Глава 59. Коробка
День выдался долгим и тяжелым. Сначала вся эта суматоха с докладом братству о найденных девочках, потом инспекция, приехавшая на котлован, чтобы изучить морок небуллы, и, мало того, еще и Елисеева! Со своей идиотской идеей поиграть в журналистку! Пришла, прожгла Славу взглядом и, дружелюбно улыбаясь, стала спрашивать у Вары: «Что тут произошло?» Слава еле ее от него оттащил, Вара – тот еще любитель славы, не упустит ни единого шанса засветиться перед Пожарским, да и перед симпатичной девчонкой тоже, а когда понял, что она знакома со Славой – вообще не захотел ее отпускать и спрашивал еще несколько часов после: «Так это твоя? Твоя, да?»
Придурок...
Больше всего Слава злился на Катю: ведь просил же посидеть дома! Теперь Вара доложит о ней Пожарскому – так, чтобы посмеяться, а Пожарский снова увидит в этом какой-то подвох. Из-за смерти Ворона Пожарский так и не улетел на Байкал. Как Слава из этого всего выкрутится? Еще к Меркуловой надо съездить, а ее забрали в имение ковена. Все-таки надо с ней поговорить, такой повод отказаться от свадьбы нельзя упускать.
Слава устало вздохнул и, откинувшись на спинку дивана, устало растер виски.
- Чего-то ты совсем зеленый, - рядом бахнулся Алекс и протянул таз с попкорном. – Доклад отдал?
- Вара сказал, что Александр все равно завтра захочет со мной поговорить.
- Конечно. Все это вообще подозрительно, а отчет у тебя на две страницы: пришел, нашел, спас – кто вообще в это поверит? – он хмыкнул, но прищурил глаза, и Слава это заметил. Алекс мог показаться простодушным добряком, но он был хитрым и пытливым сыщиком, и расслабляться рядом с ним было нельзя...
По крайней мере пока Слава не наберется смелости рассказать ему про Катю. Наверное, Алекс был единственным сальваром, кому Слава сказать об этом не боялся. Он просто ждал, пока уедет Пожарский. Вот вам ваша девочка, вот вам предсказательница, вот вам Меркулова – только уезжайте уже. Славе надоело оглядываться перед тем, как зайти к Кате в подъезд, надоело дергаться от каждого шороха, думать, а не стоит ли кто в мороке за его спиной, не слышит ли, о чем он говорит с Катей.
- Ты ничего не хочешь мне рассказать? – вдруг серьезно спросил Алекс. Он все это время так и буравил взглядом висок Славы.
- Нет, - пожал плечами Слава, переключив канал. – Кроме того, что я снова поссорился с Катей, мне нечего тебе рассказать.
Это оказалось хорошей тактикой: отвлеки проблемой поменьше от проблем побольше. Когда тебе семнадцать, все легко верят в то, что ты хмурый из-за проблем с девчонкой или еще какой-то ерунды. Этому его, пожалуй, научила Елисеева. Но спасибо он за это ей говорить не будет!
- И все? – не унимался Алекс.
Слава избегал смотреть ему в глаза, потому что Алекс бы заметил... Заметил, что теперь там сила всего дома Ладоги, что теперь он наследник Заката, что амулет на шее – уже не просто фамильное украшение. Он бы все это заметил, вскочил, начал бы спрашивать и хмурить брови, трепать свои рыжие волосы.
- А как там Алиса? – вместо этого спросил Слава. - Вы не общались после того, как...
Да, это было подло, но Алекс быстро отвернулся, и Слава смог на него посмотреть. Обычный: с растрепанными патлами, в майке и домашних штанах, но он чуть сильнее стиснул челюсть и жилы вздулись на его шее. Слава опустил взгляд чуть ниже и увидел, что лямки маки и плечи Алекса мокрые: он мылся, а мышцы на руках вздувшиеся, как после тренировки. Так он колотил грушу...
