Глава 30. Осколок льда
- Блин, экрану каюк.
Катя вздохнула и отложила от себя телефон. Его Слава нашел рядом с колодцем, когда вернулся за баллонами. Было разбито стекло, но в целом он работал.
Уехать от острова сразу не получилось, кто-то испортил мотор катера, и Слава едва смог отплыть от проклятой шхеры хотя бы чуть-чуть, чтобы утром поймать пролетающую мимо моторку. Она помогла оттащить катер до ближайшей пристани. Когда Слава проверял мотор на суше, вляпался в черную жгучую плесень – она укусила его за руку, хищно набросилась и взбежала на рукав. Быстро, как саранча пожирает поле, она расползлась по куртке, но сгорела, так и не достав шеи. Слава стряхнул пепел, потушил огонь в глазах и, вернувшись к Кате, потащил ее в кафе. Плесень... Ехиды.
Глазами Кати он мог только посмотреть на то, что случилось, а как Катя проснулась, выпытывал, что именно говорили те люди, которых она видела. И картинка складывалась печальная: три каких-то психа специально разбудили Томан. Зачем, пока непонятно, но собираются пригнать в Ладогу ехид и сделать в Карелии главный жертвенный алтарь чёрной магии. Убить последнего из рода Гордеевых, возможно, избавиться от сальваров вообще.
Кто это был? Они наложили морок, будто руна не сорвана? Они ее сорвали? Они знали, что Слава рассказал сальварам про Томан. Откуда? В братстве появился предатель. Кто-то спутался с чёрными колдунами, в принципе, не ново, и Слава сам виноват, что разболтал о Томан на балу при всех. Теперь подозревать можно было кого угодно.
- Доела?
Катя промокнула салфеткой губы и отвалилась на спинку дивана сзади, увидела на Витрине калитки с морошкой, тут же сбегала и купила себе еще одну, хотя и без того уже съела суп из сёмги на сливках, пельмени с олениной, запила это все травяным чаем с ягодами и вот теперь закусывала калиткой.
- Так, как будто в первый раз ем.
Она облизывалась и улыбалась, жмурилась от удовольствия и что-то ворчала про то, что хлеб можно делать и не из серой муки, а обычный. Тогда и тесто будет мягче, и калитка вкуснее – ну и что, что у них традиции. Слава смотрел на неё и вспоминал, как заплывала картинка перед его глазами, когда сверкала в лунном свете проржавевшая коса, когда взметались в воздух каменные руки безглазого беса, когда...
Он не должен был брать ее с собой. Она выжила благодаря какому-то чуду! Единственное, что Слава не мог увидеть, это как она выплыла из озера: озёрная вода была давним врагом сальварского света, а потому Слава ничего не смог увидеть дальше момента, как Катя прыгнула в озеро. Но и того, что увидел, хватило.
- Ладно, я наелась. Куда мы теперь?
- Потом скажу, - кивнул Слава и вышел.
Катя побежала за ним. Села в машину, пристегнулась и, в который раз с сожалением глянув на свой разбитый телефон, покачала головой и сдула кудряшки со лба.
- Бабушки убьют.
- Я подарю тебе новый.
- Не надо. Я просто поменяю стекло. Так а что мы дальше будем делать? Я говорю тебе точно, я видела эту... Томан, - Катя обхватила себе за плечи и поёжилась. – Жуть. Как вспомню – в холод бросает. Она сказала, что хочет есть. Как ты думаешь, она... Кого она ест?
Катя смотрела в окно очень серьёзно. Ее голос был ровный, тихий, но спокойный, хотя Слава чувствовал: она очень боится услышать ответ.
- Я не знаю, но маленькими девочками она по преданиям не питалась.
Кровь детей нужна была для жертвоприношений, она давала больше сил и времени богам без имён – божествам ехид, которых они наверняка сами себе и придумали. Считалось, что в детской крови больше времени, которое так ценили вечные безымянные боги. Что до обычных кровожадных ведьм вроде Томан – им нужна была другая кровь, кровь дев – то есть уже девушек, но не лишившихся невинности. Эта кровь считалась эликсиром красоты и жизненных сил, ведьма забирала у жертвы юность и красоту – жизнь.
По Законам крови женщина могла забрать только женскую жизнь. Если Томан пробудилась, она должна напиться чужой крови, больше цикла луны она не может протянуть без жертвы – слишком долго лежала на дне. Жертву ей наверняка будут искать ехиды. Слава не знал, зачем им пробуждение Томан, но чётко понял: вся эта история с похищением детей – часть одного большого плана, всё это связано с покушением на его жизнь, но главная цель наверняка более масштабная, чем просто массовые жертвоприношения. И Слава догадывался, какая именно.
- Расскажи мне про неё, - Катя повернула и, прислонив висок к подлокотнику, уставилась на Славу. – Про Томан. Кто она? Чего хочет?
Слава смотрел на дорогу. До вокзала было ехать минут пятнадцать, и он хотел провести их в молчании... Да, еще вчера так бы и поступил. Но на всё, что он хотел бы обдумать молча, ночь сполна одарила его тишиной. Катя иногда вздрагивала во сне, но спала она очень тихо, подтягивала к носу одеяло, будто хотела спрятаться. Слава, пока пытался оттащить катер от берега, даже несколько раз проверял: на борту она всё еще или уже нет.
Утром он думал, что ей сказать. Смотрел на неё в зеркало заднего вида, пока вёз к кафе, и думал: сначала поблагодарить? Или сразу накинуться с тем, что он предупреждал не лезть, что бы ни случилось! С другой стороны, покушения он точно не ожидал. Если бы Катя не разбила плиту, он бы мог застрять в колодце. Три психа обрубили его связь с янтарём, что он оставил на земле. Янтарь был един, как вода. Это не был камень – это был некогда жидкий свет, застывший в едином целом. Любой янтарь – тот же самый, и сальвары оставляли «маяки» - крошки янтаря на поверхности земли или в определенных местах, чтобы оставалась возможность через них призвать свет даже под воду. Янтарь на земле обращался к небу, к самому Закату, призывал свет, тот падал на янтарную каплю, впитывался – и получалось, что на деле свет проникал в весь янтарь на свете сразу, а значит, сальвар даже под водой мог им воспользоваться, вытащив свет из своего янтарного амулета.
Слава сжал амулет под свитером, но увидел, что Катя заметила его жест, и тут же отнял руку. Он бы погиб. Хотя... Вряд ли, конечно, он всегда что-то придумывал, как-то выпутывался, просто сейчас мозг не чувствовал опасности и не видел выхода из той, уже минувшей ситуации. Или... Выхода бы вправду не было, не приведи Катя то чудище долбить плиту?
- Слав? – позвала Катя.
Наверное, она думала, что он её не слушает или забыл про неё. На самом деле, Слава не знал, с чего ему начать. Он очень давно не чувствовал себя таким обязанным. Одним «спасибо» тