась в куст некошеной травы. С видом обиженного ребенка подошла к Славе и жалобно заскулила, словно жалуясь.
Она еще и трусливая...
Но на нее Слава не кричал. Он погладил ее, и Чудовище повеселела.
- Забирай и поехали назад, - поторопила Катя. – Мне надо вернуться до прихода мамы.
- Пойдем, поможешь мне найти.
- Ты сам не справишься?
Слава обернулся у калитки. Сложил руки на груди и хмыкнул, издевательски протянув:
- Катюш, я со всем могу справиться сам. Но тебе должно быть обидно, что я взял тебя с собой только потому, что у тебя есть ключи, правда? Ты ведь всегда обижаешься, когда я обделяю тебя передрягами. Так вот, видишь, я не отнял у тебя ключи, а взял с собой: разве не повод помириться?
- О, большое спасибо, - ахнула Катя, прижимая руки к груди, и шагнула ближе. – Это так великодушно с вашей стороны, Ваше Высочество: нормально попросить помочь, а не зажать у стены и до трясучки напугать.
- Ты слушаешься меня, только когда боишься.
- В следующий раз я просто врежу тебе между колен! – остановилась перед ним Катя.
- Ты повторяешься, - улыбнулся Слава, опуская взгляд.
Он был невыносим! Хотелось схватить его за волосы и пару раз стукнуть носом о забор, дать пощечину, на ногу наступить – хоть что-то, чтобы стереть ту самодовольную ухмылку с его лица.
- Ну тогда ты знаешь, что я не промахнусь.
Катя вошла во двор, намеренно пихнув Славу плечом. У самой плечо заболело, а он даже с места не сдвинулся, но Катя не подала виду, что ей больно. Гордо вздернула подбородок и подошла к дому, и у порога незаметно потрогала плечо под ветровкой. Вот верзила, только руки об него ломать...
Когда они вошли в дом, Слава пошел на второй этаж.
- Где ты его оставил?
- На третьем этаже.
- Что? – возмутилась Катя. – Ты ходил туда после того, как мы пошли спать?
- Да.
- Ты мог оставить его в другом месте! – Катя побежала за ним вслед, про себя добавляя: «А не там, где я выворачивала перед тобой душу».
Поднялась за ним на третий этаж, Слава ждал у двери, внизу воинственно пробиралась через преграду-лестницу Чудовище, бодро тявкая: «Вперед, друзья! А я вас догоню!»
- Где-то под подоконником. Я положил его туда, потому что понял, что в эту комнату ты никого не пустишь, даже если зайдет кто-то знакомый.
- Я же сказала, что об этом доме никто не знает!
- Так уж и никто? – прищурил глаза Слава.
Катя сразу подумала о Тимуре, но вслух не призналась. Где Тимур, а где вся эта демоническая кутерьма. Да и он наверняка сидел в детском доме, кто бы его выпустил...
Слава дверь не открывал, стоял и прожигал Катю глазами. И она решила открыть сама. Резко пихнула дверь, зашла и стукнулась головой о что-то. Надо убрать все эти зеркала отсюда!..
Но Катя подняла взгляд, и увидела не только зеркала. С потолка свисали на тонких лесках новогодние игрушки: старые, из разноцветного стекла, обсыпанные блестками, раскрашенные под рыб, снеговиков, подарки, крендельки, лодочки, конфеты, деда Мороза, Снегурочку, желуди, белочек, зайчиков... Зеркала скромно болтались между ними, потеснившись, и первый закатный свет вдруг резка и ярко ударил в окно, отскочил от гладких эмалированных боков игрушек, пробежался по зеркалам, залив комнату золотой дымкой, стукнулся о блестки и рассыпался дождем. Игрушки засверкали, расплескивая свет, он задрожал в воздухе, словно на ряби воды. Разлился по комнате и, замельтешил, пестрыми искрами запрыгав прямо в воздухе.
Катя обернулась. Молча глянула на Славу, он стоял у двери, подперев косяк плечом и засунув руки в карманы, смотрел прямо на Катю, но не так грубо и грозно, как всегда, - смотрел тепло, и даже улыбался, виновато приподняв краешек губ.
- Что это? – Катя требовательно кивнула себе за спину. Вот уж нет, больше на его уловки она не поведется, манипулятор чертов!
- Это елочные игрушки.
- Я поняла, откуда здесь это.
- Я повесил.
- Гордеев!