- Ты мастерски переводишь тему, - фыркнул Алекс. – Ты все о моих девчонках знаешь, а я о твоих – нет.
- Я прятал твоих девушек у себя в шкафу все детство! – возмутился Слава. – Хотя я не обижаюсь, они ведь меня целовали за спасение.
Да, раньше, когда Слава заглядывал в свой шкаф со ловами «выходи, можно» и провожал девушек Алекса до черного выхода, пока Алекс отвлекал Ганца и родителей, они не скупились на слова благодарности и поцелуи. Слава казался им милым, хорошеньким мальчиком, которого на прощание ну просто грех не поцеловать в щеку или макушку, как спасителя, разумеется.
Алекс задумчиво улыбнулся, вспоминая те времена.
- Классно было... - протянул он. – Столько адреналина от голой девчонки в твоем шкафу...
- Мгм, когда ты поступил в ЛИС мне даже стало скучно.
- Общага была моим спасением! – хохотнул Алекс, откидываясь на диван и закидывая руки за голову. – Ты в следующем году тоже поступишь. Там весело и свободы больше, свадьба твоя теперь точно сорвется, Антон идет на поправку, мама злорадствует над сорвавшимися планами Пожарского, а ты станешь главой дома и сразу героем. Эта история начиналась так плохо, но, кажется, хорошо закончится.
Слава хотел бы кивнуть, но Алекс уперся взглядом в одну точку на потолке и смотрел туда так ненавистно и зло, что лампочки нервно замигали на люстре. Чудо, ворвавшаяся в комнату, пугливо прижала уши и забилась под диван, а Слава глянул на потолок, и свет успокоился.
Алиса... небулла бы ее побрала. Эта кошка, расцарапавшая Алексу все сердце. Слава никогда не лез в их с Алексом отношения, да и всегда считал, что эта ведьма для Алекса представляет интерес только потому, что огрызается. Как только Алекс ее добьется, ему станет полегче. Но они целовались, спали, Алекс помогал им сбегать от Пожарского, долго с ними жил в Америке – в общем, мог бы уже успокоиться, но вместо этого...
- Как это, влюбиться?
Алекс повернул голову к Славе и ухмыльнулся. Он был добрым старшим братом, хоть от него иногда и влетало; а вот Слава чувствовал себя злым. Он уже года четыре не спрашивал, как у Алекса дела, что у него с этой ведьмой-стервой... Когда-то давно они сидели на берегу Ладожской шхеры, и Славе было очень страшно, что Алекс молчит. С того дня, как они поговорили, Алекс, конечно, не раз вспоминал о бывшей семье, но никогда не замолкал: потому что они договорились! И Слава с чего-то взял, что раз так, то все обязательно нормально.
- Это спрашиваешь ты или твой клон? – Алекс смешно прищурился. – Может, тебя подменили ехиды? Так, если ты мой брат, скажи, сколько раз меня пытались отчислить из ЛИСа?
- Семнадцать, - хмыкнул Слава. – Пять раз за неуспеваемость, шесть раз за то, что устраивал дебош и драки, три раза за разврат в общежитии и еще три раза за то, что организовывал нелегальные дискотеки.
- Я устраивал их раз сто, три раза только засекли. Ладно, тест пройден. – Алекс снова отвернулся к потолку. – Наверное, я реально должен тебе это объяснить. У кого тебе еще спросить, правда? Антон даже когда придет в себя, только скажет не думать о фигне. Ага, он мне так всегда и говорил. Мама сама больше распереживается... И ты хочешь от меня услышать что-то, но я не знаю, Слав, я просто... - он дергано пожал плечами и резко зачесал волосы назад, шумно вздыхая. – Я не успел об этом спросить у него.
Алекс тепло улыбнулся.
- Спросить у мамы потом побоялся, потому что... Ну ты помнишь, что было.
Погладил Чудо, выбравшуюся из-под дивана, задумался, пытался подобрать слова, но не получалось. Он спотыкался, запинался и грустно улыбался, но так натянуто, что у него чуть дергалась бровь. Слава наблюдал за ним и молчал. Он ждал ответ. На любой его вопрос, Алекс всегда находил, что сказать. Глупость или умную вещь – он мог сморозить что угодно, и язык у него был подвешен. Но это «я не успел спросить...» вдруг больно задело.
«Он не только тебе был отцом».
Ее голос врезался в уши, запахло можжевельником и чистым постельным бельем. Слава отвернулся и посмотрел на фотографию, которая стояла на комоде слева от телевизора. Почему-то даже в голову не приходило, что все свои ответы Алекс тоже когда-то слышал на свои вопросы, и наверняка были вопросы, ответы на которые он получить не успел. И он тоже может слепо тыкаться носом в стены, просто потому что кто-то, кто раньше помогал со всем, ушел слишком рано. В этой комнате их могло сидеть трое. Они, вдвоем, напротив папы, с лицами, будто все знают о жизни, но все равно навострившие уши, потому что у обоих были проблемы. Но так случилось, что их было только двое, никто не вытягивал за уши из болот, и разобраться можно было только вместе.
Как бы ни порицалось в братском общении обсуждение чувств.
- То придушить ее хочется, то поцеловать, - сказал Слава.
Алекс оторвался от Чудовища, которая уже подставила лысое пузико и блаженно высовывал язычок, когда Алекс гладил ее.
- Придушить, конечно, больше, - тихо выдохнул Слава. – Убью ее... Какого хрена она полезла к Варе со своим репортажем?! Я знаю, что я бываю не прав, что я нагрубил ей, но я извинился!
- Я таскаюсь за Алисой уже лет пять, я извиняюсь даже тогда, когда понятия не имею, что сделал – это не работает, Слав.
- А что работает? – Слава резко повернулся. – Почему она не может понять, что я забочусь о ней, хотя я сто раз ей это говорил? На каком мне языке ей повторить?
- На сальварском.
Слава нахмурился. Алекс вздохнул и кивнул, как бы извиняясь за эту неприятную правду.
- Она злится, потому что не понимает тебя, Слав. А не понимает, потому что не знает тебя. Не знает... о тебе.
- Мне рассказать ей? – прямо спросил Слава.
- Сам реши.
- Алекс, я не могу это решить один!
- Но это так и будет. Ты не посоветуешься с ее родителями, не спросишь у нее разрешения – ты либо расскажешь, либо нет. Ты можешь крупно ошибиться, Слав, но ты влип, и я это вижу. Хочешь узнать, как это, влюбиться? Хорошо, влюбиться – это посчитать незнакомого тебе человека родным. Не захотеть поцеловать или убить, не загореться от взгляда и слова, это не про секс и не про эмоции, Слав, которые вспыхивают и тлеют – прогорают, как угли. Тебе будет с ней хорошо, и плохо тоже будет, но ты чувствуешь, что ты нужен. Нужен не только, чтобы спасти, но и чтобы просто быть. И она тебе нужна. Будешь разрываться между желанием подарить ей спокойную жизнь и тем, какая жизнь у вас реально есть. Тебя будет наизнанку выкручивать ее недоверием, потому что она вдруг взяла и стала тем человеком, которого ты бы никогда не подвел! – Алекс дернул головой, сбрасывая кудрявые вихры себе на глаза. Оперся на колени и уставился в пол, понизив голос. – Она что-то сделала. Сказала, посмотрела, поддержала – что-то сделала, после чего ты решил к ней присмотреться. Все они одинаковые... Были. Но стоило узнать одну поближе, шагнуть чуть дальше – кто бы сказал, что там такая пропасть?! Где эти чертовы знаки «Не разговаривай с ней дольше двух минут! А то утонешь!», почему меня научили читать, говорить, писать, считать, но не научили...
