Глава 56. Самый страшный кошмар
Солнце аккуратно проталкивало в комнату свой первый свет. Оно боялось помешать, поэтому ее дети-лучи только скромно подглядывали сквозь кусочек полупрозрачной тюли, оставшийся между двумя толстыми шторами. Они смотрели на красивую девушку.
Это была принцесса. И ее волосы золотыми кольцами разметались по белоснежным подушкам, они переливались и блестели, словно сами были драгоценные. Кожа у нее была светлой, солнце светилось как будто изнутри нее. Тонкий нос, длинные ресницы, бледно-розовые губы... Лучики смелее скакнули в окно, пытливо глазея на принцессу, полезли в ее волосы, стали играться, подныривая под тяжелые локоны, а один, самый проворный, скакнул на подбородок и упал в ямку шеи – тонкой, хрупкой и нежной, а солнце, чтобы забрать свое непоседливое дитя, вышло повыше, и его свет озарил страшное...
Не может быть у такой красивой девушки такой уродливой спины.
Маша лежала лицом на подушке, потому что на спине ей лежать было больно. Ни одна примочка не могла за ночь залечить рассечения от плети. Шрамы были глубокими, больно жалили с мокрым хлюпом норовя разъехаться дальше. Кроваво-красные, одним своим видом они кричали слово «боль». Их было много, они крестами накладывались друг на друга, разъедая мясо глубже.
Тимур сидел на коленях около кровати и осматривал раны Маши. Потом встал, открыл окно, и Маша недовольно поморщилась, когда свет стрельнул ей в глаза. Попыталась отвернуться, но застонала и снова уронила голову на подушку.
- Лежи, не шевелись... - попросил Тимур, снова опускаясь на колени подле кровати.
Маша открыла глаза и вяло осмотрелась, нашла взглядом Тимура, и ему показалось, что она улыбнулась. Он старался не смотреть ей в глаза: снова не захочет отворачиваться.
- Давно ты тут?
- Приходил еще вчера ночью, но твоя мама меня застукала, так что выгнали со скандалом.
- Хорошо, что не прокляли.
Тимур усмехнулся и кивнул.
- Я голая, Тимур...
Она попыталась подтянуть одеяло на спину, но Тимур придержал ее руку. Во-первых, ей было больно шевелиться, и от каждого движения ее раны опасно дергались на спине, норовя снова закровоточить.
- Хватит, не смотри на меня... на такую.
- На какую?
Он все-таки посмотрел ей в глаза, а Маша отвернулась. Устало глянула в окно и потом куда-то вверх, себе за голову.
- На униженную.
Он знал, что у ведьм понятие «честь» возведено в аксиому, в категоричное правило жизни и существования на земле. Он не считал это правильным, но понял: это дороже всего для них. Бесчестную ведьму можно лишить ног, избить плетьми, убить. Опозоренную ведьму не примет обратно ковен, от нее, по слухам, отрекается даже сама Мать Природа.
Но последнее время Тимур чувствовал себя к Матери Природе чуть ближе и понял: она любит своих дочерей любыми. И Тимур, если вправду Царь леса, послан не пользоваться ими, а защищать. Папа говорил, что все ведьмы мира принадлежат отныне Тимуру, он может пить их кровь, брать их, но Тимур вдруг подумал: он же всю жизнь их защищал. Своих ведьм: маму, Алису, Машку. Если Мать Природа думала сделать из него кровавого царя, зачем подарила ему столько родных девчонок, зачем свела с Меркуловой, зачем дала ее спасти в прошлый раз?
- Ты однажды меня спросила... - Тимур сел к стене и прислонил затылок, - зачем Катя это делает.
- Что? – Маша нахмурилась. – Причем тут вообще Катя? Уходи, я сейчас всех позову.
- И мы оба поняли, о чем ты спросила, так? Она лебезит и притворничает даже перед теми людьми, которые ей противны, которые хотят ее обидеть. А Елисеева такой человек – почти все люди в мире ей враги. Но надо же... - Тимур хмыкнул, - никто ничего не может ей сделать. Почему?
Маша фыркнула, но звать никого не стала, и Тимуру стало интересно: они вправду дружат с Елисеевой? Там, в мире, который Тимур оставил, подавшись в бега. В мире, к которому, он и не вернется, может быть. Но Маша промолчала, и он подумал: да, они сошлись, стихи и проза, лед и пламень, как говорится. Закрытая гордая ведьма и его болтушка-подружка Катя.
- Вы реально подружились? – он улыбнулся. – Мои аплодисменты Елисеевой.
- С чего бы?
- Думал, ее чары на ведьм не действуют, но даже ты попалась.
- Она мне просто нужна, чтобы контролировать Гордеева.
- Или ты просто поняла, что она хороший человек.
Маша прикрыла глаза, а Тимур посмотрел в потолок, положа локти на колени. Глянул в открытое окно и прислушался к щебету птиц, в основном там каркали вороны... а все соловьи улетели на юг.
- Ну и почему ей никто ничего не может сделать? – хрипло спросила Маша.
Тимур снова к ней повернулся. Она пыталась держаться «достойно», хотя ему это казалось глупым. Все эти ведьминские традиции его дико раздражали: в них не было смысла и даже уважения к самим созданиям Матери Природы. Что она пытается доказать? Что ей не больно, что она не испугалась? Разве это заслуживает уважения больше, чем то, что она терпела это все ради него?
- Потому что в мире существует весьма ограниченный круг людей, чье мнение для нее имеет значение. Она делает это, - выделил Тимур, – не обижается, улыбается и ведет себя, как инфантильная дура. Она так защищается. По крайней мере, мне так кажется. И никто не может ее унизить или обидеть, потому что как бы она ни была со всеми мила, на самом деле, - Тимур пожал плечами, - ей на них все равно.
Маша аккуратно приподняла на подушке голову и, уткнув острый подбородок в подушку, в упор посмотрела на Тимура. Он смотрел на нее в ответ. В ее красивые салатовые глаза: несчастные и одинокие, замученные «честью», которую нельзя уронить, закаленные, но уставшие и немного злые, мокрые, покрасневшие – обычные такие девчачьи глаза.
- Может, я общаюсь с ней, потому что хочу научиться так же, - сказала Маша. – Думать только о тех, кто важен мне. Но у нас это считается унижением...
- А что у вас считается подвигом?
Маша запнулась, а Тимур зло хмыкнул: да, такого понятия ведьмы не знают. Их максимум по жизни – умереть достойно, ни проронив ни слезы, ни крикнув. Подвигов не бывает, ведь все хорошее и благородное, что ты делаешь – ты делаешь во имя Матери Природы. Это не подвиг – это всегда долг.
У ведьм не было ни святых, ни героев, не было залов памяти, хотя сальвары обустраивали ими резиденции и университеты. Тимур помнил, что в Байкальском университете в зале славы висели огромные портреты бравых сальваров, их рисовали как сказочных воинов, смотрящих вдаль, а внизу портретов писали все подвиги, которые они совершили. И маленькие мальчики, открыв рты, прохаживались вдоль рядов огромных картин, толпились у портретов, вчитывались в строчки: «убил такого-то демона», «одолел такую-то непобедимую ведьму», «спас столько-то младенцев от ехид». Тимура распирала гордость, когда пара его одноклассников из бывшей школы, толпились у портрета его папы, наперебой зачитывая его заслуги...
Теперь этот портрет наверняка сожгли. И сделали это, наверное, с позором – на озере, собрав всех, а место в зале славы просто заняла другая картина.
- Не заставляй меня объяснять, что ты поступила очень смело. Я бы сам тебя убил за это все, но Катя говорит, что девочек бить нельзя... - он досадливо цыкнул.
- И ты во всем ее слушаешься?
- Если бы не ее отвратительно положительное влияние, то по приезде на Ладогу, я бы точно убил Титова – он дико меня раздражал. А еще с Гордеевым у нас вражда буквально с рождения. Ну, наши отцы не очень дружили... Еще я привык быть любимцем публики, где все девчонки мне заглядывают в рот, а дамы на балах гладят по голове и говорят родителям, какой я прелестный мальчик – но переехал и половины этого не получил! Я был так зол, что готов был сжечь полгорода, только бы кто-то на меня обратил внимание.
Маша хмыкнула.
- Хватило какой-то девчонки?
- Ты же узнала ее поближе, - Тимур улыбнулся, когда увидел, что глаза у Маши больше не обливаются слезами, - одной Елисеевой достаточно, чтобы вырабатывать энергию на теплоснабжение всего города год, не меньше. Так что я понял, что мне хватит. Даже чересчур...
Маша рассмеялась, но ей стало больно, и она зашипела. Тимур оттолкнулся от стены и снова сел у кровати. Маша перестала нервничать, даже расслабилась – уже хорошо. Целительство поддавалось Тимуру плохо, а при таком эмоциональном напряжении вообще ничего не вышло бы.
- Я тебе помогу.
- Не надо, Тим. Мама поймет, что ты научился колдовать нашей магией...
- И что она мне сделает? Оставит с вами? Я не против.
Маша смутилась, а Тимур улыбнулся.
- Она чуть не сдала тебя ехидам, - напомнила Маша.
- Мой родной отец тоже, этим ты меня не удивишь.
- Ты непробиваемый!
- Жизнь такая, - пожал плечами Тимур. – Знаешь, я тренировался, пока прятался. Делал так, как ты сказала, и у меня кое-что начало получаться. Просто дай мне залечить тебе спину.
Он чуть приспустил ее одеяло так, чтобы были видны концы шрамов, спускающиеся до самого копчика. Маша прикрыла глаза и глубоко вздохнула:
- Мать Природа сама мне поможет...
- За дня четыре, а я за пять минут.
- Это невозможно.
Она вздрогнула, когда он приложил пальцы к ее плечу, которое не задело плетью. Ресницы задрожали, вся она сжалась, и Тимур не знал: боялась, что сейчас опять будет больно, или ее были неприятны его прикосновения? Кожа у нее была удивительно мягкой, нежной и гладкой – к такой хотелось прикасаться так же аккуратно, как касались ее утренние лучи. Гладить и целовать – тоже едва-едва касаясь, чтобы не поранить и не оставить синяк. Вся Маша была такой тоненькой и маленькой, что Тимур не знал, как она вообще выдержала эту пытку.
- Тимур, я сказала нет!
Он привстал, оперся руками по обе стороны от нее и наклонился к уху.
- Бежать у тебя нет сил, а будешь кричать, я заткну тебе чем-нибудь рот.
- Что? – ахнула она. – Да ты...
Он закатил глаза и слушать ее не стал. Еще раз посмотрел в открытое окно, прикрыв глаза, сказал лесу ему помочь. За это время он понял: лес общается с ним не так, как с ведьмами. К Тимуру он относится, как к старшему товарищу, которого надо слушаться, а сам про себя лес не большого мнения: он думает, что он глупый, и все, что умеет – это помогать и слушаться. Не пес, не кот – а такой деревянный дурачок, который сам знает, что не шибкого ума, зато добрый. И за это часто получает. Он был рад найти Тимура, сам попросил им «руководить», и Тимур, толком не понимая, как вообще они до этого договорились, руководить согласился.
Лес с радостью бы раскрыл все свои секреты, но говорить умел только рунами-корнями, которые Тимур не умел читать. Корни что-то писали ему, но он не понимал, поэтому опирался только на внутренние ощущения. Сейчас сказал лесу помочь быстрее. Лес было отступил, замотав головой, побоявшись, что ведьме будет больно, если так резко сшивать ее раны.
- Брось, чуть-чуть почешется, - фыркнул Тимур.
- Что? – спросила наяву Маша.
Но Тим ей не ответил. Лес, поколебавшись, вспомнил, что Тимур в их компании умнее. И протянул свою мохнатую, туго скрученную из корней и осиновых веток руку. Отдал живительную силу, и Тимур шумно втянул носом, чувствуя, как новая и прохладная магия пропитывает его тело насквозь. Закололо в пальцах, закружилась голова, как бывает, когда долго дышишь свежим воздухом – стало легко и свободно, но все это он взял и спустил по своей руке вниз.
Маше было больно. Она дернулась, но другой рукой Тимур прижал ее за здоровое плечо к кровати. Он должен исчезнуть сегодня и помогать постепенно у него нет времени, а оставить Машу на ее маму, которую теперь будет во многом волновать только то, как сохранить за собой пост Старшей ковена Поволжья перед Кругом ведьм, Тимур не мог. Вдруг про Машу вообще с этим всем забудут?
- Потерпи, - шепотом попросил Тимур, наклоняясь ближе. – Потерпи, Маш, еще чуть-чуть.
Он водил рукой над ее исполосанной в клочья спиной, аккуратно касаясь пальцами рубцов. От его рук опускалось на кожу холодное зеленое свечение, его прохлада стягивала рубцы и только потом убирала боль. Кожа сходилась, Маша мычала, кусая подушку.
Тимур сшил ее раны и стал гладить уже здоровую спину, чтобы ушли рубцы. Он видел и те, что остались с прошлого раза – того, когда Маша пыталась убедить мать не трогать «предательницу».
- Оставь шрамы, - попросила Маша на выдохе и тут же сглотнула. – Оставь!
- Нет, - Тимур погладил тонкие лопатки, положил ладонь на верхний позвонок и, нежно касаясь кожи, провел вниз.
- Тим, я хочу оставить.
- Ты хочешь помнить свой «позор».
- Тим! – она поднялась, больше ведь было не больно, но Тимур, вздохнув, что приходиться это делать, аккуратно обхватил ее шею сзади и прижал к подушке.
Сил у Маши еще было немного, и вырывалась она вяло, а он смог завершить целительство. Обряд вытащил из него все: голова закружилась сильнее, а перед глазами забегали искры. Лес испуганно пялился в окно на Тимура и спрашивал, все ли с ним нормально. Сам он трусливым, шарахался от любой неприятности, но постоянно в них вляпывался. Если бы лес был человеком – наверняка амбалом под два метра, неуклюжим и задевающим косяки дверей, стукающимся лбом о верхние рамы. Он бы вставал исключительно не с той ноги, но несмотря на все свои злоключения, все равно подбирал бездомных котят и переводил бабушек через дорогу.
«Спасибо», - кивнул ему Тимур, устало улыбнувшись, и утер пот со лба.
Лес, убедившись, что все нормально, аккуратно глянул на Машу. Потом ушел «гулять», предупредительно задув шторы, чтобы никто больше не подсматривал. А Маша рычала и вырывалась, Тимуру пришлось держать ее сильнее. Он схватил ее руки, прижал к покрывалу по обе стороны от головы и навалился телом сверху.
- Ну тихо-тихо.
- Да как ты смеешь! Кто ты такой, чтобы за меня решать, что мне делать с моим телом! Слезь с меня! Я сказала слезь!
Она ревела, и слезы текли на подушку. Тимур посчитал это хорошим знаком: она плачет при нем, хотя в прошлый раз едва губу себе не разодрала, только бы он не увидел ее мокрых глаз. Рычала и глотала слезы, а потом без сил зажмурила глаза и уперлась носом с подушку, просто громко всхлипывая. Так плакала Машка, когда заставляли днем ложиться спать или не давали сладкое – громко, очень мокро и так, чтобы вся душа любящего брата вывернулась наружу.
Поэтому Тимур к женским слезам был приучен и на них не велся. Шептал Маше на ушко и поглаживал по рукам.
- А как ты смеешь? – тихо сказал он, когда она чуть-чуть успокоилась. Опустил пальцы на ее запястья и мягко повел вниз к локтям. – Ходить и спасать меня. Молчать, пока тебе рассекают спину. Кто ты такая, чтобы за меня решать, что мне делать с моей жизнью?
- Он бы проклял тебя, идиот. Черная руна...
- А тебя бы забил до смерти.
Она повернула голову и искоса глянула на него. Подушка была мокрой, на ресницах дрожали невпитавшиеся слезы, и там, за горькой водой обиды, дрожал непозволительный для ведьм страх. Тимур видел его и пытался прогнать: се хорошо, я живой, я в порядке, никто не проклят. Маша шмыгала носом, но взгляд не отводила. Лежала под ним, как пойманная хищником кошка, и только могла что злиться сквозь слезы.
- Откуда я знала, где ты? - судорожно выдохнула она. – Ушел ни пойми куда. Что с тобой случилось, жив ты еще, нет – откуда мне было знать?! Разве ты сказал, что тебе помогает Пожарский, разве хоть смску написал за все это время?! Я с ума сошла, слышишь! Я думала, что я тебе не нужна, что ты придешь только потому, что ты добрый – а это нечестно: стать проклятым, пожалев ведьму, на которую тебе все равно. Чья семья сломала твою. Ведьму, мать которой почти убила твою!
Снова зажмурилась и зарыдала, уткнувшись носом в подушку. Тимур глянул на дверь, он запер ее изнутри, чтобы, если ведьмы снова нагрянут, было время убежать. Отстранился от Маши, снова ровно садясь на кровать. Сложил руки на коленях, вздохнул, растер шею и глянул на Машу, которая так и не подняла лица от подушки.
- Мне не все равно на тебя, Маш.
- Да? – обидчиво фыркнула она и, оторвавшись от подушки, зло утерла ладонью слезы, но только больше размазала по лицу. – С чего бы? Мы несколько дней друг друга знаем.
Он улыбнулся, потому что зареванная она выглядела еще прекрасней, чем сонная.
- Знаешь, с десяти лет на все свои детские вопросы я отвечал себе сам. Филипп Иванович был для меня чужим, я с ним почти не разговаривал, по сути, он только Машке стал настоящим дедом. И про любовь мне тоже не у кого было спросить.
- Мужчины наверняка об это не спрашивают, - хмыкнула Маша и, подхватив одеяло, натянула его на грудь и села, отвернувшись к стене. – Вы называете чувства слабостью, хотя на самом деле, я думаю, вам просто неохота за них бороться. Ваши тела сильные, а сердца слабые. Вы придумали долг и судьбу, чтобы оправдывать себя и не сражаться с самым сильным врагом – своим сердцем.
Тимур медленно приподнял бровь.
- Ого, - хмыкнул он. – Слышу Ирину Меркулову.
Маша тут же грозно глянула на него.
- А чего ты ждала? Что я обижусь и уйду? – он хохотнул и покачал головой. – Маша, я изгой. За годы жизни на Ладоге я столько всего услышал про себя и свою семью, что разучился обижаться.
- Катя научила? – вредно фыркнула Маша.
- Я же сказал быть с ней осторожной. Образ поверхностной дурочки очень сильно играет ей на руку, потому что не позволяет относиться к ней всерьез.
- Она неопасна.
- Только пока вы друзья.
- Почему мы опять говорим о ней?
- Потому что только тогда ты меня не прогоняешь.
Они снова посмотрели друг на друга. Маша горько и зло, а Тимур – извинительно. Он же предупреждал, он же говорил ей... Но, увы, слова «лучше бы тебе меня забыть» даже в книжках редко кому-то помогали. Хотел спасти – оградил бы о себя по-другому, а кричать: «Я предупреждал!» - недостойно, и вправду всего лишь оправдание тому, что он снова здесь. Получил от ведьм, от Пожарского, но все равно пришел, сидел на ее кровати и, прекрасно помня, что Александр сказал ему «исчезнуть» до рассвета, все равно почему-то остался здесь.
- Ну и как ты отвечал себе сам про вопросы о любви? – едко хмыкнула Маша. – Любишь сестру – и хватит?
Тимур мягко улыбнулся.
- Спрашивал, можно ли влюбиться быстро. Отвечал, что нет.
- Понятно...
- И понял, что ошибался.
Маша вздрогнула и, уже отвернув голову к стене, повернулась снова. Тимур избегал таких диалогов, он в любви девчонкам не клялся, максимум, на что его хватало – на ночь, а потом просил Катю встречать этих девчонок в его футболке. Катя развлекалась, возмущенно прогоняя их из квартиры «своего парня», а у Тимура не было с ними потом проблем. Но в этот раз он пришел сам, он остался сам, и он очень хотел забрать ее с собой, но понимал, что некуда. У него нет дома, с силой творится что-то непонятное, новая магия выматывает его до обмороков, отец охотится... Он не может ей дать то, что очень хотел бы.