Он опустил взгляд в пол и отвел в край комнаты, где были в кучу свалены одеяла. Подумал, осмотрел потолок и, вздохнув, сам шагнул в комнату.
- Мой папа коллекционировал елочные игрушки. Куда мы ни поехали, откуда бы он сам ни приезжал, он всегда привозил елочную игрушку. Мы дарили ему их на Новый год, дни рождения, двадцать третье февраля, в общем, это избавляло нас от необходимости ломать голову над подарком. Он складывал их в коробку и прятал, чтобы мы с Алексом не разбили, а у нас была игра: мы искали эти сокровища по всему дому перед Новым годом. Это было условие: найти коробку, чтобы украсить елку, иначе Нового года не будет. М...
Слава легонько толкнул розовую овечку, и она описала круг, толкнув соседку-лошадку, послышался стеклянный звон. Не хрустальный и страшный, а приглушенный и приятный: так стукались друг о друга игрушки на елках, это был звук Нового года, звук подарков, звук со вкусом лимонада и детского шампанского.
Катя осматривала игрушки, пока Слава собирался с мыслями. Говорить ему было сложно, он делал паузы и подолгу рассматривала игрушки, одну за одной. Чудовище охотилась за солнечными зайчиками и бесилась на полу, неуклюже врезаясь в стены, одеяла и ватные облака.
- Алекс рано понял, что это детский прикол. Лет в пятнадцать он перестал со мной ее искать, а мне было восемь. Я на него обиделся и решил, что найду коробку сам, но папа сказал, что эту коробку невозможно найти одному, и как бы я ни старался, я ее не нашел в тот год, - он улыбнулся, присев на подоконник.
Его спина ссутулилась, руки он так и держал в карманах, и свет, бив прямо в спину, путался в его светло-каштановых волосах. Он выпаривал из него темноту и «Гордеевскую идеальность», Слава вдруг стал обычным – парнем, который может подложить кнопку на стул и глупо ржать на перемене, который мог бы дергать за косички, не зная, как заговорить с девочкой, - такой обычный, что как будто уже и не Гордеев.
- До Нового года оставалось три часа, когда я пришел Алексу и пообещал, что целый год буду уступать ему приставку, если он захочет по сети поиграть с друзьями, только бы он мне помог. Знаешь, - Слава усмехнулся, поднимая глаза, - как только я пообещал, этот рыжий засранец достал ее из-под кровати. Я разозлился, кинулся с ним драться, мы сцепились и разбили одну папину игрушку.
Слава взял с подоконника какую-то вещицу и подошел ближе, показывая Кате: это оказалась разбитая розовая конфета, чей левый бок лопнул, внутри она была серебристой.
- Мы с Алексом тут же помирились, потому что заметать следы вдвоем проще. Я пихнул ее куда-то ее, и мы нарядили елку в такой тишине, что мама до самого Нового года спрашивала, что с нами двумя. Я думал, что я надежно ее спрятал, а потом вообще про нее забыл – главное, что папа не узнал и не расстроился. А сегодня я достал эту коробку и нашел ее тут. Разбитую.
Он задумчиво прищурил глаза и осмотрел потолок.
- Я боялся тогда, что он расстроиться и наругается. Знаешь, я с детства знаком миром нечисти, но ничего страшнее не было, чем расстроить папу в Новый год – его любимый праздник. Конечно, он сразу заметил, что нет конфеты. Она обычная, старая, а все остальные игрушки красивые.
Катя перевела взгляд на хрустальный колокольчик с посеребренной каймой, словно занесенной инеем, внутри болтался язычок – крохотная снежинка с десятком тонких лучиков. Слева висел фарфоровый шар, облепленный кружевом из серебристой тесьмы, сосульки со снеговиками внутри, целые домики из прозрачного стекла.
- Но год до этого мы с Алексом вообще уронили елку, и никто на нас не ругался. Я просто с перепугу об этом забыл, - он хохотнул, и Катя повернулась.
Посмотрела Славе в глаза и прикусывала щеку. Зачем он это говорит, почему так смотрит: пристально, внимательно, прямо в душу – что он вообще делает?
- Я бы очень хотел как-нибудь привести тебя к нам на Новый год. Ты бы удивилась, почему у нас пустая елка, Алекс бы рассказал легенду про старую коробку с сокровищами. Мы бы ее с тобой нашли. Я очень много хотел бы изменить в своей жизни, но ты была права: не во всем есть наша вина, но за все мы будем нести ответственность. И эти игрушки, Катя...
