Глава 52. Чёрная птица
Кто прав, а кто виноват – Катя теперь не знала, но злилась на всё это волшебство с каждой секундой только больше. Особенно – на Кирилла. Уйдя с берега, она снова взялась прочёсывать серебристый мир. Пробовала даже снять венец со своей головы – но тот только отражался в воде, а на деле ни потрогать, ни взять в руку Катя его не могла.
Серебряный мир оказался просторным, Катя находила всё новые и новые дали, вот, добрела до луга с шелестящей высокой травой. Трава пригибалась и расшатывалась широкими волнами в стороны, будто по ней гулял ветер. Пригибалась, снова вставала и прокатывала по своему ковру волны ветра дальше. Катя удивленно приподняла руку и поняла: ветра-то нет. Трава повиновалась невидимому течению бурной реки, а Кате эта картина показалась знакомой...
Луг... Зелёный, а не призрачно-серебристый. Трава живая и прохладная, влажная от росы. Она стелется ковром и небо тонет в тучах: пахнет дождём и скорой грозой, но она ещё далеко, там, за лугом. Громкий мужской голос, тёплые руки, детский смех и крик: «Я победила!»
Катя резко выдохнула и отступила от луга: это было место из её сна. Нераскрашенная поляна, на которой в кошмарах всегда в тумане пропадал папа. Сначала они играли в догонялки, соревнуясь с ветром, потом Катя валила папу в траву, забиралась сверху и «побеждала». Они ложились на землю, вместе смотрели в небо и...
- Пап? – Катя увидела дрожащую, как в мареве сна, фигуру. – Это ты?
Он не повернулся, а просто пошёл вглубь поляны. Катя кинулась за ним: нет, это невозможно! Но не он не поздравил её с днём рождения: первый раз за семнадцать лет. Никогда такого не было! Никогда!
- Пап, стой! – кричала Катя и проклинала этот мир за то, что не разносил звук. – Стой, пап! Пожалуйста, стой! Остановись! Па-па!
Он уходил всё быстрее, а Катя, как бы ни бежала, не могла его догнать. Разгребала руками траву, что доставала до пояса, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала.
«Давай поиграем, галчонок?» - вдруг зазвенел его голос прямо в голове.
«Я тебя люблю, просто волнуюсь».
«Может, мне приехать?»
- Нее-е-ет! Пап, стой! Я умоляю тебя, остановись, не ходи туда! Пап! Па-а-ап!
на поле набежал туман. Хлынул лавиной и застлал траву. Он налетел, как песчаная буря: неожиданно и резко забив прохладной влагой нос. Катя с ужасом стала озираться: она знала, что будет дальше. Туман сойдёт, а папа исчезнет. Неужели всю жизнь её проклятая душа предостерегала от этого. Показывала, чем всё закончится. Вот твоя жизнь Катя: будешь вечно живой среди мёртвых. Будешь кричать, биться, бегать – но никого не догонишь. Только пропащий ступит на эту землю – и ты тоже пропала, милая, просто с тобой случилось что-то пострашнее смерти.
- Пап, - потерянно шептала Катя. – Пап, пожалуйста, ты же слышишь меня...
«На коньках надо скользить, а не ходить. Повторяй за мной, раз-два...»
«Держи, это та кукла, которую ты хотела?»
«Я люблю тебя, галчонок, больше всей жизни тебя люблю».
- Х-хватит... - Катя схватилась за уши и осела на колени. – Хватит...
«Кристина, я заберу её на лето к себе. Вместе съездим куда-нибудь».
«Ну вот, трагедия... Всего-то коленку разбила».
«Как зовут парня? Я волнуюсь!»
- П-пожалуйста, - Катя зажмурилась, скрючившись на земле больше. – Хватит!
Её раздирал папин голос и воспоминания. Тёплые, но от того больные. Драли душу, хватали за волосы, отнимали руки от лица и кричали прямо в уши:
«У тебя всё нормально, может, мне приехать?»
«Всякая лягушка становится принцессой, поняла?»
«Конечно можно, какое платье ты хочешь?»
Это было невыносимо. Почему громко тут звучало только то, что было больно слышать? Катя закусила язык, умоляя её пощадить, но мольбы с каждой секундой становились тише, а звуки в ушах громче. Отчаяние навалилось на плечи туманными клоками, придавило к земле и стало медленно душить. И ещё бы чуть-чуть, мгновение или два, и Катя бы сошла с ума, как вдруг!
Резкая оранжевая вспышка разрезала траву и туман у лица. Послышался свистящий недовольный шёпот, и в мути туманной дымки проступили чьи-то блёклые лица. Испуганно вытаращили глаза и отлетели от Кати, но недалеко – на пару метров, подпуская к ней...
- Вставай!
- Х-хватит...
- Эй, вы, пошли отсюда! Давайте! Поищите себе, чем поживиться, в другом месте!
Катя удивленно огляделась, всё ещё не понимая, что происходит. Но вдруг увидела: это был не туман, а призрачные тела витающие прямо в воздухе. Как привидения. Их фигуры были сотканы из полупрозрачной дымки, лица злые, глаза хищно щурились, глядя на Катю.
- Кто это?
- Призраки. Неупокоенные души.
- Что им надо?
- Чтобы ты была с ними. Сводят с ума тех, кто ещё не растаял и не попал в Пещеру забвения. Сначала все тут сходят с ума, но чем дольше бродят, тем больше превращаются в этих... Призраки - стайные твари, единственное желание – пополнить свой прайд новой душой. Пошли отсюда, я сказал!
Призраки испугались вспыхнувшего меча и унеслись к горизонту. Туманный ковер словно кто-то скатал обратно, и перед глазами опять появилась трава. Катя в надежде стала искать фигуру папы, но никого не было.
Кроме мужчины, который должен был и сам упасть в забвение.
Катя подняла заплаканные глаза и встретилась с мужчиной взглядом. Он был всё такой же: в джинсах, футболке, с ненормально зелёными глазами. Катя молча отвернулась от него и села на траву, обхватив себя за колени. Ей стало себя невыносимо жалко: вот за что ей это всё? Жаль маленькую девочку, но если это был её рок, то у неё вместе с ним были ещё мама-ведьма, друг-демон, огромная змея и стая стеклянных пауков – а у Кати никого не было. Она всю жизнь испуганно дрожала в кровати и уговаривала себя, что это просто с возрастом посветлели глаза. Ей никто ничего не объяснял, ей никто не помогал, и она уже давно не верила, что «мама найдёт».
Катя устало опустилась на траву и зачесала пальцами волосы.
- Ладно тебе, - вдруг погладил её мужчина по спине. – Не плачь, они специально. Страх обнажает душу, они её видят и склоняют к ним примкнуть. В стае же не так страшно...
Катя повернула голову.
- Так ты выжил.
- Вряд ли. Я думаю, что давно мёртв.
- Но я кинула тебя туда.
- За что я думал на тебя обидится, но передумал, - он улыбнулся и растрепал волосы ладонью. Отставил руки назад, опираясь, задрал голову к небу и прикрыл глаза. – Кстати, что там была за речь праведной ненависти? Я обидел тебя при жизни?
- А ты не помнишь? – огрызнулась Катя. – Я бегала от бесов и чокнутой ведьмы с косой по всей шхере, а ты смеялся! Меня пытались разрубить пополам, раздавить камнями-кулаками, перемолоть, как в мясорубке, или насадить на ветки, а тебе было весело! «Доживи до утра, и мы за тобой зайдём», — вот, что ты и твой друг мне сказали. Дожила, как видишь!
Мужчина поджал губы, и Катя поняла: на счёт «дожила» она погорячилась, стоило вспомнить, где они.
- Зачем ты это? – выдохнула Катя и осмотрела мужчину. – Там ты меня убивал, а тут спасаешь.
- Я тебя не убивал, - мотнул головой он. – Я тебя вообще не знаю.
- Ой, да конечно. Меня ты не знаешь, имя мне своё не скажешь.
Катя фыркнула и отвернулась. Какое-то время они сидели в тишине, только высокая трава шелестела, заслоняя собой горизонт. Под её стелящийся шёпот хотелось уснуть... а если это тут невозможно, то хотя бы полежать и просто послушать.
- Я не сказал тебе своего имени, потому что... - мужчина поджал губы и резко пожал плечами. – Я его не помню.
Катя повернулась, недоуменно нахмурив брови.
- Но ты же... соляр. Ты сказал, что вы помните свои имена.
- Сальвар, - усмехнувшись, поправил он. – Да. Я помнил, но забыл. Знаешь, я почти всё забыл, только одно помню: надо сделать что-то важное, кого-то предупредить.
Катя внимательно присмотрелась к его глазам: зелёным и красивым, даже слегка горящим в блёклом мире. У того мужчины на шхере глаза были тёмные и злые, Кате тогда показалось, то они наливаются кровью. А человек, которого она видела перед собой сейчас, был похож на её почти-убийцу, но и совершенно не похож одновременно. Вроде он, но двигался как-то не так плавно, улыбался не зловеще, даже немного неуверенно, словно стеснялся того, что всё забыл. Постоянно тормошил тёмные волосы и прикусывал щёку – вёл себя, как мальчишка, хотя на вид лет тридцать с лишним ему точно было.
«Несколько лет назад случилось страшное зло...»
Катя опустила взгляд, пробежалась по фигуре мужчины и прищурилась.
«На светлую душу возложили чёрную руну, с тех пор она бродит тут».
Мужчина вздохнул и задумчиво осмотрел свои ладони.
«Чтобы тело не старело...»
- Ты думаешь, первая, кто пытался столкнуть меня в Пещеру? – вдруг горько хмыкнул он. - Она меня выплёвывает каждый раз. Кстати, это неприятно! Сначала я избегал этого места, потому что помнил, что должен что-то сделать. Но забыл... С каждым днём забывал всё больше, будто кто-то пьёт мою память. Я иногда даже... слышу, как кто-то глотает: жадно так, много. И когда я совсем потерялся тут, забыл то важное, ради чего избегал злыдней и пытался «выжить», я сам пошёл к Пещере. – Он серьезно и зло посмотрел на горизонт. – Только она меня выплюнула. Выгнала, как нежеланного гостя. Вся съежилась, задрожала, словно её от меня воротит. Меня туда что-то не пускает...
Катя медленно отвела взгляд, тихо выдыхая. У неё были только догадки, а этот мужчина уже пытался один раз пихнуть её в забвение. Кирилл сказал ни с кем не разговаривать, он предупреждал про призраков, но тут оказались не только призраки. Светлые детские души, злыдни, этот мужчина... и он не помнит своё имя, это не похоже на совпадение.
- Туда – это куда? – спросила Катя. – Там же забвение, вдруг там ничего нет.
- Где я вспомню, кто я, или исчезну уже наконец.
В его голосе была сталь – злая и безысходная. Обреченный скиталец, запертый между жизнью и смертью. Провожатый маленьких детей, чтобы их последний путь был не страшным, а весёлым. Чтобы они вбегали в Пещеру со смехом, чтобы злыдни не пугали их жалами, чтобы призраки не драли души, а страшная могильная плита Пещеры не страшила.
Катя выдохнула и решилась: если она ошибётся – пусть будет так. В конце концов, она больше не знала, что ей делать.
- Я думаю твоё тело забрал злой колдун. Он поселился в тебе, наверное, он забирает твою память.
Мужчина повернулся, и Катя выдержала его напряженный взгляд.
- Он пытался меня убить, поэтому я приняла тебя за него. Но сейчас я подумала... если меня отправили сюда, может, сами они не могут сюда попасть. А тогда ты – это не он. Значит, ты тот, чью жизнь он занял.
Мужчина подтянул колени и положил на них локти, тягостно вздохнув.
- Может, он и не пускает тебя в забвение, чтобы твое тело в мире живых не старело.
- Почему ты мне всё это рассказываешь? – мужчина вдруг улыбнулся Кате, хитро прищурившись. – Вызываю доверие?
- Честно? Да.
- Ты тоже, - кивнул он. – Сначала подумал, что ты простая душа, а теперь вижу: ты и вправду тут по делу. Тебе нужна вещь, да? Но ты единственная, кто смог сюда с нею прийти.
- У меня ничего нет.
- А бусы в волосах?
Катя поймала один свой локон из воздуха и задумчиво повертела в пальцах – думала она уже об этом: не работает. Но вдруг мужчина протянул Кате кулак, разжал, а на его ладони лежали такие же прозрачные бусины. Катя недоуменно на них посмотрела, сравнила с теми, что украшали волосы: похожие.
- Я случайно содрал с твоих волос, когда ты меня толкнула.
- Я не обижаюсь.
- Вещей тут нет. По крайней мере, нигде здесь. А если нет там, где я искал, то искать нужно там, где ещё не искал.
- Суперская логика, - хмыкнула Катя. – Ты обошёл весь Серебряный мир?
- Даже карту выцарапал на одной стене как-то. Но она пропала, поэтому карта теперь вот тут – Он постучал пальцем по виску. – И знаешь, единственное место, где я не был...
Он поджал губы и глянул на Катю, а она вдруг поняла. Сразу вскочила и затрясла головой:
- Нет! Опять ты за своё, я не пойду туда!
Он тоже встал.
- Я не хочу тебя убить, но, когда ты толкнула меня в Пещеру, тьма рассеялась. Я видел... Как будто видел что-то там, за занавеской темноты. Может, для мёртвых это конец, но для тебя – это просто дверь? Нет тут вещей, ни одной! Вещи – это память, а этот мир отбирает память. Но ты пришла сюда с целой кучей!
- И что?
- Вдруг это пропуск? – мужчина подошёл ближе. – Забвение забирает души, потому что у них ничего больше нет. А у тебя есть, и заберёт она вещь, а не душу!
- А вдруг нет?! – Катя резко скинула его руки с плеч, отшагивая. – А вдруг я просто исчезну после этого твоего опыта, а? С чего ты вообще взял, что это так работает?
- Катя, надо рискнуть, - серьезно сказал он. - Я пойду с тобой. Меня одного она не пропускает. Я много раз пытался туда попасть, но она выгоняет меня. И впервые за сотню раз, что я там бывал, я и вправду увидел свет за этой чёрной занавеской! И одна твоя бусина исчезла. Было три, а стало две. Темнота приоткрылась мне, но я не пошёл туда, а решил вернуться за тобой.
Катя удивленно вскинула брови. Что это получается, у неё появился союзник? Мужчина подошёл и обхватил Катю за плечи:
- Я знаю, что тебе нельзя исчезать. Что ты тут зачем-то... Поверь, я знаю, что ты чувствуешь. Ты будешь сторониться этой Пещеры, пока серебро будет вытравливать из твоей головы всё! И когда у тебя не останется ничего от тебя прежней, будет только мутное желание сделать что-то важное, а что именно – ты забудешь. Тогда ты сама пойдёшь к Пещере, но вдруг тогда будет уже поздно? Сейчас тебе не даёт пойти туда страх, а потом не даст уже что-то другое. Но страх ты можешь побороть, а законы этого мира... - он пожал плечами, - вдруг нет?
Было не страшно: просто не хотелось снова цепляться за призрачную надежду что-то исправить, а потом разочароваться. Этот мир лишал желаний: не хотелось ни пить, ни есть. Катя чувствовала, как что-то тянет из неё всё живое, что когда-то было. Как будто она вернётся обратно другой: и всё уже точно не будет так, как раньше. Не будет сил улыбаться в школе, врать родителям, петь и ставить школьные спектакли. Всё, что у неё останется, это постылая память о том, что случилось сегодня здесь.
Мужчина стоял над ней и не отпускал, он беспокойно осматривал её лицо, будто поторапливая.
- Ты не пошёл, потому что хотел меня предупредить? – Катя подняла взгляд. – Вечность тут ходишь, всё уже надоело, а как только тебе приоткрылась новая завеса – ты просто вернулся за какой-то девчонкой, которую не знаешь?
- Ты не веришь мне, - кивнул мужчина, совершенно не обидевшись. – Тебе же страшно, да, Катя? Так вот мне тоже страшно.
Катя фыркнула: как же, он рубит мечом монстров и у него есть силы улыбаться мертвым детям.
- Страшно, что я не помню, зачем я тут и даже кто я. А это значит, что понимаю, каково тебе, и каким бы подонком я ни был в том, в живом мире, тут я девочек в беде не бросаю.
Он обиделся! Катя от возмущения даже приоткрыла рот. Встала, вперила в него грозный взгляд и наткнулась на его – такой же. Что-то мелькнуло в её душе или в памяти, которую, кажется, из неё тоже высасывал этот мир. Она его нигде кроме как на шхере раньше не видела? Он был так на кого-то похож...
- Я пойду с тобой, - серьезно кивнул он. – Забвение там, конец или начало – я предлагаю тебе проверить вместе, если тебе страшно одной. Я не брошу тебя. Что бы ни случилось – не брошу.
Катя не знала кому тут можно верить. Скидывая этого мужчину в пещеру, она, вообще-то, хотела его убить. Окончательно. Он чуть сжал её плечи, подбадривая, наклонился ниже и добавил:
- Если не знаешь, что делать, Катя, то делать надо что-нибудь.
Катя вздрогнула и резко подняла голову. Что это? Новые приколы её головы, дальше снова появится папа?
- Откуда ты это знаешь? – резко спросила она. – Кто тебе это сказал? Ты видел тут кого-то, да? Очередная душа. Взрослый мужчина лет сорока и...
- Успокойся, - осёк он и бегло осмотрел. – Не видел я никого после тебя.
Катя выдохнула и отвернулась. А может, жизнь посылает ей знак? Прислала доброго и красивого человека, разговаривающего папиными фразочками, колдующего Славиным светом. Серебряный мир сунул под нос помощника, а Катя только убегает от него.
- Ладно, - решительно кивнула она. – Пойдём попробуем. Ты прав, вместе не так страшно.
Мужчина уже уходил, но вдруг обернулся и глянул на Катю вполоборота: подмигнул и усмехнулся – красиво так и очень по-живому, сверкнули его кошачьи зеленые глаза, лихо прищуренные и добрые. Катя вымученно улыбнулась ему в ответ и пошла по серебристому полю к нему. Когда поравнялась, мужчина засмеялся и потрепал Катю по плечу.
- Ничего на свете лучше нету... Чем бродить друзьям по белу све-е-ету! Тем, кто дружит, не страшны тревоги. Нам любые дороги доро-о-оги!
Катя рассеянно осмотрела небо. Может, Пещера мужчину и недолюбливала, но небо Серебряного мира будто подпевало. Его песня тонула в немой глухоте, но что-то там, выше серебра и плотного неба делало его голос больше, шире... Получалось у него ужасно: басом он орал детскую песенку и иногда ещё фальшивил, но Кате стало теплее от этого на душе.
А ещё рука... Рука у него была тёплой.
До Пещеры они добрались быстро. Теперь около неё поляну украшали не маки, а кустики серебристых колючек, чьи иголки цепляли даже призрачную одежду. Мужчина шёл перед Катей и рубил кусты огненным мечом.
- Это она на меня обозлилась. Каждый раз, когда выплёвывает, кидает в какую-то гадость. В прошлый раз вообще частокол с черепами наколдовала. Жуть!
- Она живая?
Катя посмотрела на огромную чёрную плиту, где снова под туманными клубами перекидывались руны в знакомые слова. Было ощущение, что плита думает о чём-то, и её мысли пишутся серыми выдолбленными буквами на чёрном граните её тела. Она не может их прятать, только чуть закрывает серебристой дымкой. Думает, живёт... Не замечает Катю с её провожатым.
- Не знаю. Мозги у неё точно есть, а вот совести... - мужчина хмуро на неё глянул и показал кулак.
Тут ж серый дымок беспокойно заметался. Серые буквы вспыхнули огнём и из тонкой щёлки пещеры у подножия, вдруг заклубился серебристый дым.
- Не зли её! – шикнула Катя.
- Да брось: либо выживем, либо умрём. Чего лебезить перед этой глыбой, если вероятность пятьдесят на пятьдесят.
Катя закатила глаза и покачала головой. Огляделась и поняла, что пещера уже не заслоняет дымом слова, наоборот, кажется, даже призрачный лунный свет вдруг выхватил буквы и подсветил:
«На самой светлой и чистой душе появятся черные руны, самая красивая девушка станет уродиной, самый смелый воин станет трусом. Мир перевернётся, потому что давным-давно тот, кто был послан творить Добро, совершил самое страшное на свете Зло».
- Эй, ты идёшь?
Катя мотнула головой и зажмурила глаза, а когда посмотрела на плиту – на той уже снова корявые руны заслонял дымок дум Пещеры. Плита была огромной, и Катя подумала: если она упадёт, то закроет проход в пещеру и ни одна сила на свете её не сдвинет. Разозлит её этот мужчина или сама Катя – они останутся тут навсегда оба.
- Держи, - Катя сняла с волос бусины и протянула мужчине. – Возьми побольше на всякий случай.
Мужчина сжал в кулаке бусины и глянул в беспроглядную темноту. Потянул руку Кате и залихватски подмигнул.
- Давай покажем этой стерве, кто тут теперь главный.
- Ты?
- Ты, - улыбнулся он ещё шире.
Катя усмехнулась и вложила в его широкую ладонь руку. Испугалась, что он тут же пихнет её вперед, и она улетит в чёрную пропасть, но мужчина шагнул в темноту первым, потащив Катю за собой следом. По правде сказать, тут же стало не так страшно. Скитаться в этом мире одной пусть и было почти что безопасно, но идти на верную смерть в хорошей компании оказалась приятнее. Мужчина прокрутил в руке меч, и он факелом осветил темноту. Свет пролился на метр вперёд и вдруг остановился, как будто столкнулся с плотной тьмой и не смог дальше пройти.