- Мне надо в душ, - быстро сказала Маша и обмоталась одеялом. – Отвернись.
Он снова посмотрел в окно, а Маша соскочила с кровати и убежала в ванную. Скоро полилась вода. Тимур мял кулаки и сосредоточенно дышал. Друг-лес снова подошел к окну, и Тимур ему невесело улыбнулся. Он его не видел, но чувствовал. Лес пытался поддержать, скромно улыбался, мол, приятель, все будет хорошо, но сам он в этом был тоже неуверен. Деревяный добрый балбес, верный оруженосец своего совершенно-не-рыцаря друга.
Надо было уйти, пока она не вышла. Если он видит ее еще хоть раз – просто не сможет. Он не знает, когда это случилось: после вуо, после их поцелуя или просто ненависть ко всему ее роду сделала тот единственный шаг – и стала любовью. Это было неправильно, слишком быстро и ни пойми с чего, но что-то внутри кричало бежать и ее защищать. Однажды ночью Тимур даже подумал, что может сорвать свадьбу и не даст замять этот инцидент сговора с нечистой магией. Не потому, что хочет отомстить Меркловой-старшей, а потому что Маша тогда не выйдет за Гордеева.
У него долго никого не было. В прямом смысле, он никому не говорил о семье, его никто не поддерживал – ему это было не нужно. Тимур Воробьев ходил в школу, слыл нелюдимым чудиком, по вечерам играл с маленькой сестрой и больше не рвался к тем высотам, которые когда-то ему пророчил дом Байкала. Из любимца он стал изгоем, смирился и уже стал благодарить судьбу хотя бы за то, что она послала ему отдушину в виде веселой приставучей соседки. Он решил... не бороться, в отчаянной попытке просто сохранить то, что осталось. Почему он сдался так просто? Он же сальвар, он воин, в его крови подогревает праведную злость свет, веля стремиться к вершинам и брать их одну за одной. Когда он, Тимур, просто нацепил на глаза очки, отрастил челку и спрятался за ней – только бы никто не увидел его ужаленных болью глаз?
Он никогда над этим не думал, но когда встретил Макса тогда, на вокзале, вспомнил, как они с ним дрались, читали запрещенные книги, влипали в передряги, как прикрывали друг друга перед родителями, как задирали носы и не общались с другими менее знатными мальчишками, как сидели по ночам и говорили, кто кем хочет стать. И оба они хотели одного: стать героями. Будто сальвары в детстве и не могут о другом мечтать: дайте мне меч, я пойду рубить небуллу! Самым противным было ожидание пятнадцатилетия, когда дают право пройти экзамен и участвовать в вылазках, и Тимур очень завидовал Максу, когда того взяли в отряд, ведь он был старше.
Но это был другой Тимур. У него была другая фамилия и жизнь – полная балов, денег, лебезящих перед родителями людей, жизнь под покровительством самой могущественной сальварской семьи, жизнь... в своей семье. Та жизнь, где кроме как славы хотеть больше ничего не оставалось, потому что было все. А потом эта жизнь взяла и сломалась. Не то что за день – за секунду...
Тимур посмотрел на дверь, где еще шумела вода. На самом деле, он давно ответил себе на вопрос, почему у него к Маше все так... внезапно. Она заставила его вспомнить, что он сальвар, что он воин, и что оберегать – это не всегда прятать. Это драться и рисковать, это делать выбор – и каждый раз, когда Тимур делал его рядом с ней он все дальше отходил от своего самого страшного кошмара. Шаг прочь, еще один – раньше выбора не было, любой сын поможет отцу, но появилась Маша, и выбор тоже... появился.
Папа играл нечестно. Еще тогда, когда попробовал убить дядю Сашу, он убегал и пришел к Тимуру. Упал на колени, схватил за плечи, и попросил помочь ему скрыться. «Тим, помоги мне», - ничего не объясняя, он даже не утруждал себя тем, чтобы врать, что его подставили. Тимуру было десять, и он уводил сальваров в другой конец чащи, пока папа убегал. С того самого рокового дня Тимур клял себя и заковывался в собственной ничтожности, потому что знал: каким бы предателем папа ни был – Тимур все равно всегда будет выбирать его. В какой-то момент он сам себе показался таким жалким в этой позорно рабской любви, что на очередное услышанное от Титова «крысеныш» просто отвернулся. И продолжил отворачиваться дальше, несколько лет, все дальше убегая от благородного слова «сальвар» к тому, что заслужил – крысеныш.
Но когда папа заставил выбирать между ним и Машей, он ошибся. Всегда выбирал мишени не такие жирные, как он сам, не трогал мелкую Машку или маму, потому что понимал: Тимур тогда точно выберет своих девочек, хотя, может, папа просто не знал, где они. Но папа выбрал Меркулову – ведьму, которую Тимур обязан ненавидеть. Это был такой очевидный выбор, такой простой план снова привязать Тимура к ноге и опять показать ему: «Сынок, ты всегда выберешь меня». Но не получилось.
Они поговорили десять минут, и Тим сжалился над ведьмой, которую мечтал убить всю жизнь. А как только он понял, что не даст ее убить, его собственный «вуо» - невидимый и неощущаемый, но удушающей всю жизнь сыновьей преданностью, вдруг разорвался. Больше не било так сильно слово «сынок», беспомощность перед папой ушла, когда Маша смотрела на него ненавидящим взглядом – и Мать Природа будто говорила в ней: «Смотри, Тим, она повержена, но не сдается. Она на коленях, но разве побеждена? Так с чего ты решил, мальчик, что если твое сердце рвет на части от одного отцовского слова, то твоя любовь тебя обязательно убьет? Хватит себя закапывать, дерись! Дерись, как ведьмы умеют драться!»
Он выбрал ее. И шагнул из черной пропасти, наконец-то вздохнул не отравленного чужим предательством воздуха. Он убежал, он дал отпор самому могущественному на свете существу – с которым раньше не думал и бороться, только мученически преклоняя голову. И его плен пропал, когда он сидел с ней в чаще и понимал: Маша не прокляла его тут же, не оставила. Да, Тимур отвернулся от своего самого родного человека, но не встретил пугающей пустоты и одиночества – только понимание и даже... сочувствие? Благодарность, желание помочь, рискуя собственной шкурой. Он вспомнил, что такое драться – всегда можно получить еще сильнее, порвать штаны и ходить с опухшим глазом, но можно и выиграть, даже если твой соперник заведомо бьет тебя больнее.
После той ночи он понял, что прятаться больше не хочет и не может. Он хотел драться! Найти Машку, поработать на Пожарского и вернуть себе уважение сальварского братства. Чего бы это ни стоило, сколько бы ни пришлось отдать – больше не прятать голову в песок, умоляя Бога каждый день просто больше ничего не забирать. Нет, теперь он был готов к самой большой драке в жизни: вернуться на Байкал, стерпеть все, что придется, стать самим собой, наконец-то отпустив тень папы. Обнять маму, Алису, познакомить их с Машкой, схватить меч, перестать быть чистильщиком, убирающим осколки небуллы, а стать настоящим сальваром!
И все это с ним случилось благодаря одной ведьме, которой он так толком и не смог объяснить, почему ему больше никогда не будет на нее все равно. И он сам убьет каждого, кто ее обидит! Теперь это его выбор, пусть они никогда не будут вместе.
- Тимур! – он встрепенулся и глянул на дверь. – Тимур, помоги мне!
Он вскочил и рванул к ванне. Открыл дверь, влетел внутрь и, озираясь, уже сжал кулаки, но никого не увидел. Только Машу около раковины. В одном полотенце...
- Что случилось?
Она шмыгнула ему за спину и закрыла дверь, Тимур нахмурился и оглядел ее: волосы были мокрыми, все тело в каплях воды, босыми ступнями она мялась на плитке пола, придерживая на груди полотенце. Маша отвечала ему задумчивым и серьезным взглядом, вдруг пожала плечами и сказала:
- Ничего страшного... наверное.
- Ты сказала «помоги», - раздраженно напомнил Тимур.
- Ну да... - Маша облизала губы, и Тимур отвернулся: она что, специально? Тут настолько ничего не знают о мужчинах? – Я хочу, чтобы ты помог мне...
Тимур повернулся, Маша поймала его взгляд и серьезно сказала:
- У меня было время подумать, Тим. Влюбиться, возненавидеть и все равно понять, что мне на тебя тоже не все равно. Мою душу разрывает в клочья от одной мысли, что с тобой что-то случиться, а я не смогу помочь. И это не дружба, Тим, дружу я теперь с Гордеевым, а в тебя я влюбилась.
- Маш... - вздохнул Тимур. – Не надо, пожалуйста.
Он подошел к двери, но Маша не пустила, прижавшись лопатками к деревянной резьбе и положив ладонь на ручку. Тимур недовольно на нее глянул, а Маша воинственно вздернула подбородок, отчего капли с ее шеи перетекли на грудь, и Тим, задумавшись, проводил их взглядом. Потом опомнился и посмотрел в глаза.
- Надо, - твердо сказала она. – Это мне надо.
- Переспать с парнем, которого ненавидит и презирает твоя мать?
- Чтобы ты был моим первым парнем во всех... - она сглотнула, но тут же ровно продолжила: - во всех смыслах. Ты уйдешь и не вернешься, я уже поняла. Ты просто исчезнешь, а я всю жизнь буду думать о том, что просто дала себе уйти. Я стану такой же, как она, мама. Я убью в себе это сейчас, закопаю и сломаю, я возненавижу тебя и всех мужчин – не потому, что это традиция, а потому что я сама сейчас возьму и убью единственное светлое чувство в своей напрочь ведьминской душе. И когда-нибудь, через лет двадцать, я с равнодушным лицом буду говорить дочери, что мужчины недостойный любви, что все они – просто трусы, хотя на самом деле я сама была ничем не лучше. Поэтому, пожалуйста, Тимур... - Маша моргнула, и по ее щеке одиноко скатилась хрустальная слеза, - спаси меня от этого. Я не хочу быть такой... мамой. Я не хочу, чтобы моя дочь слышала от меня только «нельзя»; я хочу обнимать ее и жалеть, я хочу, чтобы она рассказывала мне о своих мальчиках, о первом поцелуе, о втором, о десятом. О каждом свидании, о том, что она чувствует. Я не хочу, чтобы она росла одиноким волчонком, перегрызающем в собственной пасти любое желание чем-то со мной поделиться. И как сказала, Елисеева, - Маша дергано пожала голыми плечами, - если я ничего не могу изменить сейчас, я просто могу запомнить, какой мамой я сама быть не хочу.