Он опустил глаза на конфету и провел, едва касаясь, подушечкой пальца по обломанному краю игрушки.
- Моя жизнь, которой не случилось.
Катя опустила глаза, и коварные слезы тут же скатились из глаз и упали на пол. Она быстро отвернулась и зажала пальцами нос.
- Ты поделилась своей со мной, я хотел поделиться в ответ. Пусть это останется здесь, - говорил он за спиной. – Что бы там ни случилось дальше, это будет наше место. Моя и твоя такая жизнь – ее нет, но мы оставим ее тут, потому что две недели назад, когда ты накричала на меня на этом чердаке, когда ты рассказала мне о своих родителях и дала по морде, я нашел человека, с которым меня не так сильно дерет эта не случившаяся жизнь. Тебя, Кать.
Кать, Кать – повторял, зная, что это цепляет сильнее, чем «Елисеева». Катю дергало, когда он так нежно звал ее по имени, ей хотелось посмотреть на него: какой он, раскаявшийся Гордеев? Но она не поворачивалась, потому что позорно плакала и из последних сил драла щеку, чтобы не хныкнуть вслух. Осматривала детскую мебель, болтающиеся в воздухе игрушки, и думала о том, что эта комната всегда заставляла ее вспоминать о семье, сюда она приходила, когда трястись дома было просто невыносимо, здесь любовалась на зеркала и детскую карусель над кроватью – но именно тут всегда остро чувствовала, насколько она одна. Без мамы. Без папы. Без людей, которым, как кажется в детстве, можно доверить все.
Гордеев наверняка тоже это сейчас чувствовал: вот эти игрушки, что собирал его папа – большой и сильный волшебник, который наставлял сына и всегда был рядом, но которого больше рядом не было. Вот они оба и стояли в комнате, окружающей их несбывшимися мечтами. Стояли, отпуская от себя тех, кого больше всего хотели бы видеть рядом. Стояли вдвоем.
И остались друг у друга они тоже вдвоем.
Катя медленно повернулась, и сначала глянула на конфету. Потом несмело подняла взгляд на Славу и утерла нос ладонью.
- Может, ее можно как-то починить? – сказала Катя. – У мамы есть знакомый стеклодув в Милане, он наверняка и не такое делал.
- Прости меня, Кать.
- Дай я посмотрю.
Слава подпустил Катю поближе, но игрушку не отдал, чтобы не порезалась. Кажется, он хотел какого-то более убедительного доказательства, что прощен, но Катя упрямо игнорировала его взгляд, которым он сверлил ее висок. Поднесла пальцы к обломанному краю и досадливо протянула:
- Жалко, конечно.
- Так ты простила меня?
- Такая красивая...
- Брось, Кать, это просто пустая стекляшка!
- Нет, - Катя все-таки посмотрела на него и улыбнулась. Забрала сломанную конфету и аккуратно поднесла ее к лучу закатного солнца, которое с ненормальной силой било светом в окно. – Они не пустые, Слава. Они красивые снаружи...
Катя пустила от глянцевого розового бока солнечный зайчик скакать по комнате.
- И внутри.
Перевернула и поймала свет серебристым полым брюхом игрушки. Свредничала и направила свет Славе в глаза, отчего он часто заморгал, но зато шире улыбнулся. Поморщился, и когда Катя перестала его мучать, задержал задумчивый взгляд на ее лице. Долго пристально смотрел, и Катя ему не мешала, ей тоже хотелось его рассмотреть, пока солнце светит на его загорелую кожу, яркий свет путается в волосах, ломается о дуги бровей и затекает в теплые и добрые глаза. Он больше не улыбался, стал серьезным, но его мрачность так и не вернулась – Слава наконец-то стал похож на доброго волшебника, которого любило разукрашивать рыже-золотыми цветами солнце. Серьезный, задумчивый, большой и сильный... он сказал:
- Да.
Прищурился и задумчиво улыбнулся, наклоняя голову в бок.
- Красивые снаружи и внутри...
Шагнул, и Катя резко отвернулась к окну. Он замер у ее плеча, с которого некстати съехала ветровка, и раздраженный выдох Гордеева Катя ощутила очень хорошо – так, что мурашки побежали по телу.
- Обещай не разговаривать со мной больше так.
- Нет.
Катя прикрыла глаза и про себя зарычала: чего он такой упертый!