Граница света и темноты была под ногами. Мужчина смело шагнул, а Катя вдруг дёрнула его за руку назад!
- Стой!
Но тьма решила всё за них: потянулась к ногам – секунда, и вокруг всё потемнело. Катя разучилась верить в хорошие концы, поэтому приготовилась к забвению. Искренне понадеялась, что это хотя бы не больно, смирилась... Как вдруг кто-то снова потащил за руку вперёд. Сама бы Катя шагать не осмелилась, страх приклеил ноги к земле Пещеры, но за руку дёрнули и уверенно повели за собой.
Шаг. Второй. Рука мужчины сжалась крепче, будто боялась Катю потерять. И Пещера начала дрожать. Сотрясались её невидимые в темноте стены, она рычала и... правда, как будто злилась. Земля затряслась под ногами, в лицо подул холодный ветер, и мужчина, рывком дёрнув на себя, прижал Катю к груди. Она его не видела, но вдруг темноту разрезал слабый огонёк алого света. Вспыхнул, сопротивляясь, обозлился на пещеру в ответ, будто бы даже зашипел. Катя, щуря глаза от порывов ветра, не смогла разглядеть, что конкретно горит красным, а потом вдруг!
- Держись!
Резкий рывок, земля ушла из-под ног. Пещера зарычала сильнее, вздыбилась, прокатила громовые раскаты прямо внутри себя. Убирайтесь оба! Рычала она и сопротивлялась, не давая пройти. Её что-то раздражало, и Катя не могла отделаться от мысли, что в темноте пещеры очень некстати светиться что-то. Саму Катю и её помощника было не видно. Они просто растворились в темноте, Пещера бы их и не заметила, если бы не красный огонёк!
Он шипел и брыкался, пульсировал, как кусок раскалённого метала. Слишком яркий для безликого мира, слишком горячий для холодного серебра. Катя чувствовала, как выдувает их обратно. Мужчина, не удержал. Катя вылетела из его объятий и успела только схватиться за ладонь. Пещера взревела громче, как и вдруг удалось разглядеть, что светилось в темноте: маленький ободок вокруг пальца ладони мужчины. Это из-за него их не пускали.
Мужчина зарычал, пытаясь сопротивляться напору тьмы. Катю держал так крепко, что у нее вот-вот должна была затрещать рука. Ветер добрался дул со всех стороны, как вдруг от него стали брынчать бусины на волосах. До этого момента словно не замечали, а тут вдруг подхватили и в протесте дикому рёву пещеры стали мелодично петь. Дзинь-дзинь, дзинь-дзинь. И этот звук стал больше и сильнее, своим скромным звоном вдруг угомонил шквалистый порыв чёрного зверя – всё прекратилось, и тьма перед глазами колыхнулась, будто выход из пещеры и вправду был прикрыт чёрными занавесками. Мужчина перехватил руку Кати поудобнее, отодвинул рукой темноту и вышел из пещеры.
Катя зажмурилась. Какое-то время просто не шевелилась, медленно осознавая: не исчезли, может, даже миновали забвение. Потянулась к волосам, чтобы потрогать бусины, но вдруг вместо этого схватилась за какой-то шнурок и открыла глаза.
- Красотища... - выдохнул мужчина и отпустил Катину руку.
Катя осмотрелась. К ним с небес спускались тонкие лески с цветными бусинами: красное, зелёное, жёлтое, розовое, фиолетовое, синее стекло ручейками струилось по лескам вниз. Бусины были тонкие и пухлые, витые, прямые, короткие и длинные, а самих нитей, наверное, было несколько тысяч. Они устремлялись к головам прямо с туманного неба, превращая все вокруг в волшебный лес цветного стекла.
- Я говорил, у нас получится!
Катя повернулась к мужчине и удивленно осмотрела его: теперь он стоял в кожаной куртке, засунув руки в карманы джинсов. Так можно?
- Что за огонёк это был?
- Какой?
- У тебя в руке что-то горело, - объяснила Катя. – Из-за этого пещера нас не хотела пускать. Ты как будто... что-то незаконное пронести сюда пытался.
- Странно, - хмыкнул мужчина. – У меня тут тоже нет вещей.
- Ты сказал, что у тебя нет вещей, но у тебя куртка.
- Кать, я не понимаю, о чём ты, - строго осёк он и осмотрел себя. Вдруг нахмурился, дрогнули его брови, и он задумчиво огладил кожу куртки. – Я... - поднял растерянный взгляд и нахмурился сильнее.
- Что я? – разозлилась Катя. – Ты всё это специально, да? Пещера тебя с этой штукой не пускала, и ты меня использовал.
– Да я даже не знаю, как ты это делаешь! Хватит уже.
Может, рано она начала ему доверять. Хотя какая теперь разница. Она дала затащить себя в Пещеру забвения, так что теперь жизнь всё равно зависит от этого странного мужчины. Он шёл впереди и разгребал руками нитки, медленно они выходили из странного леса. И вот, когда нити закончились, впереди раскинулся лес. Он начинался внизу покатого склона, но макушки деревьев были так высоко, что даже снизу дотягивались верхушками подножия пригорка. Катя расстроилась, что лес тоже был серебристым, но вдруг увидела, что среди веток, в гуляющих среди стволов туманных лентах что-то блестит. То тут, то там – вспыхивают разноцветные искры и тухнут в молочном мареве, за серебром листьев огромных деревьев.
А за необъятным лесом, там, где оставался только туман и белое марево остального мира на высоком скалистом обрыве стояла мельница. Одиноко возвышаясь над лесом, обступающим ее огромное тело, и убегающим дальше к невидимому горизонту. Мельница была статуей, ужасом заброшенной фермы – вот, где точно были призраки.
Мужчина присвистнул, подходя к краю склона, и они вместе спустились ниже. Мужчина крутил головой, оценивая раскинувшиеся пейзажи, а те вправду были удивительными. Деревья-гиганты уносили свои ветви в небо, в ширину их стволы были обычными, как стволы осин, но ветки – очень длинные. На каждый сучок и ветку цеплялась паутина. Между широкими стволами висели молочно-хрустальные сетки, скручивались в полупрозрачные коконы, внутри которых были спрятаны разноцветные искры. Они вспыхивали, озаряя свой плен цветом, а потом потухали. И вся чаща переливалась мерцанием, паутины висели повсюду: повыше, пониже, маленькие и величиной с человеческий рост: высоко над головой или на уровне глаз – везде!
- Что это такое? – Катя подошла к одной паутине и увидела, что к липкой сетке была приклеена маленькая шахматная фигурка. Это вещь!
Но дотронуться до нее Катя не успела – мужчина перехватил ее руку и отвел. Сам внимательно присмотрелся и снова осмотрел все остальные паутины. Теперь стало видно, что и на некоторых других висит какая-то мелочь, которую не успел пожрать хрустальный кокон. Перочинный нож, браслет, плюшевый заяц, тетрадь...
- Я понял... - протянул мужчина и огляделся. – Если там мир душ, то это мир вещей. Сюда падают вещи, а туда – их хозяева.
- Но вещи остаются в мире живых, - не согласилась Катя.
- А когда-то в склепы клали дорогие вещи вместе с императорами и фараонами.
- Жён с ними тоже клали, - мрачно добавила Катя и отшагнула от паутины. – Слушай, можно я придумаю тебе пока что имя, потому что вдруг что-то случится, и я...
- Витя.
- Что?
- Меня зовут Витя, - бросил он, присев, чтобы разглядеть шахматную фигурку. – Надо же, она чёрная, а не серая...
- Ты сказал, что ты не помнишь, как тебя зовут! – Катя резко подошла обратно к мужчине... к Вите. – Значит, Витя?
Она грозно нависла над ним, но стоило Вите встать, как навис уже он.
- В смысле не помню? Я даже твоё имя помню, а своё-то подавно... - вдруг он осёкся и нахмурился.
Грозно так... От того потерянного взгляда, что видела Катя у него по ту сторону Забвения, ничего не осталось. Больше собственная забывчивость его не стесняла, да и сам слегка изменился: стал строже и упрямее взгляд, появились морщинки на лбу, глаза чуть сузились – стали еще хитрее, словно повзрослели. Витя поджал губы и потерял подбородок.
- Да, ты права. Что-то происходит.
Он засунул руку в карман и вытащил оттуда ключи от машины, ловко прокрутил их в руке и поймал – жест-привычка, он даже на руку свою не посмотрел, хотя держал вещь! И он поднял ее не с земли, не снял с паутины, пока они шли – он взял нож из кармана куртки, которой минуту назад на нём не было!
- Мне нужна вещь, - напомнила Катя и посмотрела снова на шахматную фигуру.
- Слишком просто, - не согласился Витя. – Я думаю, это ловушка.
- Другого выходя я не вижу, - фыркнула Катя и резко схватила ферзя, приклеенного к паутине. Он легко отклеился, но... тут же осыпался в руке серебристой трухой. Катя недоуменно растерла серый песок в ладони. Встряхнула руку и устало вздохнула: сколько можно этих загадок!
Витя хмуро осмотрел другие паутины. Думал, думал, пожёвывая щёку – а Кате вдруг показалось, что он стал как-то выше и даже шире в плечах. И давно у него ремень?
- Другая сторона Забвения... - задумчиво протянул Витя. – Или то, что по другую сторону от Забвения. Пещера... Граница между миром душ и другим миром...
- Ты о чем? – Катя поежилась и осмотрелась.
Наконец-то ощущение, что за не наблюдают, прошло, но все равно было жутко. Глаза, привыкшие к безликому миру, испугались цветных всполохов белёсой чащи, а внутри росла тревога – чувство уже привычное, но все-таки неприятно. Что-то должно случиться... Ха, конечно, это уже не удивляло.
- Пошли к мельнице, - вздохнула Катя.
Витя пожал плечами и пошёл, но взглядом цеплялся за каждую паутину. Думал о чем-то, сосредоточенно разглядывая вещи, молчал и с каждым шагом только больше хмурился.
- Что ты там говорил про Забвение? – решила спросить Катя, чтобы не идти в тишине.
- Я всегда думал: почему души сами летят к Пещере. Почти все. Дети плутают, а взрослые сами бегут туда, как будто очень надо. Только единицы успевают задуматься и не идти к Пещере, итог, правда, печальный – рано или поздно они становятся теми страшилками, которых ты видела на поле.
- И что с того? – Катя пожала плечами и печально оглядела кучу вещей на одной из паутинок очень высоко над головой, этаже так на третьем, если по человеческим меркам. Там был набор посуды: кастрюли, половники, тарелки – вот бы дотянуться... Хотя и тогда все просто осыпется речным песком. – Можно же мёртвым дать поблажку и разрешить хотя бы не думать, почему им туда так надо. Просто закончить это все, не оставив времени подумать.