Тимур понятливо усмехнулся.
- Тетя Кристина приехала?
Маша улыбнулась сквозь слезы и снова моргнула, освобождая глаза от слез.
- Она классная.
- Однажды учила нас с Катей варить глинтвейн, мы изгваздали всю кухню, и нам не влетело только потому, что тетя Кристина нашла в этом отличный повод для ремонта.
Тимур мягко улыбнулся Маше и шагнул чуть ближе. Этого было нельзя делать, но как же ему самому было страшно убить в себе это – дикое желание быть с ней вместе. С девочкой, следуя за которой он спасся и больше не чувствовал себя грязным жуком, ничтожным в своей преданности. Теперь у него была не только не грязь под чужими ботинками, а целое небо – пока еще далекое, но уже видимое. Красивое, золотое, нежное и вкусно пахнущее шампунем.
- Еще она говорит, что половина проблем света...
- Не стоит даже хмурых бровей, - неожиданно продолжила Маша и кивнула. – Я люблю свою маму, но я не хочу такой быть. Я не хочу тебя забывать, а меня будут заставлять, Тим, я знаю. Нас растащат по разным углам, и тогда они победят, но я не хочу, чтобы они так победили. Это мое сердце, я сама решу, кому его отдать. Пожалуйста, оставь мне себя. Оставь так, чтобы не забрали. – она обхватила его голову руками, и полотенце упало на пол, а Маша прислонилась лбом к его лбу и, встав на цыпочки, заглянула в глаза. – Я хочу, чтобы ты был первым, чтобы это было навсегда.
- Маш, это просто секс, - он попытался отстранить ее руки от лица, но она вцепилась крепко.
- Нет. Ты будешь моим, а я буду твоей. И я не сломаюсь, Тимур. Чтобы в жизни ни случилось, под кого бы меня не подложил ковен потом, у меня останется этот день, у меня останешься ты. Никто другой не сможет стать первым, понимаешь, я всегда буду просто смеяться над ними, потому что выйду я за Гордеева или нет, найдут мне другого, положат под него – уже никто из них не получит моего стыда и неловкости, моих чувств и девственности. Все они навсегда останутся вторыми, после тебя – и я очень громко буду смеяться над всеми этими дураками, вздумавшими, что ведьме можно что-то приказать.
Она улыбнулась сквозь слезы и помотала головой.
- Ведьма сама выбирает, кому отдать свое сердце. Сама, слышишь!? И я выбираю тебя, Тимур, поэтому сделай это для меня. Дай мне поверить в то, что у меня есть выбор, что я сама решу хотя бы это. Дай мне сил драться с ними, со всем ковеном, с собственной матерью, дай мне сил что-то менять – просто возьми его... - Маша прикрыла глаза и нежно коснулась губ Тимура, - и меня... Ты же можешь? Можешь это для меня сделать, Тимур?
Он целовала его и говорила, целовала и снова начинала шептать, а Тимур стоял столбом и хватался за ее ладони, как за спасательный круг. Он был так окрылен своим новым смыслом, что совершенно не подумал, будто тоже может стать для нее кем-то важным. Убеждал себя, что для нее это просто в первый раз, поэтому так волнительно, но услышал заветное «драться» и вспомнил, за что ненавидит ведьм, за что презирает. Но он мог уйти, а как бы ушла девушка, которая родилась наследницей ковена, которой на роду было и вправду написано стать такой же, как все они. И это он виноват, что она посмотрела на своих сестер по-другому, это он виноват, что вырвал ее из жизни, а вернул другой – он в ответе за все, что с ней случилось и даже за то, что она не хочет быть такой же, как ее сестры.
- Я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя спасаю, - строго сказал Тимур, но ласково погладил ее по ладони на своей щеке.
Маша остановилась и открыла глаза, пристально глянув на Тимура. Его слова умирали в горле. Мужчины не признавались в слабостях, и сказать вслух он это не мог, но про себя говорил: « Тогда, семь лет назад, я встретил отца, уже зная, что он сделал, и все равно помог сбежать. Я уже очень давно живу с этим – со своей слабостью, с тем, что сам тогда стал предателем. Я стал его ненавидеть, но все равно знал, что не смогу с ним драться. А когда появилась ты, я смог».
Маша ничего не слышала, но как будто слушала. Внимательно смотрела в его глаза, словно там было написано все то, что диким роем кружилось в голове. Рвано дышала, поглаживала пальчиками его щеку, не отпускала и не отходила.
Тимур сдавался перед ней, но ему было не так противно, как было, когда он сдавался перед папой. Тогда как будто вставал на колени, сейчас чувствовал, как чешется спины от новых крыльев. Его новый смысл был другим: чистым, правильным и смелым, трогательно-нежным, но решительным и бойким. За такой путеводной звездой самому было не страшно идти даже в самые страшные бури.
«Я бы хотел тебя защитить, - он убрал волосы с ее лица. – От всех, Маш, даже от твоей мамы. Украсть тебя, хоть опыт и показывает, что хорошо такие сказки не кончаются, но сейчас я не могу. Убежим сейчас, и это ты меня будешь спасать от всего подряд, а я так не позволю. И я бы очень хотел, чтобы ты меня забыла, поэтому я не писал тебе и не разрешал лесу говорить, что со мной, где я. Пока что мне нечего тебе дать...»
Вдруг Маша прикрыла глаза.
- Ты забыл, я чувствую тебя, - спустила ручку и приложила к его груди. – Чувствую, как тебе горько. Ты тоже знаешь, что нас просто разлучат. Мы оба это знаем, так почему ты стоишь?
Он стиснул зубы. Не уходил и не продолжал. Сделает она хоть еще вдох – он сорвется.
- Это мое сердце, - все злее и тверже повторяла Маша. – Я сама выберу, я выбрала!
- Я тоже.
Она моргнула и подняла глаза, а Тимур осмотрел ее и, улыбнувшись, повержено кивнул.
– Ну так давай. Имей совесть, я стою перед тобой голая!
- Мне это очень нравится, - хмыкнул он. – И, пожалуй... - опустил взгляд на шею и добавил тише, - это сильнее моего здравого смысла и желания тебя от себя уберечь.
Подхватил ее и поднес к стене. Маша закинула ноги ему на таз, испуганно ахнула, но тут же собралась и, старательно изображая из себя уверенную в любовных делах ведьму, браво передернула плечами. Тимур приложил руку к ее шее, аккуратно провел пальцами вниз и проводил взглядом. Маша чуть-чуть дрожала. Она думала, что ей страшно, но страшно было Тимуру: он ен был уверен, что поступает правильно, даже наоборот: думал, что сейчас они оба сделают самую большую ошибку в жизни, за которую обоим потом придется поплатиться.
- Не думай, что я тебе помогаю. – серьезно сказал Тимур, встретившись глазами с ее взглядом. Поймал ее руки и, прикрыв глаза, прижал к своей шее. Навалился на Машу сильнее, прижимая торсом ее тело к стене и, коснувшись носом ее щеки, горячо зашептал: - Я не буду перед тобой сопли на кулак наматывать, просто знай: ты мне нужна. И всегда будешь нужна, Маша. Чтобы там ни случилось, в будущем, не сомневайся в том, что с нами было. Это по-настоящему, это не зачем-то, что бы тебе ни сказала потом мама или Гордеев – я тоже в тебя влюбился.
Он вздрогнул, когда почувствовал, как она забралась ладонью под футболку и коснулась ребер слева.
- Я это знаю, - шепнула Маша. – Я же тебя тоже... чувствую.
Маша аккуратно повернула лицо и поцеловала Тимура в губы.
- Мне было очень страшно, когда она меня убеждала, что я тебе не нужна. Я ей почти поверила... Но больше никогда, слышишь, Тимур, никогда я не поверю ни единому плохому слову, что она про тебя скажет.
Снова поцеловала, но уже не так аккуратно, словно пыталась что-то доказать. Тимуру такой расклад не понравился: мама Маши хоть и перебарщивает иногда, а все же ее защищает, и путь «не верю маме» точно неправильный. Тимур перехватил руки Маши и прижал к стене, сам отстранившись.
- Маме надо верить, - строго сощурился он, но увидел ее ключицы и грудь, глухо рыкнул и припал губами к шее, целуя и через слово отрываясь: - Она. Тебя. Защищает. И будет. Защищать.
Маша откинула голову назад, подставляя ключицы под губы Тимура. Попыталась выдернуть руки, но он держал крепко.
- Она часто мне врет.
Тимур перехватил Машины руки одной ладонью, а вторую спустил по шее к груди и сжал. Маша ахнула и тут же хныкнула, заерзав – право слово, она будила дракона! Он с горчим свистом взметнулся в груди и раскрыл пасть, желая немедленно взять прекрасную принцессу. В штанах становилось тесно, но ее тело Тимур не хотел отпускать даже за тем, чтобы расстегнуть ремень.
- Ну сними хотя бы футболку!..– хныкнула Маша, и они снова заткнули друг другу рот поцелуем: Маша не дала Тимуру возразить, он не дал ей продолжить.
В ванной было влажно и жарко. Ступни поскальзывались на мокром кафеле, пар оседал на коже, волосы мокли, прилипая ко лбу, а Машины – к спине. Но несмотря на влажность во рту пересохло, губы заныли, зубы сводило и рык рвался из горла на каждый ее стон. За плотными стенами ванной комнаты наверняка было плохо слышно, крепкая дверь отгораживала их от ковена, да и всего остального мира. Были только они, предавшиеся самой коварной и древней магии на свете – любви. Она была тем драконом, она жгла изнутри и вгрызалась клыками в сердце, требуя прильнуть ближе, взять больше, забрать Машу и спрятать в своей пещере. Никогда ее не отпускать, потому что, если отпустишь – ты упадешь в такую бездну, из которой уже никогда не выберешься. Рядом с ней Тимур чувствовал силу: силу найти Машку, силу все исправить, силу стать самим собой, снова дерзко сдувать челку со лба и рваться в сальварские отряды – силу вернуться в тот мир, из которого когда-то его прогнали.