- Есть ситуации, в которых я буду резким и противным, но не потому, что люблю играть в деспота и пугать девочек, а потому что иногда нет времени все объяснять. Скоро ты сама больше узнаешь о нашей... жизни. Тогда кричать я буду реже. Обещаю.
- Ладно, тогда я не обещаю, что буду тебя беспрекословно слушаться.
- Договорились, так ты простила меня?
- А ты извинялся?
- Прости меня, Катя, - послушно сказал он.
Катя усмехнулась: вот так, хороший мальчик. Повернулась и, смерив Гордеева оценивающим взглядом, сказала:
- Просто так – нет.
- Все что хочешь, - заискивающе сказал он. – Даже готов сходить в клуб. Прийти на ваш студсовет, дать интервью школьной газете, станцевать вальс с Верой Дмитриевной...
- Прекрасно.
Может, Катя улыбнулась очень кровожадно, раз Гордеев напрягся. На самом деле ей было очень приятно, что он поделился с ней частью своей жизни. Ей хотелось рассматривать эти игрушки, пока закат заливает светом комнату. Хотелось толкать их, раскачивая, чтобы Чудовище как оголтелая носилась за солнечными зайчиками – единственными соперниками, которые ей по силам. Хотелось сидеть с ним на одеялах и видеть, как в тусклом свете луны игрушки все равно блестят. Его игрушки. В ее комнате. Болтать до рассвета, взять его за руку, обнять...
- Ты научишь меня танцевать вальс. И ты будешь моим партнером на выпускном, потому что Мацуев не может ходить, а других уже разобрали. Шариков остался, но он наотрез отказался и даже сам пригласил Женю Ковалеву, только бы со мной не танцевать.
Слава удивился, но спрашивать ничего не стал. Катя ждала, что он хотя бы закатит глаза, но Слава только огляделся и, решив, что тут головой разобьет еще несколько игрушек, повел Катю в гостиную. Посадил на диван, а сам встал в центр зала, смешно выставил руки вперед, как настоящий танцор, и серьезно стал рассказывать:
- Ничего сложного. Идешь по квадрату за мной, куда я тебя тащу, туда и шагаешь. То вперед, то назад. Шаг такой.
Он стал шагать по залу, поднимая пыль с паркета. Гостиная в доме была огромной, но пустой – разве что балы проводить. Пока Слава вслух считал до четырех и вертелся, держа невидимую партнершу, Катя достала телефон и развернула камерой к себе, тихонько прошептав:
- Компромат на Вячеслава Гордеева, часть вторая...
- Ты слушаешь меня? – Гордеев остановился и хмуро глянул на Катю.
- Да-да, Слав, очень внимательно! – Катя быстро закивала головой и прыснула, когда Слава снова стал объяснять. Повернула камеру и положила телефон себе на живот так, чтобы он снял все самое интересное.
- Раз – два, три – четыре. За ногами следи, чтобы мои не отдавить. Иди сюда, попробуешь.
Катя спрыгнула с дивана и, поставив телефон экраном к спинке дивана, постаралась навести объектив камеры на центр зала. Подошла к Гордееву, прикусывая щеку, чтобы широко не улыбаться. Он тут же положил ее руку себе на плечо, а правую подхватил ладонью. Сосредоточенно повел ее кружиться по залу, подсказывая:
- Правую вперед, левой назад. Не бойся поворачиваться!
- Да там камин сзади!
- Кать, я же вижу камин, – устало сказал он. – Расслабься. У тебя не получается, потому что ты думаешь.
- А ты не думаешь?
- Я думаю не о том, как переставлять ноги.
- Тогда о чем?
Слава пожал плечами. На самом деле смотрел он исключительно на Катины ступни, чтобы успевать убирать свои ботинки из-под ее кроссовок. Но вдруг оторвал взгляд от пола, скользнул им по черному узору платья, особенно долго задержался на лямках. Убрал руку с талии и отвел волосы от плеча, откидывая их за спину...
В тот момент Катя пожалела, что у нее длинные волосы. Были бы покороче – упали бы назад, и не пришлось бы сгорать от неловкости и смущенно краснеть. Катя не знала, умеет ли она вообще краснеть, но почувствовала, как обожгло щеки, а левая рука машинально впилась сильнее в плечо Славы. Он осмотрел ее шею, губы, добрался до глаз и был таким серьезным, будто она снова что-то натворила.
- У тебя получается, - тихо сказал он.