Он замолчал, устало зачесав волосы и опустив голову вниз. Слава отвернулся и посмотрел в окно. Был только полдень, но казалось, что прошел целый день, и начался он в пять утра.
- За столько лет она не отвернулась от тебя, - сказал Слава. – У нее полно тараканов, которых ты хлопаешь тапком и не сдаешься, хоть их там и тьма. Но я... - признаться в этом было даже стыдно. – Просто ушел, как она меня прогнала. Разозлился и ушел, а чего мне с дверью разговаривать?
Алекс чуть остыл. Встрепенулся, взлохматил волосы и даже улыбнулся, Слава тоже, но криво и как умел – то есть не очень-то искренне. Да и чего улыбаться, он даже правдоподобный отчет не смог придумать, из-за чего завтра придется разговаривать с Александром лично.
- Знаешь, она потрясная девчонка, - с видом знатока сказал Алекс. – Красивая, ноги у нее просто от ушей. А губы!
- Еще слово...
- Ладно-ладно! – Алекс примирительно поднял ладони и рассмеялся. – Она мне нравится, Слав, как человек. Вокруг нее как будто пыльца золотая летает, подошел ближе – сразу легче на душе. Хотя она совсем не та воздушная фея, какой хочет казаться.
«Я знаю, что тебе нужно, Гордеев. Мне тоже это было нужно! Хороший и светлый человек для таких закоптелых душ, как сальварские – просто желанный приз».
- И какой вывод? – поторопил Слава, лениво разглядывая экран, на нем мелькала картинка без звука. – Я выбрал ее себе, чтобы поделиться темнотой, а то мне многовато? Выпью ее и успокоюсь, как вампир. Сломаю, брошу и забуду?
Он говорил и сам боялся. Страшно было, что повернется, и Алекс кивнет. Страшно было, что он ничего не ответит, потому что не захочет обижать, но врать тоже не захочет. И весь дом: шторы, диван, телевизор напротив – все то, что знало Славу буквально с рождения, вдруг обернулось к нему со словами: «Кого ты обманываешь, Слава. Ты злой, а она хорошая. Ты тянешься к ней, но разве способен на любовь? Тебе просто нужно что-то от нее, а что, ты сам не понял, но ты получишь это, шумно глотнешь и забудешь. Ты не способен любить кого-то, тем более делать это вечность. Ты старый, промерзший до костей, бездушный...»
- Вывод такой, - перебил Алекс весь дом. Слава медленно к нему повернулся. – В какой-то момент она стала тебе ближе. Зная тебя, первый шаг сделала Катя. Вспомни этот первый шаг, Слав, пойми, что ты не сделал ни одного, и просто ответь ей тем же. Не знаю, с чего у вас все началось, потому что ты молчишь, как проклятый. Но если ты впервые испугался, что кто-то посчитает тебя подонком... - Алекс хитро улыбнулся и покачал головой, тут же добавив: - Хотя Белоснежка даже в корявых старухах видела хороших людей.
Слава сразу подумал: откуда Алекс знает про шильву? Уже напрягся, но вдруг понял, что Алекс вспомнил сказку: Белоснежка взяла яблоко у уродливой старухи или как там было... Успокоился, выдохнул и закатил глаза:
- Мне кажется, ты ей нравишься больше, чем я. Поэтому, когда я стану главой дома, не удивляйся, что отошлю тебя служить куда-нибудь подальше на год или два.
- Можешь не переживать, - вздохнул Алекс, вставая. Растрепал волосы и потянулся. – Пожарский и так отправляет меня в Канаду, так что я мешать не буду, - поджал губы и тихо добавил, - больше никому. Ладно, я поехал, надо с мамой смотаться в пару мест. Она придумала какой-то план, как убедить дом Байкала в том, что мы прятали Ксению от них по программе защиты свидетелей, и не говорили Байкалу о ней, потому что имели право не разглашать эту информацию дому, от сальвара которого ее прятали. Схема несложная, но документов подделывать придется просто тьму. А я хочу еще заехать в школу, надо же хотя бы раз в день там появляться.
