Небулла. Хозяйка озер

За окном лил дождь. Он начался почти сразу, как автобус отошёл от автовокзала Сортавалы. Капал на запотевшее окно, чертил прозрачные дорожки, капли побегали друг к другу, обнимались и вместе скатывались вниз. Катя провожала их взглядом и находила новые, еще не укатившиеся. Смотрела на их хороводы и плакала – тихо, как обычно делала. Закрыла лицо волосами, надела на уши наушники и просто молча моргала, давая слезам капать на воротник.

Она снова чувствовала себя слепым брошенным котёнком. Куда ни ткнись – только дадут по носу и прогонят. Почему она снова шагнула в этот порочный круг? Снова ждала чего-то от Славы, прекрасно зная, что ничего не получит в ответ. «Я тебя не брошу», - теперь она поняла, что это для неё означало. Она не заметила, как придумала себе будущее, где Слава помогает ей найти детей и разобраться со всеми странностями, что с ней самой происходит. Будущее, где она может хоть с кем-то об этом поговорить, где она может позвонить Славе и сказать, что Тоннту ее снова раздражает – пусть он придёт и полыхнёт глазами, чтобы её приструнить. В этом будущем Катя была не одна.

Но она сидела в полупустом автобусе и смотрела в дырочку, что протёрла рукавом на запотевшем окне. Одна.

Когда-то Катя гораздо отчаяннее искала ответы на свои вопросы. Она бралась за любые зацепки, рано осознав, что никто ей не поверит – только отведут к психологу. За те годы, что она старалась что-нибудь про себя понять, случилось много: её пытались сжечь, какие-то чокнутые чуть не заставили вступить в секту. Катя ошибалась, доверялась не тем и,  даже когда, кажется, встретила реальную ведьму там, в Волжинске, не поверила ей. Потому что давно разучилась доверять хоть кому-то. А, может, ей показалось? Просто странная дама в коляске с не менее странной сиделкой.

Катя знала, что будет делать дальше. Она вернётся, как-нибудь переживёт эту субботу и воскресенье завтра, а в понедельник пойдёт в школу. Она помирится с Дианой, поболтает с Машей и улыбнётся своей любимой школе – месту, которое она обожала, ведь там так шумно, светло и людно. Там так удобно делать вид, что всё прекрасно, потому что на самом деле там никому нет до неё дела.

Рядом пустовало сиденье, и Катя посмотрела на него, вспоминая, как они с Тимуром ехали из Сортавалы в Петрозаводск поздней осенью, когда возвращались с дачи Филиппа Ивановича. Машка оставалась на даче с дедушкой, а Кате с Тимуром в сентябре разрешалось приезжать только на выходные, на будни они уезжали в город учиться. Вместе они накупали на вокзале себе шоколадных батончиков и газировки, заваливались в автобус, ехали, болтали ногами, жевали «Сникерс» и запивали колой.

Вдруг зазвонил телефон. Экрану не слабо досталось, но он работал. Катя достала его из кармана и тут же подобралась: звонил папа. Утерев слёзы и высморкав в платок нос, Катя пару раз шумно вздохнула, восстанавливая дыхание. А чтобы голос не подвёл, под нос пробурчала себе считалочку и смахнула ползунок влево.

- Папулечка, привет! – радостно сказала она и улыбнулась, хотя никто её не видел.

- Привет. Кать, ты дома?

- Нет, я у подружки. Диана, помнишь, я говорила тебе о ней? Ну, моя лучшая подружка.

- Да-да, помню. Бабушки сказали, ты уехала с каким-то парнем.

- Ой, пап, - отмахнулась Катя. – Я сказала бабушкам, скажу и тебе. Этот парень просто подвозил меня до дома Дианы. У неё была вечеринка, я помогала весь день накрывать на стол, вечером праздновали. Вообще, это был девичник, так что тот парень сразу уехал.

- Зачем тогда подвозил?

Катя накрутила волосы на палец и захихикала.

- Ну, у тебя такая красивая дочь, что мальчишки хватаются за любую возможность увидеться с ней. Сам виноват, такую неотразимую родил.

- Как зовут парня?

