Небулла. Хозяйка озер

Холод был приятным и успокаивающим, из его остужающей неги не хотелось вылезать. Но всё-таки что-то шершавое и теплое назойливо терло щеку и будило. Слава открыл глаза и увидел чуть посветлевшее небо, спрятавшееся за ковром зелёных крон. Нахмурился, вспоминая, где он, как вдруг его щеку снова кто-то лизнул.

Повернув голову, Слава встретился с двумя угольками-глазками. Чуть отстранился и понял, что его будил щенок: маленький, лохматый и пёстрый. Он смешно сел на задние лапы, плюхнувшись в лужу, тут же заскулил и вскочил, подошел к Славе и ткнулся мордой в его руку.

- Ну привет, - Слава взял его на руки и, пытаясь собраться с мыслями, погладил по сваленной шерсти.

Наверное, щенок нашёл в Славе родственную душу: такую же мокрую, холодную и грязную. Слава вырубился на земле чуть дальше опушки. Здесь заканчивался город и начинался лес, в котором было несколько коттеджных посёлков. Несмотря на то, что на небе светило солнце, вся земля всё равно была в лужах, Слава поднялся из жидкой грязи, скривился, когда мокро хлюпнули его кроссовки, смахнул свободной рукой мутную воду с волос и огляделся. Шагнул и пошатнулся.

Мир прыгнул с места на места, Слава чуть не выронил щенка из рук. Остановился, опёрся на дерево и сильно зажмурился, прогоняя муть из глаз. Свет его потрепал, так он далеко не уйдёт, но здесь оставаться нельзя. Судя по солнцу, уже четыре часа, значит скоро вечер. Нужно найти телефон и позвонить Алексу, потому что так удачно для ехид и тех троих несостоявшихся убийц почти все сальвары дома Ладоги, которым Слава доверял, сейчас были на Байкале. Идти к Рязанову было здравой идеей, но где его дом? Телефона не было, он остался в машине, возвращаться к ней было опасно. Нужно найти место, о котором никто не знал, где бы не догадались искать.

Дожить до следующего утра – так он определил свою цель, потому что помнил, что дядя Андрей возвращается с Байкала в воскресенье. Алекс говорил, что они приедут вне зависимости от того, найдут ли Меркулову. Можно было пойти к Титову, но его род был известен в мире сальваров, если Славу просчитают с этой стороны, ему придётся и Ванин дом сжечь.

Вспомнив о пожаре, Слава почувствовал, как больно кольнуло воспоминанием об огне грудь. Резиденция была построена несколько веков назад, а он сжёг ее за несколько минут. Мама убьёт. Но пусть лучше мама, чем те трое. Слава побрёл в направлении, где, как ему казалось, была дорога. Щенок на его руках вертелся и тыкался холодным носом в шею. Скулил, а потом вырвался из рук и спрыгнул на землю. Шандарахнулся мордой, но тут же тряхнул головой, пискляво гавкнул и побежал прочь.

Далеко, правда, не убежал – так, чуть-чуть отпрыгнул и глянул назад, проверяя, идёт ли за ним Слава. Щенок хромал на переднюю правую лапу и поджимал ее, тявкал и звал куда-то. И Слава просто пошёл за ним. Щенок был мохнатым, мокрым и грязным, смешно отряхивался от воды, и капли грязи летели в сторону Славы тоже. Ему было все равно: он и так встал из лужи грязи.

Когда щенку надоело самостоятельно хромать, он дождался, пока Слава его догонит и закинул передние лапы Славе на ногу, задрав морду. Наглый какой... Слав усмехнулся и взял его на руки. Зачем-то укрыл щенка курткой, прижимая к себе ближе, и щенок заворочался у груди. Слава на него посмотрел.

- Я тоже теперь бездомный, - хмыкнул Слава, присаживаясь на лавку. – И у меня тоже болит лапа.

Рука, которую задело чёрной стрелой, и вправду очень саднила. Слава боялся, чтобы в кровь не попала зараза, ведь он упал в самую грязь. Куртка была порвана, хорошо, что свою любимую он отдал Кате.

Вспомнив о ней, Слава тяжело вздохнул и облокотился на спинку лавки. Нужно было немедленно найти телефон и ей позвонить. Но голова туго соображала после пекла, у Славы не было денег, к машине он возвращаться боялся, выглядел как бездомный грязный попрошайка, так еще и весь в крови. Хорошо бы не попасть в полицию в таком виде.

- У-у-у, - скулил щенок и терся головой о грудь Славы, лез носом к шее и подныривал под ладонь, требуя, чтобы погладили.

- Больно ты требовательный для дворового пса, - по-доброму хмыкнул Слава, но накрыл маленькую мордочку ладонью и погладил, прижав грязные мохнатые уши.

Шерсть, пусть и была вся в колтунах, всё равно была приятной на ощупь. Щенок был теплым, пусть мокрым. Под его худыми ребрышками билось сердце, он дышал, смешно фыркал носом, а когда мимо прошла какая-то женщина, обозвав Славу «уродцем», щенок затявкал на неё.

- Тихо, друг, - придержал его Слава. – Нужна тебе эта дура.

- Что-о-о! – тётка остановилась и вернулась к Славе. – Что ты сказал, засранец?

Слава поднял на неё взгляд. Обычно, этого хватало, чтобы у любого отпало желание с ним разговаривать. Но в этот раз, видимо, он слишком жалко выглядел, чтобы его боялись. Женщина брезгливо его осмотрела, скривилась, как будто видела перед собой помои, а не человека, и начала:

- Ты, оборванец, научись с нормальными людьми разговаривать. Алкаш малолетний, я сейчас ментам тебя сдам, прикроется твоя кормушка. Что ты думаешь, за псину твою тебе тут подавать будут? Пошёл вон отсюда, и блохастого своего забери. Разгавкался, тоже мне. Усыплять таких шавок бездомных надо, а таких как ты – в колонии отправлять. Боже... грязищи-то сколько, несёт как от помойки, взглянуть страшно. Ни одна девка на тебя не посмотрит, гавно ты подзаборное.

Слава слушал молча, задумчиво осматривая женщину. Иногда ему было интересно, почему люди вступают в конфликты при наличии объективной возможности их избежать. Особенно этим грешили пожилые люди. Как-то Слава проехался с парнями в автобусе, так на одной остановке одна бабушка не отошла от дверей, когда входила другая. Они зацепились плечами, сначала предъявили друг другу, что можно было обойти, потом стали друг друга оскорблять, затем вовсе послали матом. И самое смешное было: - Пошла ты! - И ты туда же! - Да пошла ты дважды! - Да пошла ты трижды!

Ну не смешно ли? Такой бессмысленный диалог на повышенных тонах, без какого-либо интеллектуального подтекста. У женщины, что стояла перед ним, об интеллекте тоже на лице не было написано. Тощая, замотанная в дождевик, с большими сумками, обозленная и уже в годах. Утвердиться за счёт жалкого грязного полуживого парня и его щенка, наверное, было ей нужно. Других оправданий её подзаборному монологу Слава найти не мог.

- Хозяин погладил рукою лохматую рыжую спину, - задумчиво протянул Слава. – Хоть жаль мне, приятель, не скрою, но всё же тебя я покину. Швырнул под скамейку ошейник и скрылся под гулким навесом, где пёстрый людской муравейник вливался в вагоны экспресса.

Слава улыбнулся щенку. Он до смешного преданно на него смотрел и слушал. Слава продолжил, что женщину возмутило еще больше. Она хотела, чтобы ей дали больше времени облить грязью, даже была готова покорно ждать, пока Слава закончит.

- Собака не взвыла ни разу. И лишь за знакомой спиною следили два карие глаза. С почти человечьей тоскою.

Слава почему-то показалось, что его лохматый друг понял женщину. Понял, что его оскорбили ни за что, сказали плохое слово, наверняка пообещали усыпить. Маленький, дрожащий и грязный – такого легко обидеть, но Слава хотел защитить.

- Старик у вокзального входа сказал: — Что? Оставлен, бедняга? Эх, будь ты хорошей породы... А то ведь простая дворняга!

Слава погладил щенка по морде.

- Нет, вы посмотрите на него! Хамло, наверняка и бандюган.

- Огонь над трубой заметался, взревел паровоз что есть мочи, на месте, как бык, потоптался и ринулся в непогодь ночи.

Два смешных любопытных глаза. Щенку казалось, что Слава говорит что-то важное, он слушал, хотя ничего не понимал. Славу это умиляло, даже веселило. Рука уже сама приглаживала растопыренные уши, почесывала под пастью в ямке.

- В вагонах, забыв передряги, курили, смеялись, дремали... Тут, видно, о рыжей дворняге не думали, не вспоминали...

Не ведал хозяин, что где-то
По шпалам, из сил выбиваясь,
За красным мелькающим светом
Собака бежит задыхаясь.

Споткнувшись, кидается снова,
В кровь лапы о камни разбиты,
Что выпрыгнуть сердце готово
Наружу из пасти раскрытой!

Не ведал хозяин, что силы
Вдруг разом оставили тело,
И, стукнувшись лбом о перила,
Собака под мост полетела...

Слава нагнулся и, поддавшись чему-то внутри, боднул носом мордочку щенка. Перевёл на женщину взгляд, плотнее кутая своего нового друга в куртку. Снисходительно на неё посмотрел и, встал, чтобы закончить:

- Труп волны снесли под коряги... Старик, ты не знаешь природы, - Слава покачал головой, улыбнувшись. - Ведь может быть тело дворняги, а сердце — чистейшей породы.

Женщина разозлилась окончательно, а Слава отчего-то развеселился. Довольный собой и тем, что защитил своего маленького приятеля, он счёл свой триумф состоявшимся. Женщина задыхалась от ярости, а он спокойно снова сел на лавку.

- Да я тебя... Сейчас скажу, что ты меня обокрасть хотел. Свои стишки в камере будешь читать!

- А это не его стишки...

Слава думал, что ему послышалось. Но поднял глаза и почему-то вообще не удивился, когда увидел девчонку с обвисшими волосами, в куртке не с её плеча, до нитки промокшую – в общем-то чем-то и вправду напоминающую Катю. Одно в ней не менялось: её приторная дружелюбная улыбка, которая как раз располагала к себе таких самовлюбленных дур, как Славина собеседница. Катя подплыла к женщине, улыбнулась еще шире и популярно объяснила:

- Это стихи Эдуарда Асадова, «О рыжей дворняге». Красиво и грустно, правда?

- Шлюха его что ли? – выплюнула женщина, но подхватила свои сумки, окинув напоследок Катю брезгливым взглядом.

Слава рассмеялся. Подошёл к Кате и, приобняв её за плечо, намеренно громко стал читать:

- Она идет во всей красе — светла, как ночь ее страны. Вся глубь небес и звезды все – в ее очах заключены. Как солнце в утренней росе, но только мраком смягчены. Прибавить луч иль тень отнять — и будет уж совсем не та. Волос агатовая прядь, не те глаза, не те уста. И лоб, где помыслов печать - так безупречна, так чиста.

Женщина обернулась, зло глянула на Славу и сплюнула на землю. Ушла. Катя резко сбросила его руку с плеча, грозно глянула на Славу и уже хотела что-то сказать, но Слава её перебил:

- А этот взгляд... и цвет ланит. И легкий смех, как всплеск морской – всё в ней о мире говорит. Она в душе хранит покой. И если счастье подарит, то самой щедрою рукой! – Слава нашёл её ладонь снизу, поднял и поцеловал.

Катины брови тут же взлетели вверх. Она испуганно отдернула руку, и Слава рассмеялся. У него было удивительно хорошее настроение для чудом спасшегося! И вообще он захотел есть – эта была первая ясная мысль после пробуждения. Он не понимал, откуда здесь Катя, зачем ему щенок, но адреналин после сильной магии бушевал в крови, он дарил много силы и энергии. Только что было очень плохо, но вдруг стало дико хорошо. Слава сел на лавку и откинулся назад, подставляя лицо проклёвывающимся сквозь тучи лучам.

- Это так мило, что даже подозрительно. – Катя аккуратно присела рядом и осмотрела его. – Гордеев, ты ударился головой?

- Это ведь Байрон, - ответил Слава, снова проверяя своего щенка за пазухой. – Ты же любишь, разве нет? А ударился я всем сразу.

- Мгм... То-то ты такой странный.

- У меня просто хорошее настроение.

- Это и подозрительно, - Катя прищурилась, а Слава снова рассмеялся. – Что это? Или... кто это?

- Я решил завести собаку. - Слава раскрыл куртку и повернулся с Кате, подхватив щенка за подмышки, показал. – Это мой новый друг.

- М, - Катя хмыкнула. – Ну значит у тебя подруга.

- Да? – Слава ласково прижал к себе новую подружку, которая задремала у него на груди и сейчас недовольно сонно морщилась. Положил на локоть и погладил по пёстрой спине. – У девчонок на меня нюх. Ну а ты что здесь делаешь?

Катя замялась. Слава на нее не смотрел, но это было и не нужно. Он ясно представил, как быстро Катя прикусила и отпустила губу. Она делала это машинально, как и заправляла волосы за уши, когда нервничала, приподнимала брови и смотрела вверх, когда думала, что сказать. Слава усмехнулся и решил помочь.

- Я....

- Дай сам угадаю, как строились твои рассуждения. Какого чёрта Гордеев мной командует? Он что, пытается спасти мне жизнь, не спросив меня? Идиот, он же снова вляпается, и кто его спасёт?

- У меня не такой писклявый голос, - фыркнула Катя и отсела. – Держи от меня свою подружку подальше, у неё наверняка блохи. И логика моих рассуждений имеет место быть. Ты весь в кровищи, остатки твоей машины я нашла у больницы, где врач просил тебе передать, что кто-то жив, правда, временно введен в искусственную кому.

Дымка чувства успешной авантюры прошла. На Славу резко обрушилось всё, что привело его к можжевеловой роще: кровь, чёрная магия, пожар – теперь пеплом облепили его. Антон выжил, но слово «кома» звучало не многообещающе. Что он тут расселся? Зацепился с какой-то хамкой, когда надо прятаться.

- Это не моя кровь. С-с... - Слава шикнул и дёрнул рукой, когда Катя коснулась его плеча. Забыл, что у него подрана куртка в месте, которое задела стрела.

- Ну да, а это не тебе больно.

- Елисеева, ты снова начинаешь меня злить. Мое хорошее настроение, как солнце осенью: исчезает и появляется непредсказуемо. Так что я тебе настоятельно рекомендую всё-таки поехать в Петрозаводск. Как ты вообще меня нашла?

- Бегала по городу и искала психов, которые в крови и грязи читают стихи на улицах. Да тебя в полицию заберут в таком прикиде. Тебе надо переодеться. И рану бы обработать.

- Хороший план, - издеваясь, хмыкнул Слава. – А я сижу и думаю, с чего бы начать...

Они обменялись недовольными взглядами, и Катя отвернулась первой. Надулась, сложила руки на груди и стала смотреть упрямо вперёд. Она еще злилась? Соскочила с автобуса, вернулась, ослушалась его ещё и злилась?! Слава подавил в себе злость, вспоминая, до чего она его довела. Огонь в крови дал ему понять: ты не прав, Слава. Подави в себе гордыню и просто извинись.

- Прости меня, - выдавил Слава и повернулся к Кате. – Я испугался за тебя. И я согласен, что должен был убедить тебя уехать по-другому. Я не знал, сколько у меня времени, да и... сейчас не знаю.