Он махнул рукой и, на ходу натягивая куртку прямо на мокрую майку, вышел на улицу. Мама как раз скоро должна была вернуться после того, как отвезла сестру Ворона Пожарскому.
Слава остался в комнате один. Чудо подползла к нему ближе, забралась на коленки и потянула мордочку к ладони, сонно тычась носом. Слава пригладил ее пестрые уши, холку, почесал под подбородком, и она улыбнулась. Собаки, оказывается, могли улыбаться. У них интересно растягивалась пасть, и хвостик начинал беспокойно метаться, а был он такой маленький и смешной, что Слава сам улыбнулся. Чудо, почувствовав, что поднимает хозяину настроение, перевернулась на живот и высунула язык из пасти, наслаждаясь тем, что Слава чесал ей пузо. Вертелась, ловила и не больно прикусывала его руку, снова отпускала и откидывала голову назад.
Вспомни этот первый шаг...
Слава остановил руку и поднял взгляд на фотографию на комоде. Помириться с Катей он хотел до того, как снова станет объектом пристального внимания Пожарского. Сейчас он может быть занят Ксенией, смертью Ворона, найденными детьми, но пройдет два или три дня, и он снова пристанет к Славе. Тогда с Катей будет уже не поговорить. Тогда вести себя надо будет в два раза осторожнее. Тогда та ее обида, с которой она смотрела на него, пока он оттаскивал ее от Вары и остальных, так и останется между ними. Он снова будет ее оберегать, она снова будет думать, что он ее просто бросил.
Папа смотрел с фотографии на Славу. Будь он жив, Слава бы спросил, что ему делать, как папа мирился с мамой, как убедить тебя послушать, не ломая дверь. Но в доме было тихо, даже Ганц копался где-то в саду. Слава глянул в окно и увидел его сгорбленную над клумбой спину. Он копался с цветами и кряхтел что-то, но было неслышно. Слава присмотрелся к заборной изгороди, краю калитки, который было видно из-за стекла веранды, и вспомнил, как в начале сентября так глупо и просто брякнул Меркуловой: «Я влюблен».
«Она что-то сделала», - Алекс говорил про Алису, но Славе отозвались его слова. Действительно, когда что-то стало иначе? Когда он перестал злиться, что она вечно трется рядом, когда он впервые не захотел отпихнуть ее подальше, когда она перестала бесить его своим глупым смехом, надутыми губами или... Да она же просто раздражала его!
Надо было сконцентрироваться на этом ощущении еще тогда, не допустить того, что случилось. Но раз уж он влюбился, теперь лечиться поздно. Надо понять, небулла раздери, что и когда она сделала, когда он решил к ней «присмотреться», когда среди всех одинаковых девушек мира, Катя – самая типичная девчонка из всех, стала другой.
- Ты должна мне помочь, - вздохнул Слава и посмотрел на Чудо. – Думай. Ты же все видела. Ты с нами почти с самого начала, так думай тоже! Спасла мне жизнь? Да мне все постоянно спасают жизнь. Когда спасла меня на шхере? Нет... Когда, Чудо? Когда...
Он вдруг нахмурился. Чудо сидела у него на коленях и непонятливо смотрела в глаза. Чуть наклонила морду в бок, и одно ее ухо завалилось сильнее. Она хлопала глазками и настороженно всматривалась в Славу, потом вдруг шагнула ближе, поставила лапы ему на грудь и лизнула в щеку, в нос, что-то заскулив: «Успокойся, я с тобой, все хорошо».
Слава вспомнил, как приходил в себя от того, что его кто-то мокро лизал в щеку. Пахло можжевельником, кровью и грязью. Среди тишины улицы после дождя, звучал добрый стих, тело промерзло до костей, только грудь грел кто-то маленький и теплый. Холод, боль в руке, неприятная слабость в теле и обозлившийся на Славу мир и знакомый голос:
«У этого Чудовища наверняка есть блохи!»