Катя поняла, что они так и кружатся по квадрату. Стоило подумать о ногах – тут же споткнулась, и Слава остановился, придержав ее за талию. Так придержал, что притянул ближе, обняв рукой, другой потянул за правое запястье на себя. Катя замерла, когда коснулась носом его носа. Они встретились глазами.
Катя всегда считала, что у такого идеального парня, как Гордеев, должен быть изъян. Она нашла его у Славы в глазах: они были злые, казались темными и сухими, колючими. Ему хватало глянуть на кого-нибудь в школе, чтобы никто больше не подходил и не задавал неуместных вопросов, не приставал и не докучал.
Это видела Катя, для которой Гордеев был только одноклассником. Катя, которая, кажется, тоже в него влюбилась, вдруг заметила, что глаза у Гордеева нормальные. Даже красивые. Цвета чая с лимоном и сахаром, цвета дрожащей в стеклянном чайнике заварки – утром, когда первый свет падает на стол и дрожит в янтарном чае.
Слава был совсем близко, и Катя хотела, чтобы он ее поцеловал. Можно опять без спроса. Гордеев, видимо, умел читать мысли. Он чуть наклонил голову, провел кончиком носа по Катиному и потянулся к губам, но только прикрыл глаза...
Па-рам...
Катя распахнула глаза. Гордеев распрямился и хмуро глянул в сторону дивана.
- Что это?
- Сообщение, наверное, пришло.
Слава приподнял одну бровь:
- Не похоже на сообщение.
- Тогда память закончилась, - жалобно пискнула Катя, виновато прикусив губу.
- Память? – повторил Гордеев. – Опять твои журналистские штучки?
У Кати была секунда, чтобы вырваться и добежать до телефона первой. Она схватила его и попятилась, прижимая к груди.
- Отдай, - требовательно сказал Слава, протягивая руку.
Катя улыбнулась и помотала головой, заведя руки за спину.
- Катюш, не заставляй его отнимать.
Он говорил обманчиво ласково, подходил ближе.
- Ой-ой, боюсь-боюсь.
- Не боишься? – удивился Слава
- За такой компромат, Гордеев, меня простит Диана, перестанут считать твоей девушкой и, может, даже Шариков со мной начнет нормально общаться. Как только я солью в школьную группу то, как ты красиво кружишься с невидимкой, разумеется.
- Ах так, - наигранно удивился он. – Как же я это переживу? Сгорю со стыда, перестану ходить в школу, с кем ты будешь танцевать на выпускном?
- Саша мне поможет. Твой брат тоже отлично танцует.
- Легче просто отнять у тебя телефон.
Катя поняла по его взгляду: сейчас накинется. Тут же сорвалась с места и побежала. Гордеев передвигался быстрее, но поддавался. Дал Кате побегать от него вокруг дивана, шмыгнуть к веранде, где она хотела запутать его в занавесках. Громко смеясь, она выбежала оттуда и побежала к лестнице. Слава, отбросив от себя прозрачную тюль, рванул следом, а Чудовище, весело тявкая и поскальзываясь на паркете, побежала за ними. Не успев затормозить, врезалась в стену и, коротко отряхнувшись, снова побежала помогать хозяину.
Слава смелся и бегал за Катей, почти поймал у лестницы, но Катя смогла увернуться. Путей отхода не оставалось: пришлось бежать на третий, где была только одна открытая комната – там-то Слава ее и настиг. Влетел следом, схватил за руку и дернул на себя.
- Аха-ха, - пытаясь отдышаться, смеялась Катя. – Нет, Слав! Аха-ха-хха, не забирай! Оставь мне на память!
- Где он? Куда ты его дела, тут даже карманов нет.
Катя вытянула руку и, дразня, показала Славе телефон.
- Не достанешь!
Слава громко рассмеялся и, обняв Катю крепче, придвинул к себе. Но телефон не отнял – забыл про него, и Катя забыла, когда, улыбаясь и громко дыша, смотрела на него, облитого ярким червонно-рыжим светом из окна. Везде сверкали игрушки, рассеивая янтарные блики по комнате, зайчики от зеркал скакали по стенам, и комната, которая столько лет была мертвой, вдруг стала живой. Все тут звенело и двигалось, застоялый воздух сменил свежий, из открытого окна, и несмотря на то, что уже во всю горела осень, холодно не было.
Слава улыбался широко и искренне – пожалуй, это и был настоящий компромат на него. Катя прищурилась, рассматривая его, подумала, как бы заставить его сфотографироваться, и сама не заметила, как, залюбовавшись, поднесла руку к его лицу. Дотронулась до ямочки на щеке и, аккуратно касаясь пальчиками его чуть щетинистой кожи, провела к подбородку.