Катя быстро оттаивала. Она тут же выдохнула, все еще сердито покачала головой и посмотрела на Славу, как на нашкодившего младшего брата, – Алекс так иногда смотрел, когда Слава признавался ему в косяках и просил прикрыть перед родителями. Слава почувствовал, как дёргается уголок рта. Мокрая и встрёпанная Катя пыталась грозно хмуриться, но не получалось: лицо замерзло и брови почти не слушались. Она была похожа на боевого совёнка, промокшего под дождём.

- Уезжай, пожалуйста, - попросил Слава. – Я должен дождаться одного человека, а до тех пор спрячусь.

- Где?

Слава пока что не знал, где. Он огляделся, посмотрел на продуктовый магазин и подумал, что если попросит там коробку и заночует прямо на улице у мусорных баков, то сможет сойти за своего. Конечно, это была глупость. Конечно, он бы что-то придумал, но...

- Пойдём, спрячешься у меня.

Не успел.

- Нет, Кать, - Слава мотнул головой. – Я не могу вернуться в Петрозаводск сейчас.

- Это здесь. В доме, в одном посёлке.

- Нет, - снова мотнул головой Слава. – Они видели тебя со мной, узнают, где твой дом и...

- Никто не знает, что у меня тут дом, - раздраженно ответила Катя и резко выдохнула. – Слав, дом пустой, там много лет никто не жил. Про него знают только три человека на свете: мои родители и я. Мой отец в Иркутске, не приезжал лет семь, мама в Италии с мужем живет уже четыре года, а сама я никогда и никому о доме не рассказывала. Даже бабушкам. Ну разве не идеальное место спрятаться?

Вообще-то... да. Слава подозрительно прищурился, оценивая, насколько можно доверять словам Кати. Правда ли она об этом ничего и никому не говорила? Но ему было некуда идти, а Катя последнее время не казалась ему поверхностной дурочкой. И смотрела она так... как наверняка смотрел на неё он, пока ждал, когда она сядет в автобус. «Живо встал и пошёл за мной», - прочитал Слава в её взгляде и, вздохнув, кивнул.

- Только мы возьмём собаку, - Слава погладил большим пальцем лоб щенка.

- Ты сам будешь её мыть.

- Да ладно тебе, Елисеева, демонов ты не боишься, а блох испугалась?

Катя закатила глаза, а Слава снова усмехнулся. Встал, кинул прощальный взгляд на Солнечную улицу, в конце которой находилась больница, и попросил Антона дождаться его. Он вернётся. Обязательно придёт и будет сидеть у палаты, ждать. Если стрела его не убила, если у Антона осталось время на операцию, если Слава смог дотащить его до больницы, то, может, жизнь будет милосердна и оставит его в живых?

«Пожалуйста», - едва шевельнув губами, попросил Слава. Сильнее прижал к груди щенка и пошёл за Катей.

Катя заставила Славу снять его куртку и снова надеть ту, что отдал. Дождь прекратился, но было всё равно холодно, и Слава сначала отказался, но Катя настояла: вся его футболка была в крови, в такой могли не пустить в автобус. Катя сходила в магазин, быстро оттуда вернулась с небольшим пакетом, и они вместе, сев на автобус, поехали загород. Автобус остановился на остановке около лесной дороги, и Слава понял: плохая идея прятаться в лесу. Но когда они прошли небольшой перелесок, вышли к богатому коттеджному посёлку. Дома тут стояли высокие, за прочными обитыми железными листами заборами. Настоящие замки, в несколько этажей, с кадками цветов на широких балконах, большими участками, около озера и видом на лес.

Слава натянул капюшон куртки пониже. Редкие прохожие, что встречались на пути, подозрительно косились на Славу, да и Катя была не в лучшем виде. Тем не менее охрана у посёлка пропустила, Катя и Слава спокойно прошли на территорию, обогнули пару больших домов, подошли опасно близко к лесу, как Катя скинула рюкзак с плеча и, достав ключи, подошла к витому железному забору.

Вокруг забора так разрослись бурьян и полынь, что Катя не могла открыть дверь. Слава отодвинул Катю в сторону и открыл калитку сам. Она врезалась в стебли сорняков, продрала железным краем и открылась. К дому от калитки вела дорожка. Когда-то она была выложена красивой плиткой, но сейчас сквозь её швы проросла трава, вздыбила кирпичики кладки и пустила лозу к крыльцу.

- Вау, - Слава даже присвистнул, увидев дом. – Вот так живут скромные Петрозавдские модницы. У тебя тут целый замок, а ты просилась на дачу к Титову?

- Сказал парень, который живёт в огромном коттедже, - не осталась в долгу Катя.

Крыльцо было широким и низким, убегало в стороны. Навес поддерживали колоны из темно-синего кирпича. Он состоял из нескольких построек, мастерски сплетенных в одно здание под одной крышей из серой черепицы. Квадратные окна, высокие стены, выложенные деревом веранды со стеклянными дверьми, трубы из красного кирпича и железные шапочки сверху - этот дом показался славе декорацией из кино про английских аристократов.

- Мрачное поместье в графстве Девоншир, - оценил Слава. – И собака теперь есть.

- Лорд Баскервиль жил в замке, а у нас с тобой скромный...

- Особняк, - хмыкнул Слава. – Дай помогу.

Он отнял у Кати ключи, которые она не могла вставить в скважину замёрзшими руками. Открыл дверь и, пропустив Катю вперёд, вошел сам. Внутри оказалось светло и просторно. Половина первого этажа была без дверей, огромный, выложенный паркетом зал убегал в стороны и вглубь дома, слева арочный проём вёл к столовой: с большим столом из тёмного дерева, обитыми синей тканью стульями и строгими сервантами, расставленными вдоль стен. Справа была большая гостиная, где стоял камин и огромный диван с двумя креслами и журнальным столиком. Слава прошёл вглубь дома прямо, вышел в огромный холл, одна стена которого была стеклянной и пряталась за прозрачными занавесками – это был выход на огромную деревянную террасу, ведущую во двор к большому пруду. На террасе стояли плетеные стулья и стол.

- Ну как, - подошла Катя и огляделась. – Сойдёт как временное пристанище?

Слава посмотрел в потолок. Тот был высоким, с него спускалась простая, но интересная люстра: медная, отлитая из вензелей в виде сказочных цветов.

- Мне могло так повезти? – опустил Слава взгляд на Катю.

Она хмыкнула и подмигнула:

- Программа защиты свидетелей. Два душа на втором этаже. Вещи какие-нибудь тебе найду из папиных и оставлю на диване в прихожей. Весь дом в твоём распоряжении, только на третий этаж, пожалуйста, не заходи.

- Что там? Отрезанные косы убиенных невест?

- Если кто из нас и Синяя Борода, - Катя пожала плечами, - то это ты.

Слава усмехнулся: ему нравилась перебрасываться с Катей книжными подколами. Он было осёк себя: нашёл время для развлечений... Но вдруг взял и плюнул на свой снобский потолок и разрешил немного расслабиться. Даже если он и вправду ведёт себя глупо и странно – пусть. Ему можно, он выжил.

Не обойдя толком первый этаж, Слава нашел деревянную лестницу и пошёл на второй. Тут пространства было как будто поменьше, потому что везде были двери и стены. Видимо, на первом этаже намеревались устраивать балы, а на втором – селить гостей. Душ оказался огромной ванной комнатой, выложенной бело-перламутровой плиткой. С джакузи и душевой кабиной, только баночек на полочках не хватало, иначе Слава бы подумал, что Катя привела его в отель. Пришлось мыться куском хозяйственного мыла, которое Слава нашёл в полке над раковиной.

Грязь и кровь он смывал себя три раза. Вымывал из волос, оттирал запёкшуюся кровь с кожи. Дёрнул плечом и рана снова закровоточила. Кровь хлынула на руку и не останавливалась. Слава обмотал торс полотенцем, вышел и нашёл одежду на первом этаже. Мужские старые джинсы и большую клетчатую рубашку. Джинсы надел, а рубашку побоялся испачкать.

- Кать, у тебя аптечка есть?

Катя спустилась со второго этажа. Зашла на кухню, вздрогнула, увидев льющуюся сквозь пальцы Славы кровь, и быстро куда-то убежала. Через пару минут вернулась с ящиком лекарств. Отыскала там перекись, поставила на стол и вытащила из ящика бинт.

- Я могу сам.

- Знаю, но сейчас я хочу отомстить тебе за то, что ты заставил меня пешком идти обратно несколько километров.

- Ты сама... С-с-с!

Катя улыбнулась, и Слава недовольно на неё покосился. Она явно злорадствовала, когда он кривился от щиплющей перекиси. Мелко, но справедливо: заслужил. Когда Катя перебинтовала ему руку, поставила на плиту кастрюлю, подожгла конфорки, и сказала Славе следить за водой. Вытащила из пакета сосиски, к которым тут же протянула нос собака. Катя осторожно отпихнула её ногой в сторону, положила сосиски размораживаться и ушла в душ.

Слава тем временем осмотрелся. Вышел во двор и проверил пороговые чары – особенные руны, которые появлялись на каждом пороге, как только дом обретал хозяина. Пороговая магия была одним из первых видов колдовства, появилась тогда же, когда и домовые, или ещё раньше. Пороги были самыми древними оберегами от нечистой силы. Нечистая не могла шагнуть за порог без приглашения, и за Катин порог, как увидел Слава, ещё почти никого не приглашали. Но всё-таки был один «чужой», как окрестил его порог. Обычные люди этого не видели, но сальвары знали, как правильно смотреть на пороги: на Катином было две домашних руны – руны хозяев, и одна чужая – всё-таки когда-то сюда кого-то приглашали. Слава встал и, сняв с руки один из оберегов, положил его под порог – хотя бы будет предупреждён.

Устанавливать сальварскую защиту дому у него не было сил. Он боялся пока что призывать магию, потому что не был уверен, что она успокоилась до конца и снова не накинется на него, когда призовёт. По-хорошему, нужно было сходить к врачу и проверится, но за неимением лучшего Слава решил просто поспать.

Сосиски он закинул в кипящую воду, но не нашёл соль. Достал тарелки, положил себе, Кате и одну на пол – для подружки. Она тут же подскочила и жадно вгрызлась в сосиску, утаскивая куда-то в угол. Наверняка боялась, что отнимут.

- Ну что, сварились?

Катя вышла в точно такой же клетчатой рубашке, только другого цвета, в огромных спортивных штанах, завязки которых утянула так, что обмотала один раз вокруг талии.

- Ты похожа на домовёнка, - сказал Слава, кивая ей на стол.

- До того, как его помыли? Кстати, о домовятах. Где чудовище?

- Она симпатичная, - не согласился Слава. – Наверняка породистая.

- Ты подобрал дворнягу, - хмыкнула Катя и поставила чайник. – Но мы в ответе за тех, кого приручили.

- Главное, чтобы она не нагадила на твой паркет, - вздохнул Слава. – Приятного аппетита.

- Мгм, - фыркнула Катя и промокнула полотенцем волосы. – Доедай и пойдём её мыть.

Накинулись на еду оба, хотя завтракали еще в Сортавале. Славу потрепала собственная магия, а Катя, хоть и казалась худой, ела много. Может, от страху столько хотелось? Вроде бы маленькая такая, вон, штаны даже на шнурках не держатся, а пять сосисок съела только так, ещё и хлебом заедала. Пока они ели, молчали, и Слава чувствовал, что напряжение снова повисает между ними в воздухе. Настала пора неудобных вопросов: где ты был и что случилось? Она имела право спрашивать и требовать хотя бы каплю откровенности за всё, что для него сделала.

- Расслабься, - вдруг улыбнулась Катя и покачала головой, опуская пакетик в кипяток в своей кружке. – Не буду я тебя ни о чём спрашивать.

Когда его мысли стали написаны на лице? Катя понятливо улыбнулась и подвинула славе коробку с чаем.

- Я дам тебе время отоспаться, прийти в себя...

Слава взял пакетик, и Катя резко схватила его руку.

- А потом запру в комнате и буду пытать!

Её глаза хитро блеснули, она прикусила губу и коварно улыбнулась. Тут же рассмеялась, отпустила руку Славы и откинулась на спинку. Шмыгнула носом, взбила чуть подсохшие волосы, довольно зажмурилась и, раскинув руки в стороны, зевнула.

- Иди спи, я тебя теперь буду караулить. Что там делать, если на нас кто-нибудь нападёт? Хотя забей, сама разберусь. У меня тут где-то даже ружьё есть.

- Я теперь не засну, - мрачно отозвался Слава.

А Катя снова рассмеялась. Этот смех был слишком звонкий, но приятный. Слава спрятал улыбку за бортиками кружки, но себе врать не получалось: он был рад её видеть. Конечно, подвернись возможность, снова бы отправил её от себя подальше, но пока что чувствовал, что она в безопасности, да и он сам хотя бы на несколько часов может расслабиться. Пороговые чары в порядке, он сытый, чистый и живой. Оставалось дотянуть до утра и пойти в дом к Рязанову.

- Ну а теперь настала пора мыть Чудовище,  - объявила Катя и встала из-за стола, решительно хлопнув руками по коленям.

Слава нашёл щенка на первом этаже под диваном. Он всё еще грыз сосиску, прижимая к полу передними лапами. Увидев Славу, обрадовался, встал, но ударился головой о диван и тут же смешно плюхнулся на пол. Слава вздохнул и вытащил щенка из-под дивана. Пока нёс к ванной, проверил, это и вправду оказалась девочка. Пусть она была грязная, но глаза красивые – тёмные, как ягоды можжевельника, умные. Хотя, возможно, глаза всех щенков кажутся умными. А потом, что выросло, то выросло...

- Ну давай её сюда.

Катя немного налила воды в огромную ванну, но щенок завизжал, как только Слава поставил его в воду. Выпрыгнул, сиганул прочь, добежал до зарытой двери и остановился, жалобно начал скрести лапой дверь.

- У неё лапа болит? – Катя нахмурилась и встала. Подошла к двери и аккуратно присела на корточки перед щенком. Слава подошёл следом.

Щенок ластился к его рукам и поскуливал. Он знал, что его никто не поймёт, хотел просто поплакать. Надо было отвести его к ветеринару – как только Слава выберется отсюда, сразу отвезёт.

- Ей больно мыться, - как-то поняла Катя. – Будешь держать её на руках, а я душем мыть, чтобы мыло на лапу не попало.

Слава поднял щенка и понёс обратно к джакузи. Держал под мышки на вытянутых руках, пока Катя натирала мылом худое пузико, мордочку, лапки, обступая раненное место.  Откуда-то Катя достала перчатки и шампунь от блох – видимо, купила в магазине, пока Слава ждал её на улице. Чудовище вымыли два раза, Катя пожертвовала для неё махровое полотенце с условием, что Слава подержит на руках её, пока Катя будет обрабатывать рану.

Это было нечто. Слава посадил щенка себе на колени, передние лапы вытянул вперед и держал в руках. Щенок, уже чистый, но ещё мокрый, дрожал и пытался вырваться, даже кусался, но Слава, переложив тонкие лапы в одну ладонь, другой зажал пасть. Катя сидела перед Славой на полу и боялась даже прикоснуться к ране.