Слава мягко обхватил Чудо за лапки, она тихонько тявкнула и снова потянулась к его лицу, но Слава отстранился и посмотрел внимательнее. Он чувствовал, что злость, которая вредно карябала грудь, когда он вспоминал о всех «спасениях» Катей его шкуры, уходит, оставляя после себя не благодарность, а что-то другое – неприятное, потому что оно волновало, и от этого ощущения хотелось убежать.
«Об этом доме знаю только я и мои родители».
Четыре руны на пороге. Заброшенный красивый особняк. И Катя какая-то другая. Не та девочка с обложки: в коротких юбках, с длинными ногами, в блестящей куртке и ярким макияжем – обворожительная и бесподобная. Другая: растрепанная и уставшая, с кругами под глазами, бледная и осунувшаяся, напуганная.
«Пошли, я хочу... Хочу кое-что тебе показать».
Слава поставил Чудо на пол, а сам встал с дивана и направился к лестнице. Шел медленно, пристально разглядывая дом. Его охватило странное ощущение, словно только сейчас он понял, сколько лет тут прожил. С это лестницы он несколько раз кубарем скатывался, когда, заигравшись в телефон, перелетал через лишнюю ступеньку. В этой гостиной они дрались с Алексом за приставку, на втором этаже, куда он поднялся, находились спальни, и приключения не было интереснее, чем выбраться из комнаты ночью и бесшумно спуститься на первый этаж так, чтобы родители не проснулись.
Слава взялся за ручку двери папиного кабинета и медленно его открыл. Чудо заинтересовано сунула нос в щелку, открыла дверь, неуклюже вильнув попой, и вошла внутрь. Слава зашел за ней следом.
«Твоя память – холст, где свет выжигает воспоминания».
Стол, стены уставлены шкафами с книгами, на столе – бумаги, в которых Слава только день назад после разговора с папой пытался разобраться. В этой комнате не было кабинетной строгости. Документы ставились подальше от окна, вся остальная чепуха вроде детских рисунков, каких-то игрушек, ваз, которые мама не знала, где хранить, - ставилась в другой части. На люстре не было одного абажура, потому что в детстве Слава учился играть в теннис и бегал с ракеткой и мячиком по дому, отбивая его от стен, пока не разбил люстру. Папа все хотел купить новую...
«Ты запомнил меня таким».
Слава подошел к одному из шкафов, открыл нижнюю полку, и Чудо тут же закинула лапы на край ящика, чтобы увидеть, что там такого интересного спрятано. Увидела, потянулась носом, но Слава ее оттащил, пригладив уши, вытащил коробку и поставил ее на пол.
Многие ему говорили, что Слава запретил себя жалеть. Тогда, четыре года назад, когда оторачивался от чужих слов поддержки и сожаления, но сейчас он понял: он тогда себя очень пожалел. Запрещать себе чувствовать хоть что-нибудь гораздо гуманнее, чем жить со всем тем, что накидывается на тебя ежедневно, когда тебя кто-то любит, а особенно – когда ты кого-то любишь. Это раздирает больнее, чем шипы магии ехид, от этого не убежишь.
Но больше он не убегал, он не проходил мимо этой комнаты чуть быстрее, как делал это раньше, он не отворачивался от Алекса и мамы, когда они говорили о папе, он простил себе затянувшуюся на годы слабость, взял и шагнул прочь из клетки, в которую сам себя загнал, потому что не так давно, когда был слаб от истощения магией и еще плохо соображал, сделал глупость и разрешил себе послушать:
«Иногда мечты рушатся, нормальная жизнь прекращается, а близкие умирают. И нельзя утонуть в этом «если бы». Она задушит тебя и съест – та жизнь, которую ты ждал, хотел, представлял. Её нет, Слав, и ты не виноват, но за своё будущее всё равно в ответе только ты».