Витя вдруг хмыкнул: очень по-человечески и по-взрослому. Катя вздрогнула, она уже отвыкла от живых звуков и нехрустальных голосов. А тут вдруг подумала: Витя, наверное, курил при жизни – хмыкнул он скрипуче... Катя повернулась и сжала кулаки, чтобы снова ничего не спросить.
- Ты добрая, - улыбнулся ей Витя уже совсем другой улыбкой. Не печально-потерянной, а такой... родительски-теплой, как папа иногда улыбался, когда Катя морозила какую-то глупость. А тем временем у Вити появился медальон на шее, ботинки и волосы растрепались в лихом беспорядке, хотя по другую сторону Забвения их аккуратно приглаживал невидимый ветер.
С Витей что-то происходило, и Катя очень надеялась, что он сам не понимал, что именно.
- Я очень злая, - не согласилась Катя.
- Нет. Ты предлагаешь пожалеть мертвых и не давать им думать, хотя обычно на мертвых всем все равно. Но, увы, Катя, добрая тут только ты. А в остальном мире существуют законы, которым подчиняется все сущее, в том числе и процесс перемещения душ в Забвение. Ты видела женщину, которую забрали злыдни? Помнишь, ее взгляд? Она искала что-то, ей было куда-то надо. Они все ищут Пещеру, просто, если их относит достаточно далеко от нее, то успевают прийти в себя и отказаться от этой идеи.
- А дети? – Катя нахмурилась. – Мальчик ничего не искал.
- Он искал маму... - Витя мотнул головой, засовывая руки в карманы и зло оглядел паутины. – И я тут подумал: почему дети никогда не идут туда сами? Почему их не тянет туда? Почему они могут забыть обо всём. Почему Серебряный мир разрешает им просто растаять. Не превращает в стайных чудищ, их смехом распугивает злыдней, почему он так благосклонен к ним?
- Может, - Катя облизала губы и дергано пожала плечами, - он не добрый, но и не жестокий.
- Ему нечего им предложить.
Катя подняла непонятливый взгляд, а Витя вдруг закивал – сам себе, будто в чем-то убеждая. Он что-то понимал, догадывался... Может, потому что при жизни об этом больше знал, как и Слава знает больше Кати.
Знал...
- Пещера забвения – это граница. Заслон между миром душ и миром памяти. Их памяти. Поэтому их так тянет сюда. Не в Забвение, а к собственной памяти. Неосознанно, интуитивно, любая душа тянется к своей сути, к воспоминаниям – к тому, что вообще из человека делает его самого. У взрослых памяти больше, она сильнее, а дети... - Витя горько хмыкнул. – А детям ему нечего предложить. Они не так хватаются за свою память, у них же вся жизнь впереди.
Катя посмотрела на Витю строго и горько, он молча её кивнул: «Была впереди».
- Это не вещи, Кать, - вздохнул он и сам снял с паутины кисточку для красок. Она тоже осыпалась. – Это воспоминания. Наверное, каждая паутина...
Катя осмотрелась и с ужасом подумала: сколько же их тут. У леса не было ни конца ни кая, даже с высоты склона Катя не видела, где он заканчивается. Тонул где-то в тумане, в мире без горизонта и наверняка без конца. Где-то далеко он обступал высокую мельницу, и убегал дальше прочь, прятать в своих чертогах паутины чужой памяти.
- Как ты это понял? – тихо спросила Катя и сцепила зубы. - Вывод не то чтобы очевидный.
- Я захотел отдать тебе куртку и не смог снять, - Витя вдруг взял Катю за руку и хоть немного согрел. – А еще я вспомнил про себя кое-что. Ладно, почти всё.
Катя подняла на него глаза, и сама поняла: да, он вспомнил. Его глаза больше не были такими страшно зелёными, сам он как будто приобрел цвет – стал человеком, а не очередным призраком. Дело было не в одежде, он просто стал живым, и не вписывался больше в картину этого постылого блёклого мира. Куча браслетов на шнурках, ботинки, солнечные очки, лихая узкая улыбка – приговор любому злыдню, который надумает к нему сунуться. И боль в глазах: не растерянность и грусть – а боль. Дикая и очень горькая, она тушила зелень его глаз и дёгтем разливалась в зрачках. Витя стал старше. Лет на десять, если не на двадцать.
- И что ты вспомнил? – спросила Катя. – Кроме имени?
- Кто я такой и как сюда попал, что мне нужно сделать перед тем, как умереть и кого я оставил там.
Последнее он сказал глухо и чуть сильнее сжал Катину ладонь.
- Родных?
- Да.
Он ответил коротко, и Катя подумала, что он не хочет об этом говорить, но Витя почему-то продолжил:
- Воспоминания все еще урывками... Сын, жена, друг... - он пожал плечами, отворачиваясь от Кати. – Возможно, еще кто-то, с кем мы играли в лото. Знаешь... - он смешно нахмурил брови, задумавшись, - я обожаю играть в лото.
- Странный выбор, - фыркнула Катя, но сжала его руку в ответ.
- Я помню, что того, кто это со мной сделал, я подпустил сам. Просто я не помню, кого именно и кому об этом надо сказать... А моему сыну десять, и он не вылезает из компьютера. Ксюха на меня ругалась, что я вообще его купил. А Алиса заступалась за меня...
- Алиса?
- Да... - задумчиво протянул Витя, будто силясь вспомнить. Поднял взгляд на Катю и уверенно кивнул. – Моя приёмная дочь. Я вообще люблю детей.
«Я заметила», - тепло улыбнулась ему Катя.
- Да не кисни ты, - вдруг рассмеялся он и притянул к себе ближе, потрепав по плечу. Обнял и стало еще теплее. – Придумаем что-нибудь. Вернёшься, хлебнёшь чайку, залезешь в ванну – расслабишься и забудешь, как о страшном сне.
- Не знаю. Мне кажется, что я никогда из этого не выберусь.
- Не надо относится к этому, как к чему-то, во что ты влипла.
- А как еще к этому относится? У меня была другая жизнь, я никогда не была ведьмой, и все мои родные – простые люди, а не соляры.
- Сальвары, - со смешком поправил он. – Соляр – это как солярка какая-нибудь. Попробуй скажи кому из наших – сразу сожгут. Сальвары от «salvare» - защищать. То есть защитник. Защищаем мир от нечисти, хотя к большей части нашей истории вопросы тоже есть. Но я это к тому, что не надо думать, будто ты попала в болото и не выплывешь. Это твоя жизнь, Катя. Ты же не обижаешься на родителей за то, что родилась именно у них. Не обижаешься на свой цвет волос и глаз – это ты. И все, что с тобой сейчас происходит, это тоже ты.
- Ну а если... - Катя прикусила щеку и мотнула головой, прогоняя от себя звук всплеска – того самого, когда тело падает в воду вместе с гирей. – Если жизнь становится невыносима. Нет... Если её просто не становится.
Витя прижал крепче, как будто почувствовал, как Кате снова хочется разревется. В тихом мире не шуршала даже паутина, тут было до звона тихо! И всплеск раз за разом раздавался прямо в ушах. «Слава, нет!» - собственный голос как будто со стороны. Стук ботинок о лодку, пена на воде, сдавленный скрип в горле...
- Иногда всё, что с нами происходит в мире живых – несправедливо. Но на такой случай у меня есть отговорка, - он опустил добрый взгляд на Катю и улыбнулся: - Если жизнь – говно, значит не утонем.
Катя вымученно улыбнулась ему и закивала. Он обнял ее крепче и погладил по голове, и в тот момент Катя подумала: даже если он монстр, даже если она обманулась и все это очередной план, она доверится этому странному мужчине по имени Витя. Потому что сколько бы одежд на него ни нацепил этот мир, руки у него остались теплыми, а душа – кажется, очень светлой.
Через какое-то время блужданий по лесу, они подошли к мельнице. Сначала вышли на опушку, которую застилал туман. Он молочным озером разливался по кромке леса и убегал далеко вперед, но натыкался на мощные опоры огромной мельницы и, обступая ее мощный корпус, утекал дальше. Мельница была невероятных размеров, даже задрав голову Катя не могла увидеть, где кончаются ее лопасти. Мельница опиралась на пузатое конусообразное основание, расписанное некогда цветными красками, но сейчас рисунки пожухли, словно их выжгло несуществующим солнцем. Винт крепился на каркас, который обступал небольшой помост, проходящий прямо под зубчатой передачей. А лопасти были подраны... Катя видела, как болтаются на изъеденных серебром балках цветные тряпки: там было что-то нарисовано или написано, но рисунки разорвали в клочья – кто? Знать не хотелось.
- Сампо, - выдохнул Витя и замотал головой, не веря глазам.
- Мельница счастья? Выглядит, словно наоборот.
- Она стоит, - пожал плечами Витя и осмотрелся. – Надо поближе посомтреть. Может, в жернове что-то застряло. На поляну пока не выходи. Я первый, а то мало ли... Такую мельницу должны охранять.
Он ступил в туман. Что-то хрустнуло под ногами – там, где ничего не было видно. Витя быстро глянул себе под ноги, сердито что-то пробормотал и пошел дальше. Катя напряженно за ним наблюдала: тоже боялась, что вот-вот из-за угла выпрыгнет злыдень или другая какая нечисть. Появится и убьёт даже мёртвого.
Но Витя дошёл уже до середины поляны, и ничего не случилось. А туман, вдруг заметив, как одиноко переминается на босых ногах Катя, подполз чуть ближе. Аккуратно замер под ногами, будто хотел сначала познакомиться, и несмело омыл ступни. Катя вздрогнула и глянула на Витю, он уже подходил к мельнице, и махнул ей рукой, мол, иди сюда.
Туман доверия не вызывал, но Катя убеждала себя, что к нему теперь придется привыкнуть. Он не звенел и вёл себя удивительно тихо, но то, что он был живой, уже настораживало. Катя шагнула в белое плотное марево и тоже что-то раздавила... Вскрикнула, когда поцарапала ногу, и зло глянула в туман. Тот, будто испугавшись, мигом расступился. Открыл небольшой пятачок земли, на котором стояла Катя, и показал...
Там лежали кости. Человеческие, пожухло-белые, испещренные царапинами, в которые забился песок. Сломанные, целые, маленькие, большие, черепа, позвоночник, ребра! Катя шарахнулась назад, но наступила пяткой на другую кость и тут же стала озираться. Туман расползался дальше. Кости, кости, кости. Они лежали друг на друге, заслоняя собой землю. Кучи... Нет, горы! Катя стояла на них, как вдруг ступни стали мокнуть, а кости омыла кровь. Она ручьями потекла по их костяным берегам, метнулась во все стороны, добралась до Кати и накрыла кровавой лужей всю поляну.
- Вить! – крикнула Катя и повернулась, но около мельницы стоял не Витя.