- Сначала обработаем мирамистином, удалим грязь, потом перекисью, – по пятому кругу продолжала она, но вздрагивала каждый раз, когда щенок начинал скулить и пытался отползти от ватного тампона.

В конце концов, Слава устал от перепуганного взгляда Кати и жалобного скулежа своей новой подружки. Отдал щенка Кате, показал, как держать, сам взял и, подцепив одну переднюю лапу, отстриг шерсть, облил мирамистином и стал вытаскивать впившиеся иголки и мелкие крупинки грязи с песком. Щенок дергался, Катя дрожала, будто это из неё иголки достают, а Слава вздыхал и качал головой – женщины...

Когда лапу вычистили и промыли, Слава крепко её обхватил и облил перекисью. Да, было больновато, но зато кровь должна была остановиться.

- Повезло, что рана свежая, а не воспаление от старой, - встал Слава, как обмотал щенку лапу. – Да выдыхай ты, Елисеева, все живы. Иди сюда, мелочь.

Щенок подогнул обмотанную лапу и поковылял к Славе. С удовольствием залез ему на руки и устало опустил морду на ключицы.

- Это чудовище вырастет здоровенным, и ты надорвёшь спину его таскать, - предупредила Катя.

- Не думаю, что вырастет тяжелее тебя. А пока я тебя таскал, спину не надорвал.

Катя возмущенно глянула на него, Слава рассмеялся.

- Шутник. Пойдём уложу тебя спать.

Катя вышла и, толкнув первую попавшуюся дверь, вошла в комнату и объявила её спальней Славы. Но кровать была не застелена, только прикрыт пыльным покрывалом голый матрас и новые подушки, еще в полиэтиленовых пакетах. Бельё Катя достала из шкафа – новое, в упаковке. Они его кое-как постелили, и Катя ушла вниз, чтобы дать Славе отдохнуть.

Слава положил щенка в ноги и лёг сам. Прогнулся матрас, захрустело чистое белье, чужая рубашка в клетку пахла стиральным порошком, а сам Слава – мылом. Когда он накрыл ноги покрывалом, чуть не застонал от удовольствия. Вытянул шею, подбил под голову подушку, заломил руки и шумно выдохнул. Попытался заснуть, но мешал свет из окна.

Слава встал, Чудовище беспокойно дёрнулось. Кажется, к ней прицеплялась эта кличка. Чудовищем бы такую красавицу никто не назвал. Она была преимущественно рыжей, длинношёрстной, с белыми, черными и серыми пятнами по всей шкуре. На одно её ухо с морды заползало серое пятно. Слава погладил её, успокаивая, и когда она снова сонно опустила морду на лапы, встал и подошёл к окну. Схватился за тёмные тяжелые шторы, но остановился, посмотрев в окно.

Вдоль забора, убегающего к пруду, был посажены можжевельник. Его было так много, что редкие сосны казались случайными гостями в его доме. Слава открыл окно и понюхал воздух, тот вкусно пах еловым сладким запахом и холодом. Можжевельник был особенным деревом, очень... самостоятельным. Он возник до того, как появились ведьмы и нечисть, он был гордый и склонный не доверять женщинам – он почти не слушался ведьм. Сильный и строгий, он не горел от сальварского света, его ягоды были живой водой для ведьм, он помогал им по доброй воле, но не служил.

Там, за забором, начиналась тайга, но ни сальварский свет, ни чёрная магия бы не перелезли через забор. Можжевельник охранял двор, и Слава не знал, откуда у Кати этот дом, но это и вправду было самое безопасное место. Конечно, сальварам тут было сложно колдовать, они обычно можжевельники у себя во дворах не сажали, но, чтобы спрятаться, чтобы защититься от нечистой или от предателей в барстве – это было просто необходимо.

Слава снова вспомнил свою горящую резиденцию, и сон как рукой сняло. Он упал в кресло рядом с окном, глянул на щенка в кровати и отвернулся. Теперь, когда опасность немного отступила, воспоминания, как голодные змеи, накинулись на его голову. Антон, коньяк и кровь на животе. Свисающая с каталки безжизненная рука. Булькающие звуки его голоса – мокрые от крови и боли. Этот спортзал, эта папка, этот отчёт. Янисъярви, тайга, двадцатое марта двадцатого года.

Папа бы такого не допустил. Он бы не ушёл с бала сальваров, не доказав свою правоту. Он умел стоять за свои слова до конца, он бы взглянул в глаза Павлу Пожарскому – смело и прямо, а не как Слава: поскорей бы отвернуться. Если бы папа был жив, он бы вверх дном всю Ладогу перевернул, он бы плюнул на других, он бы...

Его больше не было. Он остался в голове Славы, а его облик – на могильном камне в Петрозаводске. Славе не у кого было спрашивать совета, всё, что он делал последние четыре года – только рассказывал что-то его могиле. Упиваясь тишиной и надеждой, что папа его слышит. Единственное, что ему оставалось – это скрипеть зубами на кладбище. И это было так беспощадно больно, что Слава и сам хотел напиться. Наверное, ему бы хватило рюмки, ведь он даже шампанское не пил.

- Ну и чего ты не спишь? – Катя появилась в дверях бесшумно.

Слава начинал привыкать к этому бескомпромиссному вторжению в его личное пространство. Катя принесла две бутылки колы. Одну протянула Славе, но он помотал головой:

- Спасибо, я не пью газировку.

Катя удивлённо посмотрел на бутылку.

- Вообще никакую?

- Вообще никакую.

- Тоскливая у тебя жизнь, Гордеев, - хмыкнула Катя и забралась на кровать с ногами.

Слава глянул на её ступни и убедился, что они в тёплых носках, а не голые. Не хватало только заболеть, полы тут были холодные.

- Ты думаешь о том, что случилось? – попыталась догадаться Катя.

Слава привык не отвечать на вопросы, на которые не хотел. Он отвернулся к окну, чувствуя, как адреналин выветривается из крови, возвращая привычную мрачность миру. Слава погружался в свою темноту, она была привычной и родной. Он умел в ней жить, смотреть из неё, она помогала ему плевать на всех, с кем он не хотел разговаривать. А он вообще редко с кем это делал. В этой темноте было много хладнокровия, здравого смысла и рассудка. Там было мало эмоций, человеческого отношения и слабостей. Слава умел справляться со своими мыслями один, он вообще всё умел делать один – его научил Антон, когда папы не стало. Как будто знал, что рано или поздно придётся подставить собственное брюхо, загораживая Славу.

- Это был друг моего отца, - зачем-то сказал Слава и удобнее сел в кресле. – Моего отца убила чёрная магия. И друга моего отца тоже... чуть не убила чёрная магия. И меня она когда-нибудь убьёт.

- Не говори так.

- Но это так, Кать, - хмыкнул Слава и повернулся. – Расслабься, я готов к этому и философски отношусь. Смерть шамана практически неминуема. Мы воюем с опасным тёмным миром. Томан, конечно, великая дрянь, но это не первая и не последняя злодейка. Не она, так всегда будет кто-нибудь другой.

Катя опустила глаза на покрывало и сложила ноги по-турецки. Тоже глянула в окно, и первые закатные лучи стрельнули ей в глаза. Глаза у Кати были светло-голубыми, чуть покрасневшими от слёз. А кожа светлая, как будто немного прозрачная, вокруг глаз были слабо видны тонкие вены. Солнце выхватило её светлое лицо, поцеловало и пробежалось бликом по тёмным вьющимся волосам. Их было много. Длинные, они укрывали её плечи, утопающие в огромной рубахе. Катя и вправду казалась домовёнком: с гривой непослушных волос, в большой одежде со свисающими с запястий рукавами и огромными глазами на бледном лице.

Ей, наверное, было непривычно такое слышать. Им семнадцать, впереди выпускной и ЕГЭ и не от каждого одноклассника услышишь: «Успокойся, я в курсе, что меня когда-нибудь обязательно убьют». Слава прикусил язык и отвернулся.