Папа спросил резко, и Катю это умилило: наверное, все папы ревнуют своих дочерей, боятся за них, что не с теми мальчиками свяжутся. Имя Славы почему-то застряло в горле. Обида схватилась за слова и потянуло их обратно, запрещая произносить имя этого предателя вслух. Да и зачем? Даже стыдно признаться, что уехала с парнем, который одну отправил на автобусе назад. Придурок.

- Миша. Миша Мацуев, он из параллели.

- Нормальный?

- Пап, а я бы стала встречаться с ненормальным? – передразнила Катя. – Я слышу, что ты волнуешься. Все нормально?

Папа замолчал. Какое-то время Катя слышала только как листы шуршат в трубке, но папа шумно вздохнул и уже спокойнее ответил:

- Волнуюсь за тебя.

- Скоро мой день рождения, - подсказала Катя. – Тебя всегда перед ним немного потряхивает. Но я в порядке, правда. Даже... - Катя подавила вздох и посмотрела на свое отражение в окно. – Лучше быть не может!

Настало время для «пурги», как называла Катя свою словесную атаку на папины уши. Мужчины не могли долго слушать про косметику, шмотки и прочую женскую ерунду. Катя нагоняла свою «пургу», когда подготавливала почту для того, чтобы повесить трубку. Но папа долго её слушал, он всегда молча терпел её монологи о юбках, последних сезонных новинках, причитания о том, что не хватает на туфли, жалобы на подружек и мальчишек. Он слушал, как будто ему грело уши, что его дочь-щебетушка что-то воркует ему в трубку и из самого страшного в её жизни на этот раз: одинаковые юбки с одноклассницей.

Катя плакала. Слёзы стали непослушными, они градом покатились по щекам, как будто не слышали, как громко смеётся голос, как радостно он скачет, рассказывая то о школе, то о музыке. Голос пел сладкую песню о красивой жизни из кино, полной платьев, туфель, духов, лучших подруг и городе мечты, о девушке, у которой всё так прекрасно, что и рассказывать неудобно. Но глаза видели сырую холодную осень за окном, пустое сиденье рядом и край чужой куртки, потому что Катин свитер остался где-то в лесу проклятой шхеры. Глаза помнили, как им было страшно на всё это смотреть, они вспоминали равнодушное лицо Славы и почему-то плакали, плакали, плакали...

- Я очень рад, что у тебя всё хорошо. Могу я тебя кое о чём спросить?

- Папуль, конечно!

- Бабушки мне сказали, что у твоего друга похитили сестру. Ты близко с ним общалась?

Это всё бабушка Аля. Бабушка Люся папу на дух не переносила, потому что была Кате родной бабушкой, следовательно мамой Катиной маме. А вот баба Аля приходилась двоюродной бабулей и, пусть к папе особой любви тоже не питала, но в сердцах могла чем-то поделиться. Папа обладал полезным навыком слушать. И слушал он всегда до конца, сколько бы и чего бы ему ни говорили. Бабушка Аля всегда искала свою жертву из таких слушателей, потому что имела привычку к одной истории примешивать воспоминания из кучи других безусловно важных случаев в её жизни. Наверняка пока она добралась до Тимура, успела рассказать про всех пропавших девочек и вообще пересказать папе серию из криминального сериала по «НТВ».

- Не то чтобы близко... Просто. Одноклассники, - выдавила Катя и до боли закусила щёку. – А что?

Папа молчал. Сегодня он был какой-то подозрительно задумчивый. Катя прикрыла глаза и представила его себе: красивого, высокого, с тёмными волосами – это она в него пошла своей волнистой чёрной шевелюрой – с красивыми добрыми глазами, сухой ухмылкой и строго сведёнными бровями, как у настоящего тренера. Его сильные руки, которые в детстве подбрасывали на шею так быстро, что ветер свистел в ушах. Щетину, которая кололась, когда он на ночь целовал в щёку...

- Ты не хочешь съездить к маме в Италию? Я оплачу тебе перелёт. Если не хочешь жить с её мужем, я забронирую тебе отель. Любой, какой скажешь. Шоппинг, паста, Рим, Милан, Тоскана.

Катя нахмурилась. Что это было?

- С чего бы такое щедрое предложение?

- Я давно тебе предлагаю к ней переехать.

- Ты предлагаешь сбежать мне из города, где воруют детей, - не согласилась Катя. – Господи, чего тебе баба Аля там наговорила? Всё нормально, пап, я не хожу по ночам одна и не знакомлюсь на улице с парнями. Что у нас там еще в правилах безопасности? Не сажусь в машины к незнакомым дядькам, возвращаюсь домой до восьми или говорю бабушкам, у кого осталась ночевать. Папуль, я взрослая, а похищают девочек лет шести.

- Да-да... - папа вздохнул. – Мне неспокойно. Почему бы не поехать на море, пока всё не устаканится? Не хочешь в Италию, можно во Францию, ты же любишь Париж. У меня в одном колледже знакомый директор, может взять тебя. С визой я решу...

- Пап, - хмыкнула Катя. – Успокойся. Я никуда не поеду, у меня ЕГЭ.

- Да, но мама мне говорила, что ты подала документы в Калифорнийский колледж.

- Давно было дело.

- Ты можешь поступить. А пока прилети туда, освойся, сними нормальную квартиру, не будешь же в общаге жить. Поездишь по штату. Беверли хиллз, Лос Аджелес...

Катя рассмеялась и закусила губу, помотав головой. Солнце, белые пляжи, дорогие машины и красивые люди. Океан и жара вместо слякоти и щиплющего щеки холода. Райский океан вместо стылого проклятого озера. Лето взамен тоскливой страшной осени. Ни тумана, ни страха, ни Гордеева – сказка просто.

- Прости, пап, я не хочу, - мотнула головой Катя. – Я лучше пообещаю, что посажу свою попу дома и буду только заниматься, ладно? Я хочу на наш журфак поступить, и не вижу смысла переезжать в Америку, если я хочу работать в России. В Париже мне будет скучно одной...

- Потренируешь французский!

- А в Италии, - продолжила Катя, усмехаясь, - Меня разнесёт от пиццы и пасты, и я не влезу в выпускное платье. Ой, пап, тут Диана пришла. Я и так в её душе уже полчаса торчу. Давай завтра созвонимся, ладно?

- Ладно, - недовольно буркнул папа. – Но подумай, пожалуйста! Я серьёзно!

- Хорошо, хорошо. Пока, люблю тебя.

- Пока, галчонок.

Чмокнули друг друга в трубку, и Катя сбросила вызов. Снова подключила наушники к телефону, но музыку ставить не стала. Вдруг как-то взяло и расхотелось этого вечного шума в ушах. Обычно Катя не снимала наушники, когда оставалась одна. Она засыпала, слушая музыку, ставила таймер, и музыка выключалась только ночью. Катя просыпалась под мелодию будильника, снова надевала наушники всё утро танцевала под любимые песни. Катя спала с ночником, плотно задёргивая шторы и закрывая окна. В её комнате всегда было тепло, светло и шумно.

Этой ночью ей было холодно, темно и одиноко. Она сорвала все стоп-краны своих страхов, с головой нырнула в свой оживший кошмар, выжила и почему-то всё равно осталась недовольна. Музыка больше не приносила спокойствия. Есть шум или его нет – это не спасёт тебя, если ты медленно бегаешь. Темнота – не предвестница опасности, наоборот, именно она иногда заботливо укрывает шалью и гладит по спине, когда он страха умирает сердце.

Катя чувствовала себя как-то иначе. Ей даже показалось, что она недостаточно долго гнала «пургу», поэтому папа прицепился со своими вопросами. Она поговорила с ним серьёзно – слишком серьёзно, чтобы он отстал сразу, услышав про юбку. Катя глянула на телефон и подумала: а чем она лучше Гордеева? Разве она имеет право на него обижаться, когда сама уже почти семь лет прогоняет от себя родного отца?

Ох, как же это обидело: билет в руку и кивок на дверь, этот равнодушный Гордеевский взгляд! Но Катя брала трубку и говорила папе: «Всё супер!» - и, по сути, совала билет в его руку и разворачивала от себя. Не приезжай, пап, зачем, у меня всё и без тебя отлично. Вон твой автобус, проваливай, пап, потому что у меня всё хорошо. Вон! Убирайся! Уходи! Ты не помнишь, как ты схватился за сердце, когда я поцеловала тебя в щёку? Ты не помнишь, как тебя увезли в больницу? Ты не знаешь, как Тоннту потом говорила из тени шкафа: «Ты ведьма! А ведьмы убивают тех мужчин, которых любят!»