Да что там вернуться – он чувствовал, что может перевернуть этот мир. Царь – теперь он вправду был царем. Но его могущество крылось не в обладании всеми ведьмами на свете, не в возможности утолить любую жажду, но в одной единственной девушке. То, что она тоже его выбрала – вот, что наделяло его сумасшедшим могуществом. Он целовал ее и знал: теперь по щелчку пальцев будут сворачиваться горы. Он обнимал ее и как будто видел: все живое склонялось перед ним и вставало на колени, признавая в нем своего повелителя. Она целовала его в ответ – и в тот момент должна была разверзнуться земля – потому что силы в Тимуре вдруг стало так необъятно много, что он зарычал, и она разорвала в клочья его старое ржавое сердце. Драные железные осколки разлетелись, он глубоко и спокойно вдохнул, уткнувшись носом Маше в шею, а под ребрами у него с тройной силой забилось что-то красивое, живое и прекрасное – как сама Маша.
- Тим? – Маша погладила его по волосам. – Тим, они скоро придут, тебе надо уходить.
Он отстранился и, развязно улыбнувшись, оглядел ее. Встрепанная, мокрая, она глубоко дышала, и ее грудь красиво вздымалась от каждого вздоха. Уйти? Надо быть либо психом, либо идиотом.
- Ну что, не пожалел? – хитро улыбнулась она.
- Я и не сопротивлялся.
- Ты заставил меня себя уговаривать.
- В твоей жизни не будет никого, кроме меня, кого бы пришлось уговаривать. – Он поцеловал ее коротко в губы и задержался. Посмотрел на Машу в упор, прижал ее за талию к себе крепче и, с чудовищной тоской от того, что должен уходить, сказал: - Я знал ведьму, у которой получилось. Я знал сальвара, у которого тоже получилось. Там все закончилось плохо, а у нас закончится хорошо.
Маша широко улыбнулась: Закат, он ни разу не видел, чтобы она так искренне улыбалась. Не надменно, не скупо, не высокомерно – а счастливо, по-девчачьи открыто и до слез красиво. Закивала головой и обняла его, обхватив руками за шею.
- Моя мама говорит, что твоя мать предательница и за это она ее ненавидит. Хотя я думаю, что моя мама просто Ксению боится. Боится, потому что у моей мамы никогда бы не хватило смелости бросить все ради любимого человека. И я восхищаюсь твоей мамой, Тим. Чем бы там у твоих родителей все ни закончилось – восхищаюсь.
Тимур водил носом по ее шее и плечу. Они прощались: вот так сбивчиво, перебивая друг друга нетерпеливыми поцелуями, объятиями и словами, а тех было так много, что и жизни бы не хватило, нечего и говорить о пятнадцать минутах. Тимур хотел запомнить, как Маша пахнет, навсегда. Мылом, сладким маслом для тела, жаром горячего пара и нежностью.
- Свадьбы не будет, - обещал Тимур. – Я тебя ему не отдам.
- Хватит, - Маша приложила пальцы к его губам. – Только не связывайся с ним. Гордеев сам не хочет, но если его заставят, то... Тим, воевать с Пожарскими бесполезно.
Она слезла с него и тут же оглянулась.
- Мне надо смыть кровь, а ты уходи. И забери тетрадь там, в тумбочке у кровати, я кое-что прочитала про Царя леса.
- Мы встретимся.
Он обещал, а она не слушала. Говорила что-то про то, чтобы не вздумал воевать с Гордеевым, чтобы не лез, чтобы берег себя. И сколько бы он ни говорил ей, сколько бы ни обещал – она прощально поцеловала его и посмотрела так, словно знала, что они в последний раз видятся. Толкнула за дверь ванной, и он бездумно шагнул в комнату, хватаясь за расстегнутый ремень и штаны. Огляделся и строго глянул на лес, тот тут же отвернул голову и начал свистеть, мол, я просто тут тебя жду, разве что ножкой не поводил.
Тимур хотел войти в ванную снова, дико рассердившись: то есть она решила, что их обязательно разлучат. То есть она так простилась? Прощальный секс – вот, чего она хотела, даже слушать его не стала, а ведь Тимур...
Тук, тук, тук.
Тимур посмотрел на дверь и мигом приказал свету убраться от себя, а в следующее мгновение в комнату вошла помощница Ирины Меркуловой, кажется, ее звали Аглая.
- Мария? Мария, ты тут?
Услышала воду в душе, сама себе кивнула и подошла к кровати. Покачала головой, досадливо цокая, и пробормотала:
- Надо простынь поменять. Хорошо, что встала, девочка наша...
Достала постельное из шкафа рядом, поменяла и, крикнув Маше в дверь ванной, что принесет завтрак, ушла, а Тимур, пока снова никто не вернулся, открыл тумбочку и, забрав оттуда толстую тетрадь с закладками, шагнул к окну. Зло глянул на дверь ванной и обещал себе вернуться. Она ему не верит: ха, посмотрите на нее. Ничего, еще узнает!
Он слез с окна и спрыгнул на землю. Повезло не встретить ведьм, Тимуру удалось выскользнуть в чащу, а там, пользуясь сальварским переходом, он попал сразу в Сортавалу. Зашел на участок, любезно предоставленный Катей вместе с огромным домом, и, продолжая про себя ругаться, пошел в дом. Лес что-то тревожно шуршал, но Тимур не обращал на него внимания: пока не понимал его язык, общаться было трудно. Да и подождет он, пока Тимур не перестанет злиться.
Зашел в дом, скинул ботинки и швырнул куртку. Да пошло оно все. Сначала Машку надо найти, а уж потом этой Меркуловой не поздоровится!..
- Ты бы вещи не разбрасывал, не дома все-таки.
Тимур замер. Этот голос он узнал сразу, медленно повернул голову влево и увидел гостя у камина. Он сидел, удобно развалившись в глубоком кресле, смотрел прямо, оценивающе и довольно узко улыбался, словно был приятно удивлен:
- Значит, живой.
- Как ты меня нашел?
Гордеев встал – плавно, неспеша, он так двигался и вел себя: будто время подождет, пока он подойдет, смотрит Тимура с ног до головы, хмыкнет, задумчиво прищурившись, и пожрет глазами чужую душу. Тимур выдержал пристальный взгляд, но голова вдруг закружилась. Он сглотнул и сжал кулаки: о нет, только не сейчас!
- Думал, где может спрятаться человек, которому некуда идти, - протянул Гордеев, продолжая испепелять Тимуру зрачки. – Как-то был тут с Катей. Такой чистый порог... Три хозяйские руны и всего-то еще одна – чья, интересно...
Тимур отвел взгляд: он тоже видел, но только уже пять рун: три хозяйских и две гостевых, включая свою. Но никак не мог подумать, что Катя пригласит в дом, о котором клялась, что никто не знает, Гордеева! Что у них там случилось в школе, она же твердо решила, что его ненавидит только в сентябре. Хотя... Елисеева могла передумать тем же вечером – с нее станется.
- И с чего ты взял, что моя? – недобро глянул в ответ Тимур. – Парней у Кати много.
- Уже меньше, - мрачно усмехнулся Гордеев.
Тим стиснул зубы, чтобы не сглотнуть испугано, но в глаза у Гордеева плескалось что-то нехорошее. Сам он стал как будто выше, а свет... конечно, его было не видно, пока не колдуешь, но Тимур чувствовал, как его сальварские глаза обжигает чем-то невидимым и сильным. Гордеев что, принял силу? Но торжества не было, ему нет восемнадцати, тогда почему фонит, как от метеорита?
- Да, - не стал томить Гордеев, когда понял, к чему так приглядывается Тимур. – Обстоятельства так сложились.
- Поздравляю.
Мир снова пошатнулся: целительство давало о себе знать. Пока что Тимур плохо управлялся с чужеродной магией, она выматывала его, хоть и слушалась. Он знал, как ее тратить, но восполнять не научился, и лес... Он предупреждал, что в доме гость, а Тимур слаб. Он шумел и отговаривал идти туда, а Тимур его не слушал.
- И что тебе нужно от меня?
- Чтобы ты рассказал, как ты все это провернул и почему тебя никто не ищет. Даже не так... - Гордеев пренебрежительно фыркнул: - Хочу знать, о чем ты договорился с Пожарским.
- Почему с ним?
- Да брось, Тимур, - Слава покачал головой. – При всей моей ненависти к нему, но помочь тебе мог только один человек.
Отпираться было бесполезно, но и рассказывать Тимур все не собирался. Ему хотелось узнать, как там Катя, все ли с ней в порядке и не обидел ли этот самовлюбленный придурок ее чем-то. Но в остальном, Тимур больше не боялся Гордеева, и не собирался опускать глаза, пытаясь избежать взгляда, пусть тот очень сильно жег. Тогда он подумал: удивит Гордеева новостями о совей встрече с отцом и том, что сделали с Машей. Гордеев поедет ее проведать, а Тимур сможет уйти.
- Влип в одну историю...
Тимур коротко пересказал, как здесь очутился, аккуратно обступив то, на каких условиях они договорились с Пожарским, зато подробно описывал то, что Меркулова-старшая была в сговоре ехидами и отцом Тимура: пусть Гордеев лучше займется срывом собственной свадьбы сам. Единственное, что у него хорошо получается в отношениях с девушками – это их разрушать. Он истинный сальвар: воин, а по совместительству разрушитель – так пусть сломает то, что мешает Тимуру.
Гордеев уже вернулся на диван и слушал Тимура, сканируя взглядом пустую топку. Стучал пальцами по подлокотникам, а Тимур стоял, прислонившись к косяку двери спиной и нехотя рассказывал: ничего, видимость откровенности ему даже на руку.
- Что у тебя попросил Пожарский? – вдруг спросил Слава и повернулся.
Тимур удивленно поднял брови: Гордеев не слышал, что его невесту чуть до смерти не забили плетьми?