- Если бы мой отец был жив, он бы сказал, что нам делать. Но сам я пока не знаю, - снова непонятно почему признался. – И меня жутко это бесит, Кать, что я втягиваю тебя во всё это, хотя не должен. Я чувствую себя дорогой вазой, с которой носятся дорогие мне люди. Не знают куда поставить, пока еще не придумали, что со мной делать, но только бы не разбить. Это я их должен защищать, а не наоборот. Цель моей жизни, чтобы девчонки вроде тебя никогда ни о чём таком не узнали, чтобы кроме змей и медведей в лесу больше нечего было бояться. Мой отец это умел. Он знал, как защищать людей, сохраняя свою тайну. Он понимал, кому можно доверять, кому нет, всегда мог сказать, что делать. У него не было безвыходных ситуаций, он бы никогда не оставил девчонку-человека одну ночью на проклятой шхере, просто уговаривая себя, что тут полно защиты от небуллы, значит ничего не должно случиться!

Слава стукнул рукой по ручке кресла, Катя вздрогнула. Слава быстро глянул на неё и снова посмотрел в окно. Главное не сболтнуть лишнего.

-  А Саша...

- Алекс мне не родной брат. И он не шаман, - тут же отсёк Слава. – Никто из моей семьи в этом не замешан. И не спрашивай у Алекса ничего, ладно?

- Да.

Слава кивнул.

Какое-то время они сидели в тишине. Закат всё ниже опускался за горизонт, пока солнце вовсе не спряталось. Снова наступала ночь. Катя смотрела на пол и водила глазами по узору ковра от шкафа до кровати. Слава видел в окне её отражение. Не по-мужски вываливать это на девчонку, он и так её достаточно подставил.

- Пойдём со мной, - вдруг сказала она и слезла с кровати. Подошла к Славе и взяла его за руку. – Я тебе... Хочу кое-что тебе показать.

Слава нахмурился, вставая. Обычно он такое слышал перед тем, как девушки тянули его в душ, где раздевались. Он хотел пошутить, но Катя опередила:

- Парни думают только сексе? – закатила она глаза.

- Ты говоришь полунамёками, не заставляй меня додумывать.

- Я так поняла, что Томан пьет только девственную кровь?

- Мгм, - Слава хмыкнул, складывая руки на груди. Катя встала в такую же позу и нагло ему улыбнулась.

- Ну тогда, если переспим, ты меня как бы... обезопасишь?

- По краю ходишь, Елисеева. Я тебе не рыцарь, чтобы благородно отказаться.

- Пошли, Айвенго, - тихо рассмеялась она. – Подвиги откладываются до завтра.

Катя вышла из комнаты, и Слава, проверив сопящего щенка, вышел за ней. Они поднялись на третий этаж – тот самый, куда нельзя было заходить. Тут было меньше комнат и чуть скошены потолки – наверняка за дверьми были сказочные мансарды, забросанные подушками и уставленные книжными шкафами. Романтично, как на картинке из интернета, но Катя открыла одну дверь, приглашая в комнату, и Слава увидел другой интерьер.

Это была детская. Под скошенным потолком сквозь круглое огромное окно лился последний вечерний свет. У дальнего угла стояла маленькая кроватка с заборчиком – как для совсем маленьких детей, над ней висела карусель из игрушек. Чуть поодаль у окна стояла корзина, полная мягких игрушек, валялись ходунки, пылились большие куклы, деревянная лошадка, огромный комод, на ящиках которого были приклеены стикеры с надписями: «Одежда», «Смеси», «Пелёнки и памперсы». Тут стояла большая коляска в углу, лежали на комоде сложенные детские одеяла. Стены были нежного персикового цвета, такие светлые, что в темноте казались белыми, на них были нарисованы смешные животные.

В потолке торчали едва заметные белые крючки, в углу валялись ватные облака, которые когда-то, наверное, висели под потолком. Сейчас вместо них на лесках болтались складные зеркальца. Их было штук двадцать и все сувенирные, из разных стран и городов. Мадрид, Барселона, Париж, Рим, Лондон, Нью-Йорк.

- В них заточены души?

Катя рассмеялась и зашла в комнату.

- Мама присылает из командировок. Я коллекционирую.

- Выглядит жутковато, - Слава прошёлся мимо свисающих зеркал.

- А так?

Катя открыла занавески и сквозь огромное круглое окно в комнату пролился лунный свет. Он отразился от стёкол зеркал, серебром заскакал по комнате, стрельнул вправо, влево, перепрыгнул на стены. Катя качнула пару зеркалец, и свет взбесился снова, стрельнул Славе в глаз. Всё засверкало, и Слава вдруг вспомнил: «– Что Катя любит? – Всё, что искрит, пестрит и сияет». Усмехнулся, глядя на белые фонари зеркал и сел на пол, куда были сброшены некоторые одеяла. Пусть свет за последний день только выводил из себя, но это было интересно придумано. Слава сел и вытянул ноги, Катя забралась на подоконник напротив.

- Детская? – Слава еще раз осмотрелся. – Решила наглядно показать последствия возможных подвигов?

Катя фыркнула и покачала головой.

- Это моя комната.

- Что ж, я позавидовал. Дальше?

- До того, как помылся, ты мне нравился больше, - вредно улыбнулась Катя. – Тебе надо почаще рисковать собственной жизнью.

- Я много стихотворений знаю.

- Тренируешь память, чтобы заговоры от ведьм запоминать?

Это было хорошо, Слава хмыкнул и уважительно кивнул. Ладно, один-ноль, он послушает её.

Катя крутила в руках банку колы и кусала губы. Она собиралась с силами, и Слава почувствовал, что сейчас ему расскажут что-то личное, что он, наверное, не хочет знать. С ним поделятся очередным секретом, а он в ответ – ничем. «Елисеева добрая», - как-то сказал Титов, тогда это прозвучало как синоним к слову «доверчивая». Сейчас Катя хотела пожалеть Славу, потому что была доброй в привычном смысле этого слова, и Слава было собрался её остановить, но Катя его опередила.

– Мои родители познакомились в баре. Папу тогда бросила девушка, ушла к другому. А маму не взяли на работу, кажется. Ей было восемнадцать, папе двадцать четыре. Он увидел симпатичную девчонку, угостил, мама была не против. Напились, переспали и утром разошлись. – Катя пожала плечами и тепло улыбнулась, как будто эта история и вправду звучала романтично. Слава ждал какого-нибудь хэппи-энда, к которому вела Катя, но она снова его удивляла: - У папы закончились сборы, и он уехал в Иркутск, мама даже не помнила, как его зовут, да и не узнала бы никогда. Ну, если бы у неё в животе не поселилась я.

Катя сползла с подоконника и тоже села на пол, положив локти на согнутые колени.

- Конечно, о папе никто не знал, пока он не приехал на хоккейные сборы в Петрозаводск через год. Маму встретил случайно в магазине, она была с коляской. Дальше мне не рассказывали, но как-то он узнал, что я его дочь.

Слава сидел по другую сторону комнаты, их разделяло пространство детской и пара брошенных на пол игрушек. Катя подняла взгляд и посмотрела на Славу, потом встала и подошла к нему, чтобы сесть рядом на одеяла.

- Папа влюбился в меня сразу и решил во что бы то ни стало растить меня, жить со мной, быть папой. Этот дом он построил для мамы. Хотел подарить вместе с кольцом. Он привёл её сюда, подарил ей особняк с прудом и гектаром земли, с красивыми люстрами и паркетом. Он старался сделать сказку, чтобы она точно согласилась. Он показал ей, где они будут жить, где буду жить я. Вот тут, - Катя снова тепло улыбнулась комнате. – А мама сказала: «Извини, завтра улетаю в Париж».