Слава осмотрел потолок, стены и коробку, в которую снова полезла Чудо, и признался: очень хотел бы, чтобы ему хоть кто-то сказал, что сейчас делать. Папе бы Слава точно сразу рассказал о Кате, да вообще обо всем, что с ним произошло. Наверное, было достаточно людей, которым Слава доверял, как себе, но понимал: они всегда выберут его, останутся его друзьями, не считаясь с жизнью какой-то малознакомой девчонки, поэтому молчал. Его грызла совесть за то, что он таит от мамы, хотя несколько раз мог вообще с ней больше никогда не увидеться; что скрывал все от Антона, а за несколько дней даже к нему ни разу не заехал; что не может нормально поддержать Алекса и сказать Пожарскому решительное «нет» на то, что Алекса отсылают в Канаду.
Беспомощный и еще маленький, привыкший прятаться за большой папиной лапой. Но это время закончилось, огромный лев с янтарной гривой, приклонил свою голову на Онежском озере, и теперь Слава был на месте папы. Удавка «если бы» вдруг взяла и скользнула с его шеи вниз, горькая правда первое время душила и выворачивала, но, приняв ее, жить оказалось легче. Теперь от фотографии на столе не так больно скручивало жилы в горле, теперь он не боялся этого кабинета и за все это надо было сказать спасибо.
«Эта комната – моя жизнь, которой не случилось».
Он послушал ее не потому, что она спасла ему жизнь. А потому что вопреки всем своим правилам скинула блестки и мишуру, открылась и показала ему пульсирующую, обнаженную и наверняка очень больную часть своей жизни. Такую же кроваво-красную и саднящую, мокрую и соленую, какая была у него – и этот был тот первый шаг, после которого он ее...
Заметил.
- Ты мне нужна, - сказал он, глянув на Чудо. – Будем исправлять мои косяки, а девочки млеют от всех пушистых и неуклюжих существ на планете.
Чудо задорно тявкнула, согласившись быть таким существом во имя воссоединения. Словно почувствовав, что скоро ее отведут к обожаемой ею Кате, активно завиляла хвостом, и одно ее ухо встало выше другого. Слава взял коробку, вышел из комнаты и прошел к лестнице. Ему надо было успеть все сделать до заката, а еще, пока он будет в Сортавале, хотел заехать к Антону. Но, спускаясь по лестнице, он услышал голос мамы. Она говорила Ганцу что-то о цветах.
- Слава, привет, - чмокнула в щеку и улетела на кухню. – Такой день сегодня суматошный, хотя только полдень. О, ты бы видел Пожарского, когда я отдала ему детские вещи. Он так скривился, просто смех! Ничего, ребенок пойдет ему на пользу, пока он не сможет отселить их от себя. Ведь дети, сколько на них ни ори, только громче плачут! Ох, я немного позлорадствовала над ним, а Роксана устроила ему разборки прямо по телефону, мол, чего это он с двумя ведьмами заперся в домике на Ладоге и еще, видите ли, ей не звонит. Конечно, говорила она это все мягко и полунамеками, но я ему потом перевела! – мама рассмеялась и повязала фартук. – Хорошо. Пусть ему хоть кто-то промоет мозги так же, как он нам тут каждый день. Ведь если Роксана будет переживать по поводу чего-то, то весь двор Байкала тоже, а значит и все его любовницы. Ох, я думаю, он не торопится уезжать только потому, что потратит состояние, задаривая всех своих разобидевшихся дур. Есть будешь?
Она наконец-то повернулась. Улыбалась, вся светилась от торжества такой маленькой, но приятной справедливости под названием «Пожарскому достанется тоже». И Слава бы непременно ее поддержал, но мама увидела коробку в его руках и улыбаться перестала. Нахмурилась и перевела на Славу вопрошающий взгляд.
- Зачем это тебе?