- Хватит, Тим, Маше ты наверняка помог. У тебя глаза зеленью полыхают, - Гордеев хмыкнул. – Я тут порылся утром в старых записях отца, понял, зачем ты нам такой драгоценный нужен был. Вообще, мне теперь многое понятно и с этим браком, и с тобой. Единственное, что мне нужно знать... - Гордеев встал и снова подошел к Тимуру. Встал напротив и чуть навис, поскольку был выше. – Пожарский спрашивал у тебя о Кате?
Тимур отвел глаза.
- Да. И это из-за тебя, Гордеев. Он знает, что ты с ним играешь, а достанется ей.
- Что он спросил?
- Какая разница, отвяжись от нее! – резко сказал Тимур, повернувшись, - Я знаю, чего ты от нее хочешь. Мне тоже это было нужно. Хороший и светлый человек для таких закоптелых душ, как сальварские – просто желанный приз. Она добрая, а ты злой. Она чистая, а ты думал, сколько ведьм ты убил? Она улыбается и тебе тоже хочется: да, с Катей очень хорошо, и даже о своей проклятой жизни иногда забываешь, но потом надо вспомнить и понять... - Тимур шагнул ближе, упрямо вздернув голову, чтобы посмотреть Славе в глаза: - не отстанешь от нее – просто сломаешь. Своими секретами и своей жизнью. – Усмехнулся и добавил тише: - Хотя какая тебе разница, что с ней будет, да? Ты же великий, Гордеев. От тебя судьба целого мира зависит, сколько там игрушек побьешь – даже не считаешь, правда?
Слава внимательно его слушал, и Тимур подумал, что его сейчас ударят, а в глазах дрожало так, что он не смог бы сопротивляться. Но Гордеев вдруг отвернулся к окну, чуть сощурив глаза и узко улыбнувшись:
- Это говорит мне парень, который уводит у меня невесту?
Тим нахмурился, но Гордеев посмотрел на него снисходительно, мол, перестань, я все знаю.
- У тебя ширинка расстегнута, - Слава хмыкнул, - мне переживать?
Тимур опустил глаза и с досадой понял: так убегал, что застегнул ремень прямо поверх расстегнутых штанов.
- Гулял по лесу, приспичило.
- Ну да... - Гордеев заломил руки за спину и резко отвернулся к окну. Подошел и глянул на зарю, медленно поднимающуюся над можжевеловой рощей. Выправка у него была армейской: прямой и напыщенной, разве что орденов не хватало. Сам он был в куртке и джинсах, но в каждом его жесте, движении, взгляде кипел теперь высший свет, делая их хозяина короля даже в простой пыльной гостиной. – Мебель зачем сжег?
- Какую мебель?
- Вон, диван и кресло, - Гордеев кивнул на стекло, за которым начиналась деревянная веранда. – Там вправду валялись кресло с диваном, обугленные на краях.
Тимур хотел сказать, что это не он, но голова вдруг закружилась с новой силой. В голове будто ударили колокол, и его вибрация добралась до мозга: бам-м-м-м, тело затрясло, а в глазах все помутнело и стало с трудом собираться обратно в целую картинку. Тимур зажмурился и мотнул головой: не сейчас, не сейчас!..
- Мне плевать на тебя, Ворон: убьет тебя Пожарский, собственный отец, старшая Меркулова. Единственное, что я хочу знать, что спросил Пожарский про Катю. Я еще... не наигрался, - Гордеев глянул на Тимура через плечо и улыбнулся: этого мерзавца было не прошибить. – А поэтому не хочу, чтобы он трогал мою куклу.
- А вот я в детстве играл в машинки.
- Наверняка с Катей на даче у своего деда.
Тимур помрачнел, Гордеев улыбнулся шире.
- Уже отвратно слышать, какой ты хороший друг и добрый человек, Ворон. Такую ужасную веру в людей можно воспитать только самостоятельно, в самом себе, упорно не видя в мире грязи и несправедливости. Оставить чистой душу, цепляясь за мысль, что не все в мире плохие. Лучший друг, например, его сестра. Ах да, ты же сам меня просил уберечь Катю от ненужных ей приключений. И что теперь, не рад? Я твою просьбу выполнил и немного прошу в ответ: что Пожарский спрашивал про Катю?
Последнее он повторил твердо и даже с угрозой. Они мерились взглядами, но у Тимура все сильнее начинала кружиться голова, и долго мериться с новым властителем всего света Ладоги он был не в силах. Как и защитить Катю... Противно, конечно, что Гордеев с ней играется, но он мог ей помочь, а Тимур – нет. Она умная, она не даст ему себя обидеть, она вильнет хвостом, погладив кончиком по щеке, и улетит, не оборачиваясь: несмотря на внешность ангела, Катя могла перешагнуть через любого, кто вздумал бы с ней «поиграть».
- Попросил меня следить за ней, когда вернусь в школу.
Тимур не выдержал и, дойдя до кресла, медленно в него опустился. Мир задрожал снова, но как только Гордеев перестал испепелять взглядом, стало полегче.
- И ты согласился?
- Попросил дать отсрочку, - всплеснул руками Тимур и глянул в пол. – Сказал, что пока отец за мной охотиться, Катя в опасности.
- И он так просто согласился? Какое ему дело до ее жизни?
- Сказал, что еще один труп нам не нужен. Думаю, он не хочет наследить на твоей территории. Когда дело касается людей, все осторожничают.
И это единственное, что пока что спасало Катю от всезнающего нюха Пожарского.
Гордеев молчал, буравя взглядом можжевеловую рощу во дворе. Тимур, прикрыв глаза, сосредоточенно дышал, стараясь не вырубиться. Вроде через приоткрытое окно воздух приносил с собой с улицы чуть-чуть живительной силы.
- То есть, Катя в безопасности, пока твой отец на тебя охотится...
- Он спрашивал, что у тебя с ней, - сказал Тимур и посмотрел на Славу. Тот повернулся. – Спите вы, гуляете или просто подозрительно часто оказываетесь вдвоем не в то время, не в том месте.
- Пытливые журналистки такие неугомонные, за ними только успевай...
- Хорош, Гордеев, отвяжись от нее, и Пожарский тоже отвяжется! – рыкнул Тимур. – Я не могу ему не сказать, от него зависит жизнь моей семьи. Он спас мою маму и мою старшую сестру, а ты спасти их не можешь. Все братство набросится на тебя, как голодные шакалы, ты будешь только успевать отбиваться – тебе некогда спасать кого-то кроме себя, и я защищал свою семью.
- Хватит орать, - коротко осек Гордеев. Снова отвернулся к окну и тихо добавил: - Свою семью... Знаешь, что мне Елисеева сказала, когда я спросил ее, зачем она лезет во все это?
Тимур повернул голову.
- Сказала, что ты и твоя сестра – ее семья. Какая замечательная ирония для истории дружбы: одному придется стать предателем. Хотя я думаю, что Елисеева никому и никогда не поверит, что ты ее предал, даже если я ей все это докажу...
Он медленно вытащил руку из кармана, повернулся и показал Тимуру телефон, на котором бежала волна микрофона.
- Не удивляйся, Катя научила.
- Ты не скажешь ей, - усмехнулся Тимур. – Тебе придется себя выдать.
Он вдруг подумал, что Слава уже мог ей рассказать что-то: а вдруг подозрения Пожарского не беспочвенны... Но Слава его успокоил, покачав головой:
- Пока что я не планировал. Но ты не сказал ни одного незнакомого ей слова, я внимательно следил, так что... - он коротко пожал плечами, - что-нибудь убедительное я придумать при желании смогу. Я спасаю ее. Если она перестанет тебе доверять, тебе не о чем будет стучать, не так ли?
Это был план? Тимуру он даже показался умным, но был в нем один минус: Елисеева и ее действительно ужасная вера в людей. Тимур все еще не мог себе простить тот звонок, который он сбросил, когда Катя звонила из больницы. Задыхалась от слез, а голос у нее все равно был твердый, но хриплый, как у покойника: «Почему ты мне не сказал?» Он предавал ее тогда, не в силах все объяснить, потому что прятался у Меркуловой в комнате на Байкале. Он предавал ее каждый день, что не объявлялся. Раньше он дружил с Максом, с Савой, с Никитой – другими мальчишками из дома Байкала, болтал с их сестрами, знакомыми девчонками, но почему-то никогда не чувствовал того, что к Кате.
Она была другом какой-то другой категории, и Тимур чувствовал огромную ответственность, которая вдруг навалилась на его плечи, когда Катя семь лет назад спустя буквально месяц после их знакомства пришла к нему вся в муке с сожженным куском кекса и объявила это горелое нечто «дружеским кексом», съев который они поклялись быть друзьями. Тимур тогда относился к этому как к шутке, но она пришла на следующий день, и на следующий, через неделю, месяц, ходила уже год...
- Я бы хотел, чтобы было все так просто, но она тебе не поверит.
Тимур думал, что Славу надо будет убеждать: эта запись только подтолкнет Елисееву найти Тимура и поговорить. Катя сама кого угодно могла надуть, какой-то записи ей будет недостаточно. Но Гордеев отчего-то спорить не стал. Опустил руку с телефоном и недовольно кивнул:
- Знаю. – Потом фыркнул и зло прошипел: - Поэтому ты сам от нее откажешься. Поиски твоей сестры продвигаются, Алекс уже что-то нашел. Как только мы ее найдем, ты свалишь отсюда на Байкал, и мне пофиг, что начало учебного года. – Гордеев повернулся и глянул на Тимура так грозно, что в его глаза и вправду полыхнули искры. – Твоя упертая подружка не даст себя от тебя оттащить. Пожарский знает, кого просить о помощи, да? Ты просто сдашь ее.
- Что такого я ему скажу? – Тимур прищурился и вдруг подумал... вслух: - Закат, ты что, влюбился в нее?
- В Елисееву, не смеши.
Но Титову, другим парням из своры Гордеева, может быть, могло быть смешно. Всей школе, всему двору, городу – да, а Тимуру смешно не было. Он прекрасно знал, что Катя за человек, как к ней тянет и все те парни, которые потом закатывают глаза в раздевалке после слов «не смеши», перед этим признаются Кате в любви, умоляют её дать им шанс и долго отходят, когда она с ними рвет. Но Гордеев – тот еще клещ, он не будет днями буравить взглядом потолок и писать стишки о грустной любви, не будет тосковать и пытаться пережить то, что ему отказала девушка, - он просто любыми способами ее добьется. Задушит в объятиях, если будет нужно.
- Ты хочешь ее спасти от Пожарского, так? – стал рассуждать Тимур. – Если у тебя с ней ничего не будет, то мне будет нечего ему рассказывать!
- Хочешь выйти сухим из воды? – рассмеялся Гордеев. – Не ты откажешься, а я?
- Александру я могу рассказать только то, что вижу или услышу от Кати. Я боюсь его обманывать, потому что... ой, да ты же его знаешь: он все равно узнает, если ему кто-то соврет!
- Врать ему ты боишься больше того, что он доберется до нее.
- Я же объяснял тебе, он защищает мою семью.
- Значит ты не сказал ему, что она тоже твоя семья?
- Я бы подписал ей приговор.
- Хватит, Ворон, ты прекрасно понял, что Пожарский так и остался тебе дядей. Другом семьи, который после всего, что ты натворил, прикрыв побег своего отца, сбежав сам, похитив Меркулову, все равно тебя защищает и не трогает. Надо же, как тебе повезло: защищает старший сальварский дом. Тебя, сильного сальвара, будущего повелителя леса, парня! А ее, беззащитную и слабую девчонку, никто не защитит.
Тимур снова с трудом моргнул. Теперь он понял: его природная суть противится Гордеевской, сальварской. Когда он смотрел ему в глаза становилось дурно, и он отвернулся.
- Самое противное, что даже если бы она все это поняла и узнала, она бы все равно на тебя не обиделась. Все равно бы ты остался ей другом. Все равно бы полезла наперерез ехидам вытаскивать из озера твою сестру. Ладно, надеюсь ты недолго проживешь с мыслью, что сам скоро станешь предателем. Теперь иди за мной и не задавай вопросов.
Гордеев резко развернулся и пошел к выходу, а Тимур проводил его глазами, пока он не скрылся в коридоре. Устало зачесал волосы назад и помотал головой: как же Елисеевой не везет, если в нее еще и Гордеев влюбился – просто кошмар. Тимур искренне надеялся, что скор тот час, когда Катя одарит Гордеева своей прощальной улыбочкой и, по-дружески чмокнув в щеку, скажет больше за ней не бегать. Может, он хотя бы обидится и отстанет от нее?
Встал и пошел за Гордеевым. Они вышли из дома, и Слава пихнул Тимуру в руку янтарь для перехода. Молча исчез, а Тимур, зажмурив глаза, призвал сальварскую силу. И снова в его груди схлестнулось море рыжего пламени и шелестящие волны листвы. Они накинулись друг на друга, и зеленые листочки опаленными скелетиками стали падать вниз. Но влажная листва засыпала очаг, а огонь жег, плевался – и эта война снова чуть на части не разодрала Тимура. Вообще, он понял, почему такие как он раньше долго не жили: терпеть это противостояние в самом себе с каждым днем было все сложнее.
Они оказались в чаще. Гордеев хмуро глянул на Тимура, когда он появился и тут же схватился за дерево, жадно глотая живительную силу из ствола. В глазах заплясали искры, и Гордеев, подойдя поближе, щелкнул пальцами перед глазами.
- Что с тобой?
- Ничего, - отмахнулся Тимур. – Зачем мы здесь?
Он вдруг подумал, что Гордеев решил его убить. Раз Тим не готов отказаться быть шпионом Пожарского, можно его просто прикончить. Но Гордеев оружие не доставал, вел себя даже спокойнее, чем там, в коттедже. Схватил Тимура за плечо и распрямил. Тимур прогнал муть из глаз и серьезно глянул на Гордеева.
- Эти выходные я провел с Катей на шашлыках. Я не знал, что где-то в то же время калечат плетьми мою невесту. Тут на маяке на Бесовом носу стоят наши янтари, и они засекли черную магию. Я перенесся сюда проверить и нашел твоего отца... - он запнулся, и Тимур нахмурился: нет, все-таки Гордеев надумал его прикончить, отдать в руки отцу?! – Он мертв.
Шрх-шрх-шрх – листья зашумели прямо в голове.
- Я отведу тебя туда.
Лес? Где ты, почему Тимур тебя больше не чувствует?
- Тимур, мне... жаль.
Тимур никого перед собой не видел, хотя Гордеев смотрел на него, а потом вдруг куда-то пошел, и Тимур пошел за ним интуитивно, просто инстинкты ему подсказывали, что не стоит оставаться в чаще одному. Куда они шли? О чем только что говорили? Ему послышалось. Конечно, послышалось, потому что магия жизни бахала в голове и искрами мельтешила перед глазами, потому что...
Они вышли на поляну с большим кострищем, около пепельного края которого лежал человек. Руки были раскинуты в стороны, голова повернута на бок, на голой ладони запеклись раны прожегших кожу рун. Смокинг, туфли, закатанные рукава рубашки – Тимур видел папу таким, пока он бил Машу. Гордеев куда-то делся, или Тимуру просто показалось, что во всей чаще он вдруг остался один. Только холодный пепел, только тело у костра, только он.
- Так, я понял. Давай Пожарскому позвоним.
- Нет, - сказал Тимур так глухо, что сам вздрогнул. Удивленно прислонил руку к лицу и отнял: она вся была мокрой. – Оставь меня одного.
Удивительно участливый Гордеев и вправду ушел, Тимур только растерянно повернул голову вслед прошуршавшей листве. Леса не было, тут вообще ничего не было. Несмелый шаг вперед. Земля зашуршала, словно вся была пеплом. Еще шаг, папа лежал с закрытыми глазами, Тимур увидел его лицо, все изуродованное кривыми узорами проклятых рун, словно магия поиздевалась специально, оставляя его тело. Присел на корточки и коснулся плеча.
- Пап, - позвал он и потряс за плечо. – Пап, это я. Тимур.
Папа не отвечал, а Тимур ждал: он помнил, что папа всегда тяжело просыпался. Сначала его будила мама: целовала, говорила: «Вить, вставай», шла готовить завтрак, а он все дрых. Просыпался только когда прибегал Тимур и стаскивал с него одеяло. Даже тогда сначала сонно жмурился, стонал что-то про то, что он сова, а не жаворонок, или вообще ворона! Садился на кровать, долго смотрел в одну точку, сонно моргая глазами, а потом с тяжелым вздохом шел чистить зубы.
- Пап, вставай.
Тимур опять потряс за плечо. Понедельник утро, им же куда-то надо. То ли бежать от Пожарского, то ли в школу. Он опять проспит, они опять опоздают, мама опять будет ругаться. Почему он не дышит? Почему он такой холодный? Почему это поганая черная дрянь думает, что может рисовать на его лице.
- Пап! – заорал Тимур и резко развернул папу на спину. Схватил за откидки воротника костюма и затряс. – Пап! Вставай! Пап!
Он зарычал и зло дернул головой: противные слезы, хватит, он все равно это видит! Тряс его и орал до хрипа, срывая горло, задыхаясь в слезах и горечи в горле. Нет, нет, нет... Пусть он встанет. Проклятый, чокнутый, злой и психованный – просто встанет. Пусть лучше убьет его, Тимура, пусть возложит на него Черную руну, пусть...
- Хватит!
Тимура кто-то обхватил сзади и отодрал руки от папиного костюма. Папа снова упал. Головой в пепел. Подняв пыльное облако. Тимур зарычал и попытался вырываться, но его резко дернули назад, опрокидывая.
- Пап! – снова рванул Тимур, но его припечатали за плечи к земле. Он врезал, не глядя и не думая. Тот, кто его держал, прошипел проклятье и, скрутив руки, снова припечатал к земле.
- Очнись! Эй, Тим!
«Эй, Тим, как дела в школе?»
«Эй, Тим, будешь с нами в лото?»
«Эй, Тим, кто так держит нож? Ты им капусту будешь резать или небуллу?»
Этого не может быть. Просто не может быть, ему показалось, это кто-то другой. Похожий, но не он.
Самый страшный кошмар вдруг взял и случился, и вопреки тому, что думал Тимур, его самым кошмаром было не служить до последнего вздоха отцу – а увидеть его мертвым. Резко стало все равно: предатель он, нет, кого он там убил, обидел – плевать. Тимур помнил, что вчера ночью случилось что-то странное. Папа закричал, схватившись за руку, и исчез, но и в голову не могло прийти, что случилось... это. Кто? Кто это сделал, кто посмел? Кого убить, кому оторвать голову, Кому Тимур сам корявым гвоздем на лице будет выцарапывать кривые узоры? Кто его новый главный враг? Мести кому он только что поклялся посвятить свою жизнь.
- Выпей.
Все та же мутная клякса чьего-то присутствия посадила его ровно и вручила бутылку с водой. Открытую, поэтому вода пролилась на лицо и губы. Капнула на землю, и вдруг Тимур почувствовал ладонью влажность почвы. Что-то неизведанное откликнулось на его боль, и потянулось к руке, теплыми искрами пробежалось по замерзшему запястью и чуть прояснило сознание. Тимур с усилием моргнул и медленно перевел взгляд на Гордеева.
Тот напряженно на него смотрел. Они оба уставились друг на друга, замерли, даже не дышали. Тимуру было все равно: дышит он или нет, а Гордеев высматривал что-то в его глазах. Ах да... Он же теперь Катю защищает.
- Мертв? – тихо спросил Тимур и глянул через плечо Гордеева на отца. – Теперь я вернусь в школу, точно. Пожарскому больше ее не от кого беречь.
Он заслонил ладонями глаза и зачесал волосы назад, крепко сжимая их в пальцах. Сжал так, чтобы под прикрытыми веками замелькали пятна. Стиснул зубы до боли в челюсти и приказал себе вздохнуть – глубоко, шумно, чтобы понять, что воздух еще есть, а то казалось, что в этом месте не осталось даже его.
- Я сам мог сказать Пожарскому, но подумал, тебе надо попрощаться, - вдруг сказал Гордеев, и Тимур резко поднял на него взгляд.
- Что за милосердие к сыну предателя? Даже... к предателю.
- Я знаю, как это.
Гордеев не огрызнулся и не скорчил свою приторную гадкую ухмылку, которой обычно затыкал всех неугодных. Он стал как будто не собой, на то мгновение, что смотрел Тимуру в глаза и пытался поддержать. Тимур сквозь вату в голове вспомнил, что Гордеев и вправду знает, каково это. Тимуру было стыдно за свои слезы, но они текли независимо от того, приказывал он им остановиться или нет. Просто становилось мутно, потом нормально, снова мутно. Гордеев разъезжался и собирался – все по новой.
- Спасибо, - вышло хрипло и очень мертво. – Уходи, я буду связываться с Пожарским.
Гордеев кивнул, но сразу не ушел. Тимур перевел на него усталый взгляд: чего ему еще надо? А Гордеев вдруг вытащил из кармана сложенную карточку, развернул и протянул Тимуру фотографию. Это была та фотка, что Гордеев видел на кухне, когда еще в начале осени приходил предупреждать, чтобы Тимур не лез к Меркуловой. На этой фотке Катя обнимала Машку, навалившись на нее сверху, а Тимур сидел на корточках и придерживал за ножки Машку, которая сидела у него на шее.
- У меня есть ключи от квартиры Филиппа Ивановича. Завез Катю и зашел к тебе вечером, когда думал, где тебя искать.
Тимур молча снова опустил глаза на фотографию. Сжал...
- Я знаю, что больно, - снова сказал Гордеев, но Тимур смотрел на Машку, на Катю, снова на Машку, снова на Катю. – Ты им нужен.
- Кате?
- Как ни прискорбно – да. Я все сделаю, чтобы она о тебе забыла, но своей сестре ты будешь нужен всегда. Ее найдут, расскажут, что у нее есть мама – и она не поверит. В этом мире остался единственный человек, которому она верит – ты, Ворон. Она будет шарахаться от всех протянутых рук, от каждого человека, даже от тех, кто правда будет хотеть ей помочь. У нее есть только ты, и это достойный повод пережить горе.
Тимур вымученно рассмеялся и откинул голову назад, посмотрев на цветные кроны деревьев.
- Елисеева дурно на тебя влияет, Гордеев. Беги от нее, пока сам не стал проповедовать.
- Рад, что ты пришел в себя, - мрачно усмехнулся Слава и встал. Отряхнул штаны и огляделся. – Я придумал тебе легенду. Ты уходил от Меркуловой и настроил переход на дом, где прячешься, но янтари дали сбой, потому что на Бесовом носу был большой выброс черной магии.
- А он был?
- Не знаю, я же сказал, нашел тело. Так вот ты просто очутился в лесу, здесь. Сам там что-нибудь наплети про то, что тебя сюда привела Мать Природа, заяц, белка и так далее. Пока.
Гордеев пошел в сторону выхода из чащи, а Тимур опустил взгляд на фотку и зачем-то сказал:
- Два.
- Что? – обернулся Гордеев.
- У Маши два человека, которым она верит.
Глянул на Гордеева устало и зло: да, я обещал сдать свою подругу, которая стала мне родной. Да, я не знаю, что делать, сейчас мне просто хочется умереть.
- Я думаю у тебя будет день, чтобы убедить ее, что я ей больше не друг. Дар убеждения у тебя отменный, Гордеев.
Он криво улыбнулся, круто развернулся и пошел прочь. А Тимур медленно повернул голову к своему личному аду. Туда, к пепельной мгле, стылой темноте чащи, к ужасу, пробирающему его до костей. Обратно в свой кошмар, теперь точно один.
Тимур смотрел на папу, не отворачиваясь. Не помнил, как засучил рукав, как зажал янтарный браслет и поднес к лицу руку. Слышал себя как будто со стороны:
- Алло, дядь Саш?..
Сколько прошло времени, он не знал. Секунда или час – он так и сидел у дерева, не отрывая взгляда. Молча, наедине с собой, закапываясь в пепле все глубже. И единственное, что не давало ему утонуть, что тянуло прочь из этого моря липкой сажи, хрустом бумаги выманивая на свет – фотография, которую он сжимал пальцами. Ему вдруг самому захотелось домой. Он думал, у него нет дома, но тут понял: есть. Если дом там, где ждут, то он знал место, где его очень ждали, где на него подулись бы пять минут для порядка – максимум, заварили бы чай в тишине, а потом бы простили. Дом был, и в него отчаянно захотелось убежать. Прочь отсюда, здесь очень страшно, здесь пахнет злом, и оно иглами впивается в шею – туда, домой, на улицу Калинина в дом три «А». Все это с ней случилось как-то незаметно: съели горелый кекс, съездили на дачу, смотрели вместе сериалы и ругались из-за ерунды – а потом как-то резко стали родными.
Почему-то Тимур не подумал ни о маме, ни об Алисе. Наверное, ему хотелось, чтобы в тот момент был кто-то сильнее его, кому это горе будет чужим. Ему было нужно, чтобы кто-то тащил его на свет из тьмы, в которую он падал. Катя – была тем еще светлячком.
- Тим?
Дядя Саша появился. Тимур поднял взгляд: безжизненный и опустошенный, молча посмотрел дяде Саше за спину, и он сам повернулся. Надо было начать давить из себя легенду, но Тимур молчал. Еще одно слово – и его сердце просто разорвется. Будет ошметками болтаться в груди, от того красивого и горячего, которое зажглось только сегодня, не останется ничего. Уже почти ничего не осталось.
Дядя Саша повернулся и подошел к папе, Тимур следил за дядей Сашей: ни мускул не дрогнул, не нахмурился, не напрягся – ледяной спокойный взгляд, но как будто было там тоже что-то горькое. Не злое, не холодное, а тягостное. Хотя, может, показалось. Тимур уже почти вообще ничего не видел, мир снова начинал шататься, но Тимур не прислонял руки к земле: ему хотелось упасть в обморок, лучше бы поскорее.
Зашуршали листья, дядя Саша вернулся обратно и присел перед Тимом, строго заглянув ему в глаза. Но лицо дяди Саши расплывалось, становилось серым и безликим, как горелая почва чащи. Потом вдруг собралось, и Тимур увидел, что дядя Саша смотрит не зло и внимательно, как обычно, он смотрит со строгой мужской заботой. Он не приказывает собраться и не ныть, он пытается понять, насколько все плохо. Почему он никого не вызывает, почему не позвонил Алине Игоревне, Варе – кому там еще? Почему он просто сидит и молчит...
Тимур судорожно вздохнул и сцепил зубы – нет, больше ни звука. Прямо, в глаза дяде Саше, он сальвар, он мужчина, он справится. Ему надо! У него есть Машка, у него есть мама с Алисой, только сегодня он клялся Маше, что вернется за ней. Он не может сдаться так быстро, но жизнь как будто специально: с утра сделала его самым счастливым человеком, а через час – самым несчастным.
- Давай-давай, сейчас можно, - вдруг прошептал дядя Саша и прижал за шею к своему плечу.
Тимур уткнулся лбом к нему в плечо и попытался сдержаться, но не смог – сдавленно замычал что-то непонятное, до хруста сжал один кулак и незаметно сунул фотографию в карман другой рукой. Он держался за нее, как за последнюю протянутую ветку к собственному болоту. А еще он держался за дядю Сашу, обнял его, сжал, словно с силой можно было хоть немного отдать свою собственную невыносимую боль. Плакал скупо, почти без звука, но сам он умирал. Оторвал глаза от плеча дяди Саши и снова посмотрел...
Дядя Саша неожиданно крепко обнял – по-отечески. И Тимур заставил себя отвернуться, шагнуть дальше, прочь от пепла. Шумно вздохнул и согнул голову так, чтобы упереться носом дяде Саше в грудь и больше ничего не видеть. Дядя Саша подложил на его затылок широкую ладонь и чуть сжал. Он не торопил и не успокаивал – вообще ни слова не говорил, разрешая Тимуру просто молча посидеть и попытаться выровнять дыхание. Не пристыжая, он прижал его к себе крепче, как маленького иногда брал на руки, когда Тимур, подрав коленки, упав с велосипеда, в детстве прибегал к нему в кабинет весь в соплях и умолял не рассказывать маме.
Вдруг искры, что мельтешили перед глазами, забегали быстрее. Тимур почувствовал: лес пришел, но не хотел его видеть. Лес добрый и сентиментальный – сам еще разревется. Вдруг так и случилось: пошел дождь. Магия воды была чужой, но мало ли они с лесом разговаривали. Ливануло, как из ведра, а дядя Саша даже не шелохнулся, и Тимур, открыв глаза, пусто посмотрел на пуговицы его рубашки. Они посидели под ледяной водой вместе, пока земля мокла и разъезжалась, только через несколько минут, когда оба промокли до нитки, дядя Саша отпустил Тимура.
- Иди в свое убежище и отдохни. Деньги нужны? Купи снотворное и успокоительное обязательно...
- Дядь, Саш...
Тимур видел невозможное: вода, проливаясь на лицо папы, стирала шрамы с его лица. Это были не рисунки – а глубокие раны, как будто от клейма, еще не зажившие, дерущие ожогом плоть. Но их просто смывало вместе с кровью, они стекали мутной водой с лица, очищая его и делая таким... знакомым. Умер папа не со злым лицом – а со своим старым, благородным и красивым лицом воина. Чёрная магия хотя бы перед смертью оставила его душу, и вода омывала её, словно по просьбе леса показывала Тимуру: вот какой он был, вот каким он навсегда останется для тебя – родным и любимым.
- Иди, Тим, дальше я сам разберусь.
Тимур кивнул и пошел прочь: ему было нужно, чтобы кто-то им сейчас командовал. Развернулся и решил немного пройтись, подышать влажным воздухом, чтобы прийти в себя. Вдруг вспомнил, что забыл бутылку воды, быстро решил вернуться – соображал еще туго, и даже не подумал, что дядя Саша прогнал его так быстро не просто так. Когда Тимур подошел к поляне, лес будто притормозил его своей деревянной рукой: «Не надо, оставь», - отозвалось в груди, а сквозь редкие тонкие стволы осин Тимур вдруг увидел около пепелища дядю Сашу...
На коленях.