Она не плакала и даже рассказывала это не то чтобы грустно. Просто констатировала, даже усмехалась иногда, как будто пересказывает комедию, а не собственную жизнь.

- Брак – это серьёзно. Это обязательства, он приковывает к семье, а мама очень талантливая журналистка. Она раскрутила несколько модных журналов в Париже, её с руками отрывали в Милане, какое-то Нью-Йоркское издательство предлагало бешеные деньги два года назад. Она была молодой, талантливой и пробивной. И я не могу на неё обижаться, Слав, потому что она воспитала меня и вырастила, она не бросала меня, она была только за моё общение с отцом. И я очень долго не понимала, почему все так удивляются, когда я говорю, что мой папа со мной не живёт. Он же любит меня, он катает меня на аттракционах, он приезжает и кормит меня мороженым, он каждый вечер звонит мне и спрашивает, как дела. Так почему баба Люся ругается с мамой, что у меня нет отца – вот же он, опять приехал с подарками.

Слава не понимал, к чему она клонит. Он мог ее послушать, но поддержать... Если бы её обижала история собственного рождения, то не делилась бы, но Катя рассказала так, словно её вообще не задевает, что она не была запланирована. Тогда чего она хочет? У Славиных родителей всё было хорошо: любовь с первого взгляда и до... гроба.

- Детям всегда кажется, что их любят как-то не так. Им постоянно хочется либо больше, либо меньше. Им кажется, что любить их правильно – это так, как они считают нужным, но... - Катя помотала головой, - ребёнок – не предпосылка брака. Зачем выходить замуж за человека, которого не любишь и который не любит тебя? Мама была достаточно смелой, чтобы сказать папе: «Что ты, я вообще не против, чтобы ты воспитывал её тоже». И пока мама была в Петрозаводске, меня воспитывала она, а на время её командировок, я оставалась с папой. Когда они оба были заняты – с бабушками.

Катя отставила банку с колой и встала. Засунула руки в карманы штанов, покрутилась, глядя в потолок, осмотрела зеркальца, которые вертелись на лесках и, вздохнув, сказала.

- Эта комната – моя жизнь, которой не случилось.

Слава осмотрел детскую мебель, ничего не понял и вопросительно посмотрел на Катю.

- Я могла бы тут жить. Эта жизнь: в доме мечты, в комнате-сказке могла бы быть. Но её нет, Слав.

Катя пожала плечами и тоскливо улыбнулась Славе.

- Не во всём, что происходит, есть наша вина. Но за всё мы несём ответственность. Иногда мечты рушатся, нормальная жизнь прекращается, а близкие умирают. И нельзя утонуть в этом «если бы». Она задушит тебя и съест – та жизнь, которой не случилось. Жизнь, которую ты ждал, хотел, представлял. Её нет, Слав, и ты не виноват, но за своё будущее всё равно в ответе только ты.

Ах вот оно что... Лирическое отступление завершилось пошлой моралью: ты сам выбираешь свой путь. Вся эта история про рыцаря-жениха и капризную невесту-принцессу вела к тому, что не все сказки кончаются хорошо. Возьми перо и напиши свою, если тебе что-то не нравится.

Мило, что ж, очень мило, сравнить неудавшийся брак и смерть его отца. Она не живёт в доме мечты, а Слава ходит на кладбище каждую неделю. Слава смотрел на неё и чувствовал, как сжимаются кулаки – не на самом деле, а где-то внутри, стягивая за собой нервы, распрямляя их сети, превращая в напряженные струны. Катя села рядом и накрыла руку Славы своей, улыбнулась ему - хотела поддержать?

- Мне очень его жаль, но ты не должен... Не должен тонуть в этом «если бы». Да, если бы он был, он бы тебе помог, он бы, конечно, сказал, что нам делать. Ты любишь его, и я, конечно, даже представить не могу, как тебе больно. Но ты должен...

- А больше я тебе ничего не должен?

Его слова упали льдинами в темноте комнаты. Катя нахмурилась, дрогнули её идеальные тонкие брови, чуть сузились глаза. Слава смотрел на неё зло, и не стеснялся, он затыкал её взглядом.

- Слав...

- Что, Кать? – хмыкнул он и прищурился. – Я, наверное, должен поблагодарить тебя за то, что ты пытаешься меня поддержать. Сказать, как мне надо жить. Отпустить тех, кого уже не вернёшь, очнуться и улыбнуться жизни, которую мне-то судьба оставила. Спасибо, что открыла глаза, каким идиотом я был, раз не ценил того, что имею.

- Гордеев...

Он встал, огляделся, и злая улыбка сама змеёй скользнула на его губы.

- Сходи на кладбище, Кать. Увидишь мою жизнь, которой не случилось.

Он бросил это и пошёл к двери, но Катя вдруг дёрнула его за руку. Так резко и с такой силой, что он даже повернулся. Может, потому что не всё ей еще сказал и не собирался держать себя в руках. И развернулся-то он сам, навис над ней, глянул сверху и пригвоздил взглядом к земле.

- Ты ничего обо мне не знаешь, поняла? – прошипел он, натурально сжимая кулаки. – Трать своё милосердие на бездомных и нуждающихся, а меня жалеть не надо. Ты понятия не имеешь, как это, потерять самого близкого тебе человека. Родного человека. И дай Закат тебя никогда этого не узнать.

- Да мне не тебя жалко, а твою семью, - вдруг ответила Катя и так же зло усмехнулась. – Ты себя со стороны видел, Гордеев? Да вечная мерзлота живее тебя. Ходишь днями, уткнувшись свой телефон, никого не видишь, никого не слышишь. Ты с мамой родной часто разговариваешь? А ведь она у тебя есть, Слав, она тебя любит, она за тебя переживает, а ты сидишь такой и говоришь: «Расслабься, Кать, я знаю, что меня рано или поздно убьют». Ты не мне это скажи, а маме.

Это произошло само собой. Мгновение, и Слава прижал Катю к стене, больно схватив за плечо. Задел одно зеркало, леска оборвалась, и зеркало разбилось. Катя зашипела, пытаясь скинуть его руку, но потом рассмеялась:

- Злишься, да? А на что, Слава? На то, что ты решил, что тебе на роду написано сдохнуть и напрочь забыл обо всех своих родных? Оправдываешь себя этой идиотской миссией спасти человечество. Только человечеству на тебя наплевать, а твоя мама переживёт ещё и твою смерть? Ну, давай, можешь мне врезать, только скажи мне, глядя в глаза: ты уверен, что твой старший брат не сойдёт с ума, когда его попросят кинуть горсть земли ещё и на твой гроб?

Идиотка. Слава резко её отпустил и вышел, иначе бы правда ударил. Но Елисеевой, видимо, не хватило адреналина. Она вышла за Славой и продолжила.

- Ты думаешь, никто не понимает, что с тобой случилось. Был весёлый парень Слава Гордеев, хулиганил и клал учителям кнопки на стул, читал стихи на школьных праздниках и стёкла мячами разбивал. А потом пришёл его мёртвый клон, сел на заднюю парту и посмотрел на всех так, чтобы никто вопросов не задавал. А все знали, что у него горе. Все хотели пожалеть, только побоялись. Ну! – Катя сбежала вперёд по лестнице и преградила Славе путь. – У тебя же есть друзья, Слав. Титов тебе сказал, что ты стал живым трупом? Может, тебе сказал об этом твой друг... как его... Лёша? Или Аня. Та девчонка, которую ты глазами на вечеринке съел. Любил её да? Любил, пока разрешал себе, а потом запретил, ведь стало понятно: тебя обязательно когда-нибудь убьют!