Слава опустил глаза на коробку, снова поднял на маму.
- Честно?
- Нет, соври мне, - фыркнула мама и сложила руки на груди.
- Я хочу отдать это Кате.
Мама удивленно вскинула брови.
- Ты что, с ума сошел, это старье? Купи новые.
- Мам... - Слава замялся и глянул на дверь. – Если бы ты разрешила, я бы хотел отдать эти. Я пойму, если ты не разрешишь. Это важно для меня, рассказать ей про себя чуть больше... И про Меркулову, - Слава посмотрел на маму прямо, - свадьбы не будет. Пока не знаю, как, но мы ее сорвем.
- Мы?
- Она тоже не горит желанием стать моей женой, - хмыкнул Слава.
- Мгм, - мама кивнула и посмотрела себе под ногами, где к ней ластилась Чудо. – Ладно. Я не простив, Слава, даже... за. А что именно ты про себя ей хочешь рассказать?
Вопрос был задан с опаской. Знала бы мама, что той правды, о которой она подумала, бояться уже поздно.
- Мы поругались, - признался Слава.
- Что? Опять?
- Да. Я подумал, если меня она не слушает, может, это мне поможет...
- Тебе поможет искренность и терпение, - поучительно сказала мама и снова глянула на коробку. Какое-то время печально на нее смотрела, словно прощалась, а потом резко отвернулась и потянулась за доской и ножом. – Помирись с ней.
Чудо, лишенная полуденной ласки, недоуменно глянула на маму и закинула лапки ей на ногу, протянув мордочку. Мама сосредоточенно резала огурцы, как-то слишком... ожесточенно. Потом отбросила нос, оперлась на столешницу и пошла к лестнице, бросив Славе:
- Подожди меня.
Вернулась через несколько минут и остановилась напротив Славы с листом в руках. Слава перехватил коробку одной рукой и взял бумагу, вчитался. «Протокол собрания сальварского братстсва от 31.08.»
- Что? – слава быстро поднял взгляд. – Это тебе Пожарский отдал?
- Дождешься от него, - мама снова вернулась к огурцам. – В декабре силу дома Чудско-Псковского озера перейдет к сыну главы. Я заручилась его поддержакой в вопросе твоей свадьбы. Он будет голосвать против, и даже если Пожарский после инцидента с ехидами как-то убедит всех остальных, что ничего не случилось, то они не найдут протокол собрания и будут голосовать заново. Это просто страховка, но я хочу, чтобы это было у тебя, и ты... - мама остановилась, задумчиво глянув на ломтики огурцов, перевела на Славу теплый, но грустный взгляд, и улыбнулась. – Чтобы ты сам решил, что с этим делать. Несмотря на то, что именно ты сегодня скажешь Кате, просто...
Она прикусила губу и отложила нож, какое-то время подбирала слова и смотрела на Чудо, которая, выкручивала перед мамой трюки, чтобы она обратила на нее внимание.
- Пусть это будет твой выбор, Слав. Правильный или нет – я не смогу тебе сказать, никто не сможет. Пусть он хотя бы будет просто твоим.
Славу подмывало спросить, как мама достала протокол, но она резко отвернулась и, подняв Чудо с пола, вытянула ее перед собой и строго осмотрела:
- Юные леди не выпрашивают ласку, вертясь под ногами. Пойдем, дам тебе твой любимый огурец.
Слава вернулся в комнату и убрал протокол в ящик, потом решит, что с ним делать. Выйдя во двор, Слава совершил сальварский прыжок и оказался прямо около дверей высокого особняка. Руна на пороге и оставленный около крыльца янтарь позволяли ему перемещаться сразу к двери, он знал, что Ворона сегодня нет, да и вряд ли он скоро появится, раз нашлась его сестра. Скорее стоит ждать его возвращения в школу.
Слава зашел в гостиную, скидывая ботинки, огляделся и, удобнее перехватив коробку, пошел на третий этаж.