Катя испугалась. Больше всего на свете, больше темноты, воды и тишины Катя испугалась раз и навсегда потерять папу. Своего единственного, своего родного, тёплого, огромного, доброго и строгого. Живого. Потерять из-за своего проклятья, из-за той ночи у озера, из-за чего-то непонятно, что пока не могла себе объяснить, но что чуть не убило самого родного ей человека. А может, он бы и поверил, расскажи она ему обо всём в детстве, не повёл бы к психиатру, а послушал бы и проверил. Но Катя никогда ему не рассказывала о своих странностях и маму просила не говорить. А может, папа бы попытался разобраться – Катя не хотела провеять.

С того вечера, когда у окон визжала сирена скорой помощи, а Тоннту зло шептала, почему так случилось, Катя решила раз и навсегда: она не будет рисковать. Она отошлёт папу подальше, она посадит его на автобус, дождётся, пока он уедет, и никогда не придёт к нему сама. Она сделает всё, чтобы он не приехал, она будет сматываться на ночёвки к подружкам, если услышит от бабушек, что папа собирается в гости. Она будет ему скидывать фотки, она будет болтать без умолку по скайпу, она станет самой счастливой девочкой на свете – только бы он не подумал, что нужен ей.

Катя быстро глянула на кресло рядом. А почему она не сказала Тиму? Им обоим было десять, дети легче делятся секретами, тем более, всё это случилось здесь, в Сортавале, около его дачи. Почему она ни разу даже не заикнулась об этом, хотя так искренне считала его своим лучшим и единственным другом? Она боялась за него. Сначала мама затаскала по психологам и было стыдно признаться, а потом Катя поняла: нет, это всё правда, и такая правда способна разрушить не только Катину жизнь. Молчи и справляйся с этим одна. Это твой рок, а не чей-то ещё. Ты сама должна его нести, а всех дорогих тебе людей посади на автобус и заставь уехать.

«Я не брошу тебя с этим», - сердце ухватилось за эти слова, будто оно летело в ущелье и ему вдруг кинули верёвку. Вцепилось, подтянулось, мигом поверило. Пожалуйста, хватит, я так устало молчать. Пожалуйста, давай с ним останемся.

«Ты уезжаешь, а я остаюсь».

Он испугался за неё. Если увидел всё то, на что ночью насмотрелась она, то неудивительно, что отослал обратно. Да, не имел права. Да, поступил в своем дурацком Гордеевском стиле высокомерного павлина, но! Он. Просто. Испугался.

«Как мы убьём его?»

«Мальчишка силён. Он должен умереть»

«Убей его, девочка, или ты станешь молить о быстрой смерти»

Он её спасал, а она его бросила. Он отсылал её от себя подальше, а она молча седа в автобус и, надувшись, обвинив в предательстве, просто уехала. Катя чувствовала себя той маленькой девочкой, которая сидела у кровати, обхватив колени, тряслась от страха и молилась, чтобы с папой всё было хорошо. Плакать и винить в несправедливости судьбу всегда легче. Но ей было десять, а сейчас...

«Не ищи меня, Кать. Мне нужен... перерыв, понимаешь».

Она просто отпустила Тимура. Поплакала дома, попыталась дозвониться до него пару раз, но даже не попробовала найти детский дом, куда его забрали. Они отпустила его, прикрываясь своим «так будет лучше». И кому стало лучше? Где он сейчас, что с ним?

«Спасибо. Я тоже тебя не брошу, Слав».

Но она уезжала в Петрозаводск, оставляя его одного в городе, где дважды пытались убить. Бросила важные слова, но сдулась при первом испытании. Да, может, спасла ему жизнь, но разве это называется до конца? Кто сказал, что «не брошу» - это пережить одну ночь наедине с монстрами, может «не брошу» - понятие намного шире риска жизнью? Может, оно включает в себя смелость глянуть в глаза Гордееву, разорвать билет и сказать ему, что никуда Катя не поедет. И мужества на это у неё, видимо, не хватило.

- Остановите автобус, - попросила Катя.

Придурок самодовольный, снова провёл её, зыркнул своими глазищами, как навис сверху – она и думать не могла сопротивляться. Вышла, как послушная собачка, села в автобус и обиделась. А ведь его там ждут, эти трое и, возможно, даже Варат точит на него зуб. Вдруг тот, кому Слава доверяет, окажется предателем?

Почему она так быстро сдалась? Потому что привыкла бросать всё, что подбиралось к ней слишком близко. То, что с ними происходило, нельзя было просто взять и забыть, как они договорились. Это будет, это навсегда их свяжет - и по старой привычке Катя от этого просто сбегала

- Стойте! – крикнула Катя, встала и подошла к кабине водителя. – Остановите автобус.

- Девочка, сядь, - недовольно крякнул он.

- Остановите автобус!

- Сядь, я сказал! Следующая остановка...

Да почему все сегодня указывают, что ей делать?!

- Я беременна, меня тошнит! – громко сказала она, чтобы весь салон слышал. – Останови, иначе сейчас заблюю тебе весь автобус, понял?

Злость говорила за неё. И оказалось, что у злой Кати голос гораздо глубже и твёрже, и им было легче разговаривать, чем постоянно хихикать и пищать что-то, строя из себя «девочку». Но девочка не хотела, чтобы её так спасали. Девочка ругала самонадеянного мальчика и себя – за то, что сдалась без боя и оставила его там одного. Вместе с его убийцами. Девочка отряхнулась от блёсток и золотистой шкурки, выскочила на обочину под дождь, запахнула сильнее мужскую куртку на груди и, спрятав наушники под жёсткий воротник джинсовки, накинула капюшон и пошла обратно.

- Спасать он меня надумал. Даже слова не сказал, чего он там видел, - ворчала она, отплёвываясь от дождевой воды.

Хотела она его спасти или задушить – Катя до самой Сортавалы так и не разобралась. Что злость, что благодарность – чувства противоречивые, Катя даже не знала, зачем возвращается и кому планирует задавать свои вопросы. Чем ближе подходила к городу и чем громче хлюпали её кроссовки, тем больше она склонялась к варианту всё-таки найти Гордеева и, намекнув ему, что за спасение он мог бы быть чуточку более благодарным, задать ему свои вопросы и рассказать свои догадки.

А ведь догадок было много, они роем кружились в голове, но Катя их не озвучивала боялась слишком надоесть Гордееву, боялась быть слишком любопытной. Что сделали с дочерью Томан? Она ведь ищет именно её, зовёт и похищает девочек. Почему Варат так смотрит на Катю? Почему он танцевал с ней именно на озере и показывал его так, будто хотел, чтобы Катя что-то вспомнила. А что, если Катя – потомок Томан в каком-то там поколении. Даку воспитал Закат где-то около Ладоги, она родила дочь, та другую дочь ну и так до Кати. Поэтому она напоминает Варату его невесту, поэтому он одевает её в белоснежные платья и дарит украшения, поэтому так преданно и тоскливо смотрит. Это бы многое объяснило, как бы не не хотелось в это верить.

Вдруг мимо проехала пожарная машина, громко завывая сиреной. Катя не успела отскочить в сторону, и на ноги ей щедро плеснуло мутной водой из лужи. За пожарной поехала скорая. Катя и сама видела где-то за городом дым, который толстым столбом поднимался к небу. Плохое предчувствие не покидало Катю с того момента, как они приехали, но вдруг оно особенно сильно накинулось на Катю. И все же... Мало ли, какой пожар может случиться. Кажется, это прямо в лесу, может, деревья от молнии загорелись?

«Даже грома нет», - про себя подумала Катя.

Назад она дошла часа за два. Когда подошла к вокзалу, взяла такси и поехала домой. Таксист что-то дружелюбно болтал и рассказывал, что передавали про пожар в лесу. Что загорелось, никто пока не знал. Катя молча смотрела в окно и пыталась не думать, что это связано со Славой. Вертела в руках телефон, не решаясь позвонить. В конце концов набрала и стала ждать.

- Абонент временно недоступен или вне зоны доступа сети.

В костёр её плохого предчувствия плеснули розжига. Опять этот неугомонный во что-то вляпался. Если посмотреть на Гордеева со стороны, то никогда не скажешь, что он умеет искать в приключения на одно место. Такой спокойный, рассудительный ледяной принц. На самом деле оказалось, что его норма – одно покушение в неделю. Куда он поехал? К кому?

Кате показалось знакомой дорога, по которой они с таксистом выезжали из города. Продуктовый, «Буквоед», сувенирная лавка с вареньем из болотных ягод. Дорога сворачивала на небольшую трассу, ведущую к посёлкам. Выезд из города. Раннее утро. А не по этой ли дороге она шла обратно к дому Титова?

- Остановите, пожалуйста, здесь.

- Так ведь ещё... ну хорошо.

Дождь усилился. Катя натянула капюшон пониже, хотя концы волос все равно промокли. Её красивые гладкие волосы завились в спутанные кудри, где-то внизу свалялись – да так, что было страшно смотреть. С них стекала мокрая грязь на куртку, выскребая с головы пыль, в которой Катя навалялась ночью. Дождь был холодный, дул слабый ветер, больно кусаясь за намокший нос, но Катя не двигалась – она пыталась вспомнить, в какой стороне больница.

Пошла по памяти. Тогда стояло прохладное, но светлое утро. Ярко освещала дорогу заря, холод не так сильно щипал лицо, и страх пробирал до костей. Сейчас Катя боялась по-другому: не за себя и свою тайну, но за Славу. Предчувствие из плохого стало невыносимым, это точно Гордеев вляпался, это только из-за него мог в дождь полыхнуть пожар.

Ниточка, натянувшаяся в душе еще тогда, когда Катя увидела пожарную машину, вдруг оборвалась. Звякнула, как гитарная струна, стоило Кате увидеть машину Гордеева. Точнее то, что от машины осталось. Это был уродливый брат того графитно-серого «БМВ», на котором Слава подвозил Катю до дома когда-то. Раскуроченный, со вмятинами на бампере и дверях, местами с дырками, прошивающими железную обшивку насквозь. У автомобиля было разбито левое стекло, распахнута настежь дверь, и Катя, подойдя поближе, увидела, что сиденья салона запачканы кровью.

Сначала Катя испугалась, а потом подумала: если Гордеева убивали, то кто его повёз до больницы? Довезли его или довёз кого-то он? Главное не паниковать и попробовать во всём разобраться. Спокойно...

Катя увидела санитаров. Они вышли из отделения и, прикуривая, разговорились около стоянки. Вообще-то, это было место для подъезда скорой помощи, но машину Гордеева никто не трогал. Санитары только смотрели на неё и качали головой, мол, такую тачку разворотил. У Кати случилось дежавю, когда она пригнулась, прячась за автомобилем. Не чтобы скрыться, но чтобы незаметно раскрыть портфель и отыскать на его дне журналистский бейджик.

Портфель был уродливым и старым, потёртым местами – словом, не модный, но жутко удобный! Катя с таким позорищем в школу не ходила, но на мероприятия, где иногда от редакции разрешали подрабатывать, брала его с собой. Чтобы уместилась сменная обувь, косметика, иногда одежда и еда. Потом этот портфель убирался в шкаф, а бейджики, которые Катя закидывала в него после мероприятий, так там и валялись.

Один такой она вытащила. Расправила синюю ленту и погнутую карточку с её именем. «Екатерина Елисеева. Журналист. «Петрозаводский вестник». Главное нужно было уверено начать. Абы кому про случившееся не расскажут, но, если правильно подобраться, может получиться.

Катя встала и подошла к санитарам, вытащив из кармана телефон.

- Здрасьте, - улыбаясь, поздоровалась она и забежала под козырёк. – А что у вас тут случилось?

- Да вот, раненного привезли. – один санитар откинул окурок и снова с сожалением посмотрел на машину. – Бандюги... А тебе какое дело?

- Я журналист, - Катя приподняла карточку. – Узнали про пожар и отправили узнать о произошедшем у очевидцев. Желаете стать героями хроники? Вы же спасли пострадавшего? Как ваши имена?

Санитары без особой охоты назвали себя и, развалившись на лавке, дали великодушное разрешение расспросить их о том, что случилось. Они делали вид, что у них нет на это времени, но по их позе, по их вялым, но все-таки подробными ответам Катя их раскусила: они набивали себе цену, им нравилось, как внимательно кивает им Катя, подсовывая ближе телефон, как ахает и называет их героями. Катя быстро просекла, что на недовольстве всем, что видишь вокруг, можно довольно быстро сойтись с незнакомыми людьми. Кому-то не нравится, что «санитары всегда на обочине остаются, а ведь тоже людей спасают» и Катя тут же жаловалась:

- Да у нас то же самое! Телевизионщики, заразы, просто продохнуть не дают! Вы, кстати, приоделись бы. Они же сейчас приедут. У них эфир, видите ли, позиционируют себя, как «события с места происшествия», как будто мы на месте происшествия не бываем!

Санитары посмеялись, докурили и предложили Кате выпить чаю, раз она промокла до нитки. Но Катя играла роль неравнодушного журналиста до конца. Попросилась только внутрь больницы, куда, кажется, и так пускали. Там санитары познакомили ее со старшей медсестрой. Она, когда услышала, что Катя из газеты, тут же подкрасила губы и подбочилась, ровно сев на неудобном стуле за стойкой.

- Мне сказали, что парень привёз мужчину. Как выглядел парень?

- О, он выглядел... Да оборванец какой-то, он был у нас уже. Ага, с проломанной головой привозили.

Катя выдохнула: значит, живой.

- И... Он здесь?

- Нет, ушёл. Сам был плох, конечно. Температура, жар. Я его осмотреть хотела, но он как прокаженный шарахнулся и убежал.

- А куда убежал?

- Оля, карту завела на больного?

Медсестра тут же спохватилась и положила на стойку бумажки. К стойке подошёл врач, взял бумаги и стал что-то записывать, но увидел Катю. Приспустил узкие очки, нахмурившись, вздернул густую бровь.

- Ой, Семён Михайлович, а это журналистка! Вот, приехала писать про нас репортаж. Кстати, это наш Семён Михайлович. Он оперировал мужчину, которого привёз тот парень. Вы, девушка, еще с ним поговорите. Обязательно поговорите. Семён Михайлович у нас – гений медицины и...

- Журналистка?

Семён Михайлович придирчиво осмотрел Катю. Прошелся по мокрым волосам, одежде, с которой стекала вода, лужице под кроссовками, а потом посмотрел на разбитый телефон, и Катя почувствовала, как глупо выглядит, пытаясь кого-то тут обмануть. Но врач молча отвернулся к бумагам и всё-таки сказал:

- Думаю, вам нужно выйти и повернуть направо. Там по Солнечной улице спуститесь вниз, ищите можжевельник. Если найдёте... очевидца, то передайте, что все живы. Что состояние нестабильное, пациент введен в искусственную кому, но жив.

Семён Михайлович захлопнул карту, сунул Оле и, поправив очки, снова пристально посмотрел Кате в глаза, усмехнувшись.

- Так значит вы всё-таки существуете, Катя.

Откуда он знал? И посмотрел так, что душу пробрало. Тоже шаман или очередной убийца Гордеева?

- Я Лена, - тут же соврала Катя.

Врач опустил глаза на её бейджик, и Кате захотелось раствориться на месте от стыда. Глупый прокол...

- Извините, мне пора.

- Мгм, - кивнул врач, молча отпуская её на улицу. – По Солнечной направо.

- Постойте, девушка, а как же интервью?! – успела возмутиться медсестра перед тем, как за Катей захлопнулись двери.

Катя выбежала на улицу. Дождь пошёл тише, среди блёкло-серых облаков стали проклёвываться бледные золотистые лучи. Солнечная улица оказалась длинной, и, пока Катя бежала по ней наверх, устала. Она проверяла каждый угол, искренне не понимая, почему ей надо сикать можжевельник. Но, доверившись свой журналистской интуиции, врачу поверила.

То, что Катя назвала плохим предчувствием, вдруг выросло в панику. Развороченная машина, как из боевиков после сцен погони, лужи крови на сиденьях, какой-то полуживой пациент, которого вводили в кому – и всё это Гордеев успел за два часа?

Остановившись около магазина, Катя зашла купить воды. Быстро схватила бутылку, расплатилась на кассе и, тут же жадно выпив половину, снова вышла на улицу. Город заканчивался небольшой лесной опушкой. До нее оставалось метров двести в горку. Опушка больше походила на парк, была облагорожена, стояли лавочки, а вот дальше в чащу одной заходить не хотелось. Да и сколько можжевельников здесь растёт?!

- Успокойся, - приказала себе Катя и прислонилась спиной к стене, переводя дух. Пригляделась к опушке на пригорке и решила, утирая воду с лица: – Начнём оттуда.

И пошла снова в горку, наивно веря врачу и надеясь на то, что можжевельники и вправду имели какое-то значение в этой непонятной шаманской жизни.