Туман открыл озеро крови, а сам стенами поднялся вокруг. Перед Катей разливалось алое плато, в дальней стороне которого стоял спиной к ней человек. Засунув руки в карманы, задрав голову, смотрел на мельницу, а низ его штанов омывала кровь.
- С... Слав? – тихо шепнула Катя, не веря глазам.
Вздрогнула, когда он повернулся.
Слава улыбнулся ей: своей ленивой и усталой улыбкой, и Катя сорвалась с места. По костям она бежала или по песку – не разобрала. Кинулась к Славе, но в последний момент, когда, чтобы обнять его, нужно было еще лишь раз шагнуть, кость, высившаяся над кровавой гладью, вдруг оцарапала ногу. Катя зашипела и упала на колени. Зло выдернула кость и откинула, а когда поняла глаза, увидела Славу снова.
Он стоял и смотрел на нее сверху вниз. Улыбался и не двигался, а Катя вдруг поняла: сам он полупрозрачный, и даже не такой, как души в Серебряном мире, а ещё призрачней. Катя поднялась, держась за больное место: кровь у нее не текла, да и боль... рана лишь засеребрилась и тут же срослась. Слава смотрел в глаза.
- Ты слышишь меня? – с надеждой спросила Катя. – Это ты? Ты или очередной глюк, Гордеев!
Слава только отвернул голову и посмотрел на мельницу. Катя глянула туда и разозлилась – резко схватила Славу за плечо, чтобы развернуть к себе, но только... пропахала рукой воздух. Удивленно посмотрела на руку и испугалась снова поднимать глаза. Отвернулась, вздохнула без сил и зажмурила глаза: нет... нет-нет-нет!
Вокруг было только море крови, и кости, все больше выступающие из него. Призрачный Слава и туман повсюду – никого и ничего здесь нет. Слава задумчиво смотрел на мельницу, будто сам вошел бы, да только не мог, а Катя видела, как кости подталкивает друг к другу кровавая вода... Она собирала костяных пауков. Склеивая человеческие кости, нагребая осколки ломаных костей – собирала монстров!
- Слав... - шепнула Катя и снова повернулась. Слава задумчиво смотрел на мельницу. – Слав!
Он не оборачивался, а Катя видела, как сгребается к ней полчище пауков. Схватить его за руку, толкнуть, дать пощёчину – ничего не получалось. Катя знала, что ей надо бежать, но куда? Пауки были везде, пока не нападали, но ничего хорошего от них Катя не ждала, и вспомнила слова Вити: «Такую мельницу должны охранять».
- Слав! – Она обошла его и встала так, чтобы загородить эту чертову мельницу. – Послушай меня, Слав. Славочка, милый, нам надо уходить. Пошли, пошли отсюда, слышишь? Призрак ты или нет, мне все равно, надо убираться отсюда! Ты слышишь! Слышишь меня, Гордеев?! Твою мать, да хоть моргни ты, гребаный эгоист! Слав! Сл-а-ав!
Слава улыбался и молчал, смотрел на нее, как на что-то интересное, но надоедливое. Снова глянул на мельницу и прищурился, будто там лежал клад, а Катя только мешала. Пауки хлынули разом все. Они были величиной с большую собаку, из их тел торчали острые края ломаных костей. Катя снова схватила Славу за руку, но опять ничего не почувствовала. Славы не было, но вроде он стоял напротив. Как будто умер, но Катя ведь его видела! Такого живого и реального, надменного гада, выше и сильнее ее, но полупрозрачного и бледного.
- Слава, пошли, я прошу тебя!
Она могла только уговаривать. Ни дотронуться, ни толкнуть, ни увести... А он даже не смотрел на нее, только сканировал взглядом корпус мельницы и хмурился, хмурился. Пауки быстро добежали до них, а Слава вдруг пропал: взял и исчез, и сквозь дымку его рассеивавшегося тела кинулся к Кате костяной паук. Повалил в воду... во рту тут же отдалось привкусом железа. Это была кровь. Всюду, везде! Но не успела Катя испугаться, как вспышка рассекла паука пополам.
Крови вдруг не стало, в нос опять забился туман. Катя открыла глаза и поняла, что она лежала на костях, а вокруг только белесое марево, и стучат кости монстров, подбираясь ближе.
Её кто-то взял на руки, прижал к себе и быстро унёс с поляны. Хлопнула дверь, стало темно, блёклый свет лился сверху, но его было мало. Слишком мало, чтобы понять: в крови ли рубаха или нет. Показалось? Всё это просто показалось?
- Эй-эй-эй! – присел перед ней Витя и слегка похлопал по щекам. – Ты как?
Катя подняла на него рассеянный взгляд.
- Он тут, - кивнула Катя. – Я его видела. Он где-то здесь, он тоже сюда пробрался.
- Кто? – хмуро спросил Витя.
Но у Кати не было времени объяснять. Она вскочила и рванула к двери, но Витя схватил ее за живот и оттащил.
- Угомонись! Это стражи, они раздерут тебя.
- Пусти меня! – крикнула Катя. – Я должна ему помочь! Слышишь, должна!
- Катя, там не было никого!
- Я видела его! Тебя тоже быть не должно, но ты есть. Я есть. Он тоже был! Пусти меня! Пусти! – она рвалась, но Витя схватил ее за руки, сложил крестом и прижал к себе спиной. Катя рычала и рвалась, пока не устала. Тогда просто откинула голову назад и зарыдала, до скрипа сжав зубы.
- Тш-ш-ш, - шипел Витя над головой. – Это видение. Просто видение.
- Пусти... - умоляла Катя уже очень жалко и тихо. – Пожалуйста, пусти меня...
- Я тоже кое-кого видел.
Катя моргнула и подняла глаза. Витя все еще держал ее, но чуть ослабил хватку.
- Видел, - кивнул уверенно.
- Но ты просто прошёл к лестнице.
- Потому что быстро догадался: нельзя вестись на это.
- Как...
- Я видел того, кто не мог умереть, - помотал головой Витя и почему-то улыбнулся. – По крайне мере, не так просто. Знаешь, у меня есть друг, его зовут Саша Пожарский: он бы нам сейчас пригодился.
- Почему?
- Я не знаю сальвара, который бы умел разгадывать потусторонние загадки лучше него.
Катю стало отпускать. Будто из души медленно выпаривалась надежда все исправить: очнись, дорогая, ничего ты не изменишь и никого уже не спасешь. Себя бы вытащить...
- Ты тоже неплохо справляешься, - вяло буркнула Катя.
- Я больше люблю драться, а думать – это про него. Если выберемся отсюда живыми, познакомлю тебя с ним. Правда, сальвары у нас ведьм не любят, так что будешь под прикрытием.
Катя улыбнулась и выдохнула. Прижалась лбом к плечу Вити и зажмурила глаза. Какое-то время молча стояла, выравнивая дыхание, а Витя гладил ее по голове и успокаивал. Потом потрепал по волосам и шепнул:
- Давай проверим жернова. Саша смотрел на эту мельницу, я думаю, ты права: мир не такой злой и тоже дает нам подсказки.
- Мое видение тоже смотрело на мельницу, - отстранилась Катя.
Витя отпустил из объятий, и Катя тут же схватилась за его руку. Они вместе двинулись по небольшой лестнице к огромным жерновам, с углов которых свисала вековая паутина. Приблизились ближе и увидели, что на зубчатом крае в паутине что-то блестит. Витя оставил Катю на лестнице, а сам аккуратно шагнул на жернов и, ухватившись за передаточный механизм над головой, прыгнул на пологий выступ. Протянул руку к паутине и с сожалением ссыпал вниз пыль.
- Опять обманка.
Катя осмотрела столбы и огромные диски, похожие на шестеренки. Мельница стояла неподвижно, то тут, то там что-то блестело и гасло. Витя вернулся, и они пошли дальше вверх. Забрались под самую крышу, где находился круговой рельс. Витя подошёл к большому рычагу, а Катя остановилась напротив громоздкого колеса – маховика, за которым в окошко мельницы были видные ее лопасти. В углу, за маховиком, тоже что-то блестело, и Катя отвернулась: надоело уже гоняться за призрачной надеждой что-то тут найти.
Витя осматривал каждый угол, и любопытство Кати победило: она все-таки подошла к небольшому окошку и, присев, разгребла руками паутину. В сторону только разбежались мелкие пауки: спасибо, что не кинулись убивать. Расползись в стороны, забирая с собой клочки тумана, словно их выгнали из постели и они успели схватить только одеяла, а Катя увидела, что на полу остался лежать медальон. Из серебристого дерева, с блёкло-серым лунным камнем в центре. Она где-то его видела... Где-то видела...
«Снимай футболку! – Стаскивает свою. А под ней в темноте горит что-то рыжим светом. – Снимай футболку, Катя!»
«Свет может истощить, - он гладит футболку на уровне груди, и оттуда проступают контуры какого-то украшения, - тогда надо спасаться своими силами».
Катя протянула пальцы к вещице, аккуратно взяла ее в ладонь и вдруг... сжала. Она не рассыпалась и не пропала – осталась лежать деревяшкой в руке. Катя смотрела на нее и вспоминала странное украшение Гордеева, которое он никогда не снимал. Девочки иногда про него говорили, им это казалось романтичным: что парень носит амулет. Будто это его загадка. Будто тому, кому он про нее расскажет, он отдаст сердце. Загадочный и скрытный, влекущий к себе тайнами и своим молчанием. Безразличием, красотой и холодностью. Умный, расчетливый, циничный...
Катя закусила щеку и села около стены, подтянув колени. Положила на ладони медальон и прикрыла глаза. Была какая-то надежда до этого: может, живой; может, пронесло; может, повезло. А сейчас не осталось. Вот – та штука, которая точно была на нем. Катя ее подняла, а значит Слава ее тут оставил. Душа пронеслась к Пещере Забвения, а вода принесла эту штуковину сюда.
«Ни одна вещь человеческая до мира Серебряного не долетит».
А может, долетела, потому что была не совсем человеческой. Потомок Заката... вдруг это подарок предка.
Да какая теперь разница.
- Кать, я нашёл! Нашёл кое-что, иди посмотри, чтобы я в руки не брал, а то вдруг пропадёт. Эй, Кать! Кать?
Она оглаживала пальцами деревянную раму, которая пленила камень. От Славы всегда пахло немного еловым приятным запахом... Нет, можжевельником. Наверное, из-за этой волшебной деревяшки, которая тут лишилась и цвета, и запаха. И хозяина.
- Что случилось?
Витя подошёл и тут же присел на колени перед Катей, хмуро оглядев её, а потом медальон. Вдруг его взгляд стал серьезным и даже горьким.
- Знаешь, чья? – догадалась Катя.
Витя посмотрел на нее, долго буравил лицо хмурым взглядом и кивнул. Тут же прищурился и понял по тоскливой улыбке Кати: она тоже знает.
- Серёга, как же так...
Катя зажмурилась и закусила щёку. Смутно догадалась, что раз Витя подумал об отце Славы, значит умер еще до того. И вообще непонятно когда. Вдруг этого Александра Пожарского давно нет в живых, вдруг Катя вернется, а там вообще уже ничего не останется. Это здесь для нее прошло немного времени, но может там, в нормальном мире, намного больше? Она вернется, а Славы не будет, папа так и не позвонит, мама...
- Хватит ныть. Значит так, ты вернешься, - Витя обхватил ее за плечи и потряс, приводя в себя. – Слышишь, Катя? Ты вернешься, найдешь Славу Гордеева – сына хозяина этой штуки. Расскажешь им всё, как есть. Он мелкий ещё, он не убьёт только за то, что ты ведьма. Я с тобой пойду. Всё будет нормально, всё...
Катя молча помотала головой, и слёзы выкатились из глаз. К кому она пойдет?
- Слава Гордеев – мой одноклассник, - судорожно выдохнула Катя и сжалась так, чтобы заныли кости. Прижала амулет к груди и до боли закусила щеку. – И его утопили перед тем, как я сюда попала.
Витя замолчал, но Катя на него не смотрела. Только в пол. Пусто, безразлично, давая слезам вытекать из глаз просто так, как будто они жили отдельно от нее. Она не чувствовала ни боли, ни ненависти – только пустоту, с которой ничего нельзя сделать. Его нет. Вернешься ты или останешься – это его не спасёт. Ты ничего уже не можешь сделать, даже если готова на всё, даже если отдашь свою жизнь – не вернёшь. Безысходность огромной чёрной дырой разверзлась внутри и съела Катю – она перестала себя чувствовать и, кажется, вообще существовать. Всё закончилось. На этой деревяшке с пустым камнем – закончилось.
- Значит, пойдём к Саше, - вдруг твёрдо сказал Витя.
Сел ближе и, обхватив Катю за лицо ладонями, поднял. Она не сопротивлялась, ей вообще стало всё равно, что дальше будет.
- Пойдём к Пожарскому. Ты расскажешь всё, а он придумает, что с этим делать.
- Вить, - прервала его Катя. – А что, если его нет? Саши этого... просто уже нет, а ты не знаешь.
У Вити потемнели глаза. Он и так стал слишком серьёзным, но вдруг словно почернел. От одной мысли – бездоказательного предположения, а у Кати доказательства были. Вот они, лежали на руках. И раз Вити стало так страшно от одной лишь мысли, то Катя вообще уже умерла.
Она хотела, чтобы он почувствовал, каково ей. Бояться вернуться, бояться прийти туда, где ничего не осталось. Весь такой до отвращения положительный скиталец по потустороннему миру, а вдруг в том, в человеческом мире, от его семьи уже ничего не осталось! Все его надежды, вся память, которую вернуло это место – просто пустота, пропасть, в которой пока что разрешают утопиться. Вернётся и поймёт: ничего не осталось. Каково будет, а?
Наверное, Катя очень зло на него смотрела, но он не обиделся. Понял всё по её долгому и прямому взгляду, но лишь улыбнулся и понятливо закивал.
- Я знаю, что страшно.
- Да что ты знаешь...
Витя отпустил ее и сел рядом к стене, согнув одну ногу. Задрал голову и посмотрел вверх.
- Всё это намного страшнее смерти, Кать. Жить пустой и бессмысленной жизнью без дорогих тебе людей, не утешать себя даже надеждой. Зачем вообще жить, если так.
Катя медленно кивнула: да, всё правильно.
- Я думаю, что спастись тогда очень сложно. Просто пропадёшь и всё. Ничто и никто тебя из этого не вытащит.
Она очень натурально чувствовала, как проваливается в чёрную бездну.
- Только ты сам.
Катя медленно оторвала от медальона взгляд и повернулась к Вите. Он смотрел на свою руку, на безымянном пальце которой вдруг появилось кольцо. Это оно! Оно светилось огоньком в пещере, оно не давало пройти просто так, ему противилось всё сущее этого мира. Но какая уже разница...
- Сам? – спросила Катя, поднимая глаза.
- Да, сам, - твёрдо кивнул он. – Если не будешь себя жалеть. Если не разрешишь себе осквернить их память своей трусостью и слабостью. Если каждый день, который оставили тебе, но отобрали у них, ты будешь делать что-то правильное. Не пить, не забываться – а жить как будто за двоих, за троих. – Витя повернулся к Кате. – Если тому, кто сделал это с твоей семьей, ты будешь показывать кулак и отворачиваться. Не мстить, но жить так, что он от злости сдохнет. Кричать ему каждым своим поступком, каждым новым днём: у тебя не получилось, тварь. Я жива, я их помню. Ни секунды себя не жалея, ни на минуту не разрешая призракам затащить тебя к себе, ни разу не поддавшись дикой жажде просто всё забыть – даже если это невыносимо.
Катя видела, как больной горечью отдается в его глазах каждое слово. Страх, боль, дикое желание все прекратить. «Я сам пошел к Пещере», - сколько безнадежности было в его поступке? А почему он не примкнул к призракам, почему не дал злыдням себя разорвать? Потому что боролся. Потому что памяти не осталось, а характер – тот, характер воина и защитника, наверняка любящего отца и мужа, обязательно верного друга – остался. Характер взрослого мужчины, который не будет запивать свое горе, не будет оправдывать свою трусость жалостью к себе и тяжёлой судьбой, а будет бороться – до конца. Даже если уже мёртв.
- И когда-нибудь, - шепнул он, криво усмехнувшись. Подсел ближе и, положив Кате ладонь на затылок, коснулся лбами, чтобы сказать, глядя прямо в глаза. – Когда-нибудь жизнь сдастся, устанет с тобой воевать и начнёт помогать. Ей станет с тобой неинтересно, ведь ты постоянно выигрываешь. Она не победит, и поможет. Пошлёт какую-то зареванную девицу в бусах, вернёт то, что забрала, и подарит надежду.
Катя смотрела на него и не могла найти в себе силы не согласиться. Да, хотелось сжаться в углу и просто заснуть. Хотелось пожалеть себя, оправдывая ужасами, которые случились. Но поплакать в ванной было одним делом, а сдаться – совсем другим. Из ванной можно было выйти, из жалости к себе – наверное, нет. Катя смотрела на красивого Витю. Взрослого, умного, смелого – и думала, что вообще-то, этот мир ей «подыграл», позволив им встретиться. Её слушается вода, а костяные пауки пока что просто не поняли, на кого бросились. Она ведьма – самая сильная ведьма. Ей надо вернуть Машу, если она ещё жива. Её дома ждёт мама. И папа... Может, он просто забыл позвонить?
Катя завела руку за шею Вите и крепко обняла, уткнувшись мокрым носом в плечо.
- Если жизнь дерьмо...
Катя вымученно усмехнулась, но шепнула в ответ ему на ухо:
- Значит, не утонем.
Витя рассмеялся, и от стен старой мельницы отразился его смех. Вдруг стал больше, как будто того прибавилось. Завертелся под куполом, скакнул на маховик... скрипнули старые жернова, все начало двигаться с диким хрустом. Паутина рвалась, мельница задрожала и вдруг паруса ее лопастей, те, что остались не рваными, надулись, с треском раскручивая винт.
Катя с Витей поднялись, подошли к маленькому окошку у винта, лопасти то скрывали, то открывали картинку. Внизу все еще раскидывался необъятный лес, но вдруг расступился, а посреди него, как в родное русло, вдруг хлынул туман. Не тот, медленный и плавный, а дикий, необузданный и резвый – полился, как вода, прямо из... Пещеры забвения.
- Туманная река, - сказала Катя. – Тот мужик сказал мне, что надо идти против течения, тогда можно выйти.
- Против течения? – присвистнул Витя. – Да она шире Волги, а течёт как водопад.
Река хлынула на туманную поляну и поднялись, а лопасти вдруг мельницы закрутились быстрее от напора воды. Раскрутились, а река, летной обернувшись вокруг винта, потекла вверх. Прямо на небо. За её толщей стало ничего не видно, и Витя рассудил, что такой напор наверняка смыл всех пауков. Взял Катю за руку и повёл вниз. Они вышли ровно в том месте, где туман отрывался от земли и резво возносился вверх – к небу, сквозь которое внезапно пробился свет. Солнечный! Пусть блёклый и скрытый за серебристым маревом туч, но точно жёлтый. А лопасти мельницы уже были целыми, на пластинах перекладин красовались яркие картинки. Туман смысл серую пыль с мельницы, и изображения на ее толстом корпусе стали яркими и живыми. Всё вокруг вспыхнуло цветами, паутины засверкали в чаще ярче, как новогодние гирлянды.
- Не знаю, хорошо это или плохо, - перекрикивая шум реки, сказал Витя. – Тут она просто унесёт нас наверх. Пошли к Пещере, там попробуем против течения.
Катя пошла бы за ним и на край света, лишь бы говорил, что делать дальше. Витя крепко держал ее за руку, пробираясь сквозь чащу. Смеялся, иногда оборачиваясь на реку, подтаскивал Катю ближе и говорил что-то, говорил...
- Ты вспомнил, что ты должен сделать? – спросила Катя, подбегая к нему ближе. – Вдруг мы вернемся до того, как память к тебе окончательно вернётся?
- Не совсем, - досадливо цыкнул Витя. – Но в общих чертах что-то вырисовывается. Самое главное мне мешают вспомнить...
Он глянул на своё кольцо.
- Дело в нём, - кивнул. – Я нашёл его на мельнице, но, когда надел, понял: будто вообще не снимал. Через это он пьёт мою память. Поэтому Пещера меня не принимала: душа без памяти – пришлая и нежеланная. Это не душа человека, а значит и на Забвение он права не имеет. – Вдруг легко пожал плечами, словно говорили о ерунде. – Наверное, у нечисти другой мир мёртвых. Кто знает, может, мне просто в другую дверь.
- Не говори так! – стукнула его по локтю Катя. – Хорошо, что она тебя не пускала. Зато теперь выберемся. Надо его снять?
- Надо его вернуть, - не согласился Витя. – Через него меня прокляли. Кольцо – символ любви. Надевает тот, кто любит. В мире вообще не так много символ любви. Имя – даёт родительская любовь, кольцо – надевает любимый человек, может, ещё что-то есть. У Сашки надо спросить, он эту теорию разработал.
- А что ещё твой Саша умного придумал?
- Да я половину и при жизни-то не помнил, - хмыкнул Витя. – Но я снял кольцо и отдал тому, кому верил, а вернули мне проклятое, и я сам надел. Надел с любовью и сам подпустил к душе чёрную руну. Она вон там, на оборотной стороне кольца. Саша изучал чёрную магию, и она, пусть и кажется такой непобедимой, на самом деле очень просто работает. Любое проклятье можно снять, надо лишь вернуть то, чем его наложили. Представляешь! – он вдруг развеселился и стал смеяться даже громче реки. – Любое проклятье! Всего лишь вернув какую-то вещь. Пожарский – гений, побрали бы его черти.