- Ты редко улыбаешься.
Ее распирало что-то изнутри: большое и теплое, как солнце. Оно вставало, и в груди становилось мало места, чтобы перестать по-дурацки улыбаться и смотреть на Славу.
- Часто. Просто делаю это по-другому.
- Почему?
Слава тоже поднял руку, прислонил пальцы к Катиной щеке, и она прикрыла глаза – это вышло интуитивно, и как бы позорно ни выглядело ее поражение, она дала своему солнцу встать, сжечь лучами тормоза и «правильные» мысли. Не отпихнула, не похихикала глупо и не выкрутилась из его рук – и только в тот момент почувствовала, какая же теплая и приятная у него рука. В такие руки хотелось кутаться, к таким хотелось прижиматься, как затосковавшая по ласке кошка.
- Если бы я улыбался так всем, ты бы не заметила.
- Хитрый план? - шепотом сказала Катя, не открывая глаз.
Она чувствовал, что дыхание Славы стало ближе – ее это веселило. От улыбки уже сводило скулы.
- Он сработал? – выдохнул Слава в губы.
Катя пожала плечами:
- Проверь.
Слава поцеловал ее аккуратно и тепло, и солнце, без того уже больно распиравшее грудь, взорвалось, как большой, надутый счастьем и радостью воздушный шар, рассыпалось одуванчиками. Их обжигающе-сладкая пыльца разлетелась по телу, задел руки и ноги – они стали ватными, от нее перехватило дыхание и ударило прицельно в голову – и Катя ответила на поцелуй. Обхватила ладонями его лицо, Слава завел руку за ее затылок и притянул ближе. Одуванчики стали белыми, воздушными и пушистыми, мягкими и чистыми – их парашютики срезались в бетонные блоки «нельзя» и «можно», разбивали их и летели дальше, поднимая за собой Катю. Слава мягко обхватывал ее губы, крепко сжимал за голые плечи, поглаживал затылок под волосами и обнимал все сильнее и сильнее. Солнце било светом между их носами, ему хотелось на это посмотреть, оно знало, что осталось мало времени, что надо успеть, согреть, запомнить. Сегодня, сейчас, но не потому, что это последний раз, а потому что это начало чего-то такого же легкого и красивого, как поле из одуванчиков!
- Тяв-тяв-рряв!
Чудовище ворвалась на этаж, порядком запыхавшись. Она все еще гналась за Славой, подбежала к нему и стала прыгать вокруг, высунув язык и шумно дыша. Слава закатил глаза и, не отпуская Катю, опустил взгляд вниз. Чудовище грохнулась попой на пол и преданно посмотрела на Славу, а ее куцый хвостик смешно заметался по полу.
- Догнала, - сказала Катя.
- Никуда от нее не деться, - с притворной тоской вздохнул Слава.
Катя рассмеялся и прижалась к его груди, обнимая под ребрами. Слава прижал ее крепче, а Чудовище вдруг тоскливо заскулила и, вскочив, закинула лапы Славе на ногу.
- Возьми ее на ручки.
- Мои ручки заняты.
- Ну Сла-а-ав, - Катя погладила его по груди и поцеловала в щеку. – Ну пожалуйста, - чмокнула еще раз. - Ну пожалей ее, - и еще раз... два.
Оказывается, льды Гордеева могли таять: он блаженно прикрыл глаза и требовательно подставил щеку, чтобы Катя его еще раз поцеловала. Только после десятого раза со вздохом нагнулся и поднял на руки Чудовище. Пригладил ее растопыренные уши, и она его тоже поцеловала. Правда, дотянулась только до пуговиц рубашки, а потом полезла целоваться к Кате. Облизала все руки, вертясь и требуя ее немедленно отдать «маме».
Катя смотрела на нее, думая: вот так выглядит счастье. Болтающийся хвост, разные уши, одно из которых стоит, а другое падает едва ли не на глаз, большие глаза, улыбающаяся морда, мягкие лапы – Чудовище была самой счастливой собакой на свете. Она, наверное, понимала, что Слава с Катей помирились, что они тут до нее целовались, что теперь ей будет перепадать в два раза больше сосисок, раз уж они снова пришли туда, где она впервые их попробовала. Маленькая и бестолковая дворняга – она понимала гораздо больше них.