Слава молча пихнул Катю в сторону, она упала, кажется, ударилась, но быстро поднялась и продолжила:

- И все просто промолчали, а я не буду молчать, Слава. Потому что мне пофиг: перестанешь ты со мной разговаривать или нет – всё равно. Я спасла тебе жизнь. Два раза! Можешь меня послушать, правда? Ты выточил из себя ледяную глыбу. У тебя нет друзей, ведь ты никого близко к себе не подпускаешь. Ты потерял свою детскую любовь: наверняка эта Аня пыталась тебя спасти, а ты пихнул её в сторону и ушёл. Ты умер, Слав, а права на это не имел. Ты взял и струсил. Струсил, что хоть кому-то из твоих близких будет так же больно, когда тебя убьют, как было тебе, когда умер твой отец.

Слава чувствовал, как злость подогревает огонь в глазах. Никакой можжевельник не спасёт её дом, если она скажет ещё хоть слово!

- Да ты просто трус, Гордеев! – вдруг крикнула Катя, когда Слава хотел хлопнуть дверью и запереться в комнате. – Ты трус. И это жалко, слышишь меня, жалко и недостойно памяти твоего потрясающего отца.

Он развернулся. Прожёг её взглядом, убил бы, если б мог, но только выдавил:

- Ты не знала моего отца.

Катя спустилась ниже, пожимая плечами.

- Он дарил мне конфеты, когда ждал тебя у школы, а меня забывали забрать. И да, я не знала твоего отца, но он подавал твоей маме руки, когда она выходила из машины, и всегда сам забирал тебя из школы. Он наверняка был хорошим отцом и мужем, а в чём ты хороший, Слав? Мастерски поддерживаешь своё одиночество? Плюёшь на чувства дорогих тебе людей, оправдывая себя тем, что так их спасаешь? Ну, кому ты еще покупаешь один билет, от себя подальше?

«Янисъярви, тайга, 20.03.2020».

-... я видела, как ты изменился. Теперь мне понятно, что с тобой стало. Только вот твои шаманские дела – это не оправдание для смерти. Ты не имеешь на это право, Слав, потому что у тебя есть мама.

«Внутри осколок льда...»

- ...ты думаешь только тебе плохо, да? Но ты не одинок в своём горе, Гордеев. Он не только тебе был отцом.

«Такой же упёртый, как отец...»

- И ты просто конченый эгоист, раз выточил из себя льдину просто потому, что испугался. – Катя подходила к нему и тёрла плечо. Остановилась около двери, обрывая последние ниточки терпения Славы. Посмотрела ему в глаза и сказала: - Это тебе так удобнее. Отречься от мира, в котором недолго осталось жить. С тобой не носятся, как с вазой, тебе просто пытаются помочь. Потому что близкие люди помогают даже тем, кто плевать хотел на их любовь.

Слава сжимал дверь и слышал, как она хрустела. Он смотрел на Катю ровно, но спокойствие не приходило. Раньше он умел быть глухим к чужим словам, не обращать внимания и прекращать слушать, но сейчас он слышал каждое слово. В чём дело? В том, что она спасла ему жизнь? Бред, Антон сто раз спасал Славе жизнь, и всё равно Слава мог уйти, если не хотел его слушать. Может, в том, что Слава был в её доме? И теперь она была главной, зажимала его у порога и полыхала глазами, как он когда-то в её квартире.

- Мне очень жаль, что я не сказала тебе этого в восьмом классе. Но знаешь, тогда я хотела тебя пожалеть, а сейчас хочу тебе врезать. Побольнее, - Катя быстро закивала головой и глянула на руку Славы, которую сама недавно бинтовала. – Мне плевать, что ты обо мне подумаешь, но мне не плевать на тебя. Можешь не разговаривать со мной до конца твоей обязательно недолгой жизни, только вспомни, когда ты в последний раз хотя бы смотрел с мамой кино. – Катя покачала головой, как будто знала ответ. – Да ты даже колу не пьёшь. Ты умер раньше, чем тебя убили, Гордеев.

Он дослушал её молча. Она смотрела ему в глаза и не уходила. Чего она ждала? Что он согласится, схватится за голову и признает, что она права? Заплачет, задумается, поговорит с ней? Лучше бы она уехала, лучше бы он остался ночевать на улице, лучше бы им вообще было никогда не узнать друг про друга.

«Прости. Прости меня, Гордеев, мне нельзя, чтобы папа приехал...»

- Передавай папе привет от меня, - улыбнулся Слава. Шагнул ближе и шепнул Кате на ухо: - Скажи, что ты с конченным отморозком заперлась на даче после того, как тебя чуть не разрубили пополам. Скажи ему всё честно, он же любит тебя и переживает, заслуживает откровенности.

Катя трепыхнулась, но Слава только сильнее сжал её плечо, не выпуская. Пододвинул к себе ближе, прижал к стене и опёрся рукой над головой, нависнув сверху.

- Или соври ему с той милой улыбочкой, которой ты улыбалась Ване с Лёшей, когда они спрашивали, где я. Скажи папе, что я сидел на дереве и пытался вызвать помощь, когда ты перехватила звонок и сказала, что всё в порядке. Да, Катя, может, я трус. А ты – фальшивка. Ты врёшь всем и всегда. И нет, не потому что это и вправду всех спасает, а потому что тебе так удобнее – жить жизнью, которой не случилось и не случится, но которую можно хотя бы нарисовать. Твоей идиотской красной помадой, короткими юбками и кучей парней. Да ты хотя бы раз влюблялась по-настоящему?

- Нет, - глухо ответила Катя, прямо и зло глядя ему в глаза.

- Не удивлён, - хмыкнул Слава. – Чем ближе к церкви, тем дальше от Бога, помнишь в «Айвенго»? Ты смелая и сердобольная, готова научить жизни других, только бы никто к тебе в душу не полез. Боишься, что её там нет?

Она бы дала ему пощёчину, но Слава перехватил её руку у щеки. И вдруг - хлысь! Катя тут же ударила с другой стороны. Слава дёрнул головой и отпустил Катину руку.

- Учусь на ошибках, - тихо сказала она.

Они снова схлестнулись взглядами, грозными, одинаково ужаленными, больными и усталыми. Смотрели друг на друга молча, в темноте, проклинали. И каждый кричал: «Ты ничего обо мне не знаешь». Красивая и добрая девочка Катя была готова всем помочь добрым словом и советом, а к себе близко не подпускала никого. Королева школьного бала, главная модница школы, яркая звёздочка, за стразами которой ничего не видно. Да пошла она...

- Знаешь, Гордеев, - вдруг задумчиво прищурилась Катя, заглядывая ему в глаза. – Ни к одному человеку в жизни я такого не чувствовала, но вот к тебе – да. – Она помотала головой и заморгала, будто не верила в то, что это говорит: - Я ненавижу тебя.

- Увы, не могу ответить тем же, - вздохнул Слава и, подхватив одну её кудряшку, намотал на палец. Отпустил, проследил за подскочившей пружинкой пряди и снисходительно улыбнулся Кате. – Мне на тебя всё равно.

Катя выдохнула и отвернулась. Долго смотрела в сторону, а Слава – на её наглые глаза.

- Тогда спокойной ночи? – первой сдалась она. Слава промолчал, и она повернулась, горько хмыкнув: - Что, фальшивкам приятных снов не желают?

Зло отпихнула его руку, обошла Славу и зашла в комнату напротив. Хлопнула дверь, Слава остался в коридоре один. Повернулся, прислонился к стене и посмотрел на лестницу, ведущую на третий этаж, на ступеньках сверху поблёскивали осколки маленького разбитого зеркальца. Слава вздохнул и зашёл к себе в комнату: сегодня ему надо выспаться, а завтра он уйдёт до того, как проснётся Катя. Как-нибудь они переживут полгода в одном классе, забудут эти страшные выходные...

Их союз был обречен. Стал жизнью, которой не должно было случиться.