- Почему черти? – усмехнулась Катя, он заражал ее своим весельем.
- Да потому что умничает много, зараза!
Они пришли довольно быстро, и снова Кате показалось, что мир немного «поддается». Не обошлись бы эти поддавки очередной бедой. Река сметала хрустальные занавески разноцветных бусин. Они перестукивались и звенели высоко над головой, подлетая в воздух от бурного потока реки. С этой стороны Пещера забвения выглядела немного по-другому: за разноцветной занавесью ниток просто начиналась пещера, из которой лилась, не переставая, молочная вода. Лески с бусинами звенели повсюду, вода выбрасывала их и заставляла петь, растекаясь широко в стороны.
Витя помог Кате забраться на склон, с которого они спускались, и внимательно осмотрел реку. Кинул беглый взгляд на своё кольцо и решительно кивнул:
- Я первый.
- Нет! – Катя остановила его за руку и ссыпала в ладонь пригоршню бусин. Подняла глаза и сказала: – Давай вместе?
Витя ей улыбнулся: снова широко и по-доброму. Протянул крепкую ладонь, и Катя живо за неё ухватилась. Но стоило им шагнуть в реку, как течение усилилось. Стало сильнее, и Катю смело бы быстро, только Витя удержал ее за руку. Сам закряхтел, воткнул меч в туманную реку, подтягивая тело дальше, но смог продержаться не больше минуты: выбросил Катю на берег и сам едва выбрался. Сердито глянул на туман и шмыгнул носом, на его лице осела влага.
- Да... В такой не покупаешься.
Катя видела, что от кольца Вити расползся в стороны багрово-чёрный дымок. Быстро рассеялся, но Катя знала, что ей не показалось. Течение стало тише, как только они вышли. Обозлилось. Успокоилось. Это кольцо – проклятье. В мире, где нет живых, чёрной магии тоже нет места. Всё тут принадлежит только смерти, последнему пути по серебристой траве, детскому смеху, забвению... а всему земному тут места нет. Зло или добро – категории исключительно живые, потому что после смерти всем на них всё равно. И чёрная магия, если таковая и вправду была, дико выводила из себя Серебряный мир, как и любая другая магия, наверное.
- Сними кольцо, - сказала Катя. – Давай я его понесу, вдруг мне можно? Не меня же прокляли.
Витя с интересом глянул на её протянутую руку. Потом глянул на кольцо, но помедлил:
- А вдруг оно просто тебе передастся?
- А твой Саша никаких подобных законов тёмной магии не открывал?
- Вроде нет...
- Тогда нет, - легко пожала плечами Катя. – Не знаешь, что делать – делай что-нибудь. Правильно?
Витя усмехнулся и покачал головой.
- Давай сначала проверим кое-что. Зайди одна.
Катя зашла. Течение снова потянуло ее назад с неимоверной силой, только Витя успел за руку вытянуть. Хмуро посмотрел на исток и снова на своё кольцо. Снял... Повертел в пальцах, и Кате лишь на секунду показалось, что в его весёлых зелёных глазах мелькнула тоска, как вдруг Витя выбросил кольцо в реку.
Туман накинулся на это сколько с небывалым удовольствием. Пожрал и потопил под собой, взревел, как вода иногда рычит, разбиваясь о крутые берега в быстром течении. Подмял и скрыл. Чёрно-красный дым шипел и огрызался, пытался воевать, но скоро сдался: туман унёс багровые клоки к мельнице, а новое белёсое марево стало течь спокойнее. Катя счастливо улыбнулась, увидев, что река хоть немного угомонилась. Тем не менее течение было сильным, и Катя, снова опустившись в реку, поняла, что тяжело даже стоять на месте, чего уж говорить о том, чтобы идти...
- Давай руку, Катя.
Витя зашёл следом, взял Катину руку и потащил за собой. Он был сильнее, как бык таранил мощный поток и медленно продвигался вперед. Катя упиралась ногами в дно и старалась хоть немного помочь, но Витя по большей части её тащил. Она подняла глаза на его широкую спину, как вдруг увидела...
Его куртка серебристой пылью осыпалась прямо на плечах. Катя опустила глаза – браслеты Вити превращались в труху, которую уносила туманная река. Цепочка на шее, брелок в другой руке...
- Вить... - потерянно прошептала Катя и тут же крикнула громче, чтобы перекричать реку: - Вить!
- Всё нормально, так должно быть!
- Стой! Хватит меня обманывать, мы же договаривались. – Катя дернула за руку, и Витю чуть протащило назад.
Он всё равно не повернулся, и стало ясно: так не должно быть. Катя схватилась рукой за его плечо и повернула к себе. Глаза снова стали наливаться неестественным зелёным светом, белая футболка, простые джинсы... полупрозрачная рука. Катя в ужасе посмотрела на руки Вити и быстро подняла глаза. Нет... Только не опять. Нет!
- Надо найти кольцо, - решила Катя и быстро обернулась. – Надо кольцо твое найти, его не могло далеко унести. Выйди из реки! Выйди немедленно!
Витя схватил ее за плечи, сжал и встряхнул, подвигая ближе. Вода разбивалась о его торс, но он стоял неподвижно, как скала.
- Она не выпустит меня. Не выпустит, потому что теперь мы возвращаемся не в Серебрённый мир, а в мир живых, так? Я вспомнил... - Витя улыбнулся так, словно извинялся. – Вспомнил, что меня убили.
Катя в ужасе распахнула глаза, но Витя только отмахнулся от этого, мотнув головой.
- Их было двое. Одному я отдал кольцо, он вернул, я надел. А второй появился после и сразу меня убил. Помню его лицо, своего убийцы, но не знаю, кто это. А тот, кому я отдал кольцо... Вот его вспомнить не могу. Мелькает что-то, но никак не пойму, кто именно меня предал... - он нахмурился и посмотрел на воду. Стоял так, будто вообще её не замечал. – Ты вернёшься и проклянёшь их всех к чертям, поняла? Найди Александра Пожарского и скажи ему: его хотят убить. Убить, слышишь. И сделает этот тот, кому он верит больше, чем себе.
- Что? – потрясенно выдохнула Катя. – Я не пойду без тебя.
- Пойдёшь, - решительно сказал Витя. Перехватил Катю за руки и, развернувшись, снова потащил против течения. – Я снял кольцо и вспомнил, что должен был сделать. Предупредить Сашу, что его убьет тот, кому он верит больше, чем себе. А он никому больше, чем себе, не верит! Аха-ха-ха!
- Хватит! – Катя брыкалась и упиралась пятками в дно. - Витя, хватит, я не пойду без тебя!
- Мне запечатали это воспоминание, кольцо почти всё отобрало, но единственное, что я твердил себе с первой секунды, как тут оказался: Сашу надо предупредить, что его хотят убить. И убьет его тот, кому он верит больше, чем себе. Ты запомнила? Формулировка важна, потому что я без понятия, почему именно так себе это повторял. Всё может быть важно, даже ударение! Пожарский поймёт всё сам, а ты просто запомни!
- Отпусти меня! – орала так громко, что засаднило горло. Витя растворялся на ее глазах. – Витя, не надо! Я умоляю тебя, не надо! Мы придумаем что-нибудь, мы...
«Меня убили», - так и осталось звенеть в ушах, но Катя упорно гнала чужой голос из своей головы. Когда она очутилась здесь, самым страшным показалось то, что обманом убили её. А теперь...
- П-пожалуйста, Вить... - умоляла она уже тихо. – Не бросай меня. Я умоляю, только не исчезай. А вдруг все еще можно исправить, вдруг река устанет, вдруг пропустит... вдруг на береге ты не будешь таять и...
Витя повернулся к ней. Полупрозрачный, но самый живой из всех людей, что она встречала на свете. Чем-то он напомнил ей папу: уверенным взглядом, широкими плечами, а улыбался он как мальчишка: до ужаса искренне и даже задорно. Подтянул к себе, обнял и чуть-чуть потряс.
- Катюх, не вешай нос, - сказал он и поддел пальцем кончик её носа. Снова уперся лбом в лоб и четко сказал: - Александр Пожарский. Его убьет тот, кому он верит больше, чем себе. Запомнила?
Катя кивнула, зажмурив глаза, чтобы стекли слёзы.
- Он не поверит тебе сразу. Возможно, попытается убить. Будь умнее и осторожнее, обыграй его и заставь тебе поверить. Если всё будет совсем туго, скажи...
Катя открыла глаза и стиснула зубы, посмотрев в глаза Вите.
- Ты от вороны.
- От вороны? – Катя слабо нахмурилась.
- Да, - улыбнулся ей Витя. – Птица такая, на помойках ошивается.
- Вить...
- Тщ-щ... - он приложил ей палец к губам. – Сейчас моя очередь. Скажи только в крайней ситуации. Если ты можешь это для меня сделать, Катя, пожалуйста, не говори моим, что ты меня видела. Встретишь их, обязательно встретишь, только не говори, что я был тут... Мертв и мёртв – так лучше. Я очень надеюсь, что они это пережили. Сделаешь? Сделаешь это для меня? Не скажешь?
Катя задохнулась отравляющей ее душу мокрой пылью. Она уже не знала: плачет или просто лицо намокло. Закивала, глядя на Витю, и он кивнул ей в ответ.
- Я не умру, - залихватски подмигнул. – Я исчезну... Я превращусь в чёрную птицу. В ворона. И если ты будешь в беде, Катя, я помогу тебе. Потому что каким бы подонком я ни был сейчас там, у людей, на самом деле я девочек в беде не бросаю. Увидишь ворона – это буду я. А может, вороной, - он пожал плечами и усмехнулся, - кто там мои корни разберёт.
Он снова схватил ее за руку и потащил за собой. Катя больше не сопротивлялась. А Витя вдруг запел: невпопад и фальшиво, но очень громко.
- В этом мире я гость не прошенный. Отовсюду здесь веет холодом. Не потерянный, но заброшенный. Я один на один с городом. Среди подлости и предательства, и суда, на расправу скорого; есть приятное обстоятельство: я люблю тебя — это здорово
Катя шла и до крови кусала губы. Она знала эту чертову песню: папа иногда на гитаре играл. Витя растворялся, но почему-то его рука крепко держала Катину руку. В голове звенел его голос и слова, что он сказал на мельнице: тебе тяжело и страшно, но ты должна. Должна показать кулак тому психу, который все это у тебя отнял, и отвернуться. Плюнуть на него и жить за всех, кого он забрал.
- Я навеки останусь, видимо... В этих списках пропавших без вести. Hа фронтах той войны невидимой; одаренности с бесполезностью. Всюду принципы невмешательства. Вместо золота плавят олово, но есть приятное обстоятельство: я люблю тебя — это здорово
Послушно пробираясь за Витей сквозь течение, Катя себе обещала... Смотрела его в спину и поклялась! Она всё сделает. Она найдёт, она скажет, она убьёт того, кто сделал это с Витей, и Кирилла тоже убьёт. И того, третьего, обязательно! Она не сдастся и не будет больше реветь, запираясь в комнате, она никогда не пожалеет себя так, чтобы решить ничего не делать. Она ни за что и никогда не предаст Витю, Славу – то, что они для нее сделали. Не предаст ни одним поступком, ни одним трусливым помыслом.
- В царстве глупости и стяжательства. Среди гор барахла казённого. Есть приятное обстоятельство: я люблю тебя!
Крикнул он так громко, что Катя зажмурилась. Без веселья, а так, будто хотел, чтобы это кто-то слышал.
- Я навеки даю обязательство, что не стану добычей ворона. Есть особое обстоятельство:
я люблю тебя...
Его рука пропала, Катя ее больше не чувствовала, и что-то внутри неё продолжило за Витю: «Я люблю тебя — это здорово». Открыла глаза и поняла. Река больше не шумит. Да и вообще ее почти нет. Только стелется ручей под ногами: омывает и бежит дальше. Речка мелкая, прозрачная, а не туманная. Катя прощально глянула на нити с разноцветными бусинами, уже подходила к Пещере и откуда-то знала, что в неё надо войти. Посмотрела на разноцветное стекло и сняла со свих волос одну прозрачную бусину, подняла леску и привязала, потом замотала большой узел, чтобы было хорошо видно. Теперь среди буйства красок осталась только одна прозрачно-бледная трубочка. Катя приложила пальцы к губам, а потом к ней. Вымученно улыбнулась сквозь слёзы и сказала:
- Спасибо.
Отвернулась и пошла к Пещере. Вода вдруг взяла и развернулась в другую сторону. Омыла пятки и потекла к Пещере сама. Катя злилась на нее и не смотрела под ноги, подошла к щели в невидимой за ковром из бусин скале, и заметила, как над расщелиной золотом вспыхивают похожие буквы, вроде тех, что горели на могильной плите: «Тот, кого любят, забвению не подвластен».
Катя горько усмехнулась, тряхнула головой и пошла в Пещеру, думая: он не мог туда войти, потому что такого доброго и смелого, огромного и живого, любителя лото и помойных птиц наверняка кто-то очень сильно любит. Так любит, что Забвение отказывалось впускать. Не из-за проклятий и колец, не из-за правил Серебряного мира – оно просто не могло его пропустить, кричало, ругалось и вышвыривало обратно: в тебе слишком много света, чтобы шагнуть в мою темноту.
Вдруг под ногами Катя почувствовала что-то твердое. Кроме мелкого песка – другое, вроде маленького камушка. Наклонилась и, в темноте пещеры, нащупала в воде кольцо. Подняла и сжала в кулаке, до боли сжимая зубы. Она не хотела выходить отсюда... Пропасть бы тут, в месте, от которого бежала. Не выть про себя и не стенать от едкой боли, разъедающей грудь. Но Катя помнила свою клятву.
- Ты дал ему раствориться, - обратилась оно ко всему миру сразу и посмотрела куда-то вверх, в темноту. – Как детям... И смех, его смех тебе нравился, правда? Всё тут глухо, а он смеялся громко.
Как будто отвечая, река под ногами стала течь сильнее, а до Кати донесся слабый ветерок из глухой темноты Забвения. Надо же, злюке-Пещере будет не хватать своего надоедливого гостя.
Катя сжала в кулаке кольцо.
- Я клянусь, - твердо и громко сказала она. – Тебе, Забвению, всему этому миру и всем, кто может меня услышать. Я клянусь, что я не сдамся никогда. Даже после смерти, как он не сдался. Я буду помогать всем, я не струшу, я не убегу. Это моя жизнь, это я, и я помогу любому, кому смогу с этим помочь. И сделаю всё, чтобы смочь.
Схватилась одной рукой за медальон Славы, а другой сжала Витино кольцо. Ветер дунул в лицо, высушивая слёзы – бережно погладил по щекам и как будто поддержал. Катя усмехнулась и благодарно ему кивнула. И в этот момент... в плотной густой темноте вдруг услышала, как хлопают птичьи крылья. Ничего не было видно. Хлоп-хлоп-хлоп – пронёсся кто-то над головой, и на уши тут же опустилась тишина.
А Катя рассеянно оглядела темноту и улыбнулась: «Я стану чёрной птицей...»
Амулет Катя спрятала под рубаху, а кольцо привязала к волосам, сплетя косичку и оплетя ее бусинами. Нащупала в волосах какую-то одну большую заколку. Не помнила, и захотела посмотреть, но вокруг было очень темно, так что Катя зацепила под своё новое украшение косичку с кольцом. Может, подарок Серебряного мира?
Вдруг темноту стал заслонять белый туман. Ничего не было видно, а его Катя вдруг увидела очень хорошо. Он окружил ее и поднялся стенами вокруг. И в нём вдруг проступили каменные и железные палки, бетонные плиты, штыри арматуры... Между ними, как на ветвях деревьев, были развешаны плотные паутины, в которых, как в люльках, спали дети...
- Что это? - нахмурилась Катя. - Где это?
Пещера показала ей это зачем-то, но ничего не объяснила. туман схлынул, и всё снова окунулось в темноту. Наверное, это был прощальный подарок. И всё-таки, этот мир не такой злой, как можно про него подумать. Значило ли это секундное видение, что дети живы? А значит и Машка жива, значит и жить ещё есть зачем... Ничего, осталось выбраться отсюда, а там разберётся.
Катя тряхнула головой, запрещая плакать. Шагнула вперед, но вдруг упала в воду. Тут же испугалась, загребла руками и попыталась всплыть. Рывок, еще рывок – где воздух? Вода словно подтолкнула: чернота чуть расступилась, Катя выплыла на поверхность и резко вдохнула. Тут же под ногами почувствовала дно, интуитивно шагнула в сторону, где ил был тверже и его было больше. Наступила на покатый камень и упала, уперевшись руками в него и закашлявшись. Вода оказалась ледяная, а в мире людей по-прежнему существовал холод – Катю затрясло. В промокшей рубахе, с мокрой головой, у неё зуб на зуб не попадал, пока она пыталась встать. Ступни сводило, руки тряслись, все тело не слушалось.
- Ну наконец-то, - услышала она откуда-то из темноты и пригляделась. От чащи к ней подошёл Кирилл. Благородно снял свою куртку и накинул ей на плечи. – Я заждался тебя. О... Вижу, ты сделало то, что я сказал.
Он нырнул пальцами под ворот рубахи и, подцепив шнурок, снял с головы Кати медальон Славы. Волосы намокли, косы расплелись, и Катя испуганно приложила к ним руку: только бы кольцо не соскочило. Но оно запуталось в мокрых волосах, которые зацепились за острую заколку, и Катя нащупала покатый бок кольца.
- Я подарю тебе ещё этих бус, не волнуйся, - снисходительно улыбнулся ей Кирилл. – Пойдём погреемся.
Катя вложила ладонь в его руку, решив подыграть, пока не придумает, что делать. Нужно было проверить, помогает ли вода, а еще вернуть кольцо другу Кирилла, вдруг тоже скоро подойдёт? Вообще неплохо бы притвориться послушной девочкой и узнать хоть немного о планах этих мужчин. Нужна ручная ведьма – без проблем, только дайте повод воткнуть вам нож в спину.
Катя понимала, что обмануть бессмертное зло будет не так просто, но другого плана у неё не было. Кирилл знал, где она выплывет, и Катя, опустив глаза, вдруг увидела в слабом свете фонаря, что принес Кирилл, какие-то чёрточки. Они убегали вверх прочь от воды, пересекались, ныряли друг под друга, вырисовывая изображение... Петроглиф. Огромный монстр с квадратной головой, рожками, палочками ногами и руками. Катя подняла вопросительный взгляд, и Кирилл утвердительно кивнул:
- Да, мы на Бесовом носу. Его тайна: у его вод находится выход из Серебряного мира. Если посмотреть в полнолуние на воды близ мыса, можно увидеть большую чёрную плиту... - Кирилл усмехнулся: - Не надо объяснять, какую?
Катя покачала головой и послушно пошла за Кириллом. У него рука была ледяная, и Катя тоскливо глянула на воду озера, даже в потустороннем мире у Вити руки были тёплые.
Кто ей теперь поможет и что дальше будет, оставалось только догадываться. Катю Кирилл посадил в машину, и в ней хотя бы было тепло. Налил чая и даже дал какой-то бутерброд – вроде того, которым угощал в своём доме. Катя послушно ела и пила, пытаясь отогреться, а Кирилл сидел рядом и смотрел то на неё, то на медальон в своих руках.
- Наелась-напилась?
Катя благодарно кивнула и отдала термос. Проглотила тёплый мятный чай, он приятно обжёг горло и хоть немного согрел. Голову бы ещё высушить...
- Что дальше? – тихо спросила она, сводя голые ноги, от которых не отрывал глаз Кирилл. – Я всё сделала, как ты сказал...
- Мгм... - Кирилл подсел ближе, и Катя несмело, но все-таки повернула к нему голову.
Сглотнула, уперевшись взглядом в пепельные глаза, почувствовала, словно становится меньше под его пристальным взглядом. Кирилл пристально осмотрел ее лицо, шею, опустил взгляд на грудь, которая топорщилась от холода и натягивала мокрую рубашку.
- Было рано, а теперь не рано, - понятливо усмехнулась Катя и отвернулась к окну.
Удивительно... Омерзение, гадость и ненависть остались, но страха больше не было. Изнасилует или нет – страшнее уже быть просто не может. На эту землю ступит лишь пропащий, и Катя точно знала: она умерла. Сегодня, там, вместе с Витей, вместе со Славой. А мертвым ничего не страшно... в ней ничего не осталось из того, что кричало бы бежать и умолять пощадить. Было всё равно.
- Я не буду брать тебя силой, Катя, - удивил Кирилл и отвел мокрые волосы от плеча. Коснулся пальцами мокрой кожи и провёл вниз, оттягивая ткань. – Это скучно. Буду тебе помогать управляться с силой, выживать. Ведьм в нашем мире не любят, друга-сальвара у тебя больше нет. Когда ты устанешь быть одна и спасаться одна, я приму тебя. Я отныне твой единственный друг. Рано или поздно ты полюбишь меня, так устроены люди: они любят тех, кто им помогает, кто их выручает и не бросает. А я тебя никогда не брошу.
Он коснулся губами ее плеча. Аккуратно поцеловал, и Катя сжала зубы, чтобы не дёрнуться. Разрешила ему зайти чуть дальше: поцеловать в шею, а потом в губы. А пока целовалась с ним, думала: ему нужна не ее любовь, а имя. Пока что на ум кроме матерных слов ни одного другого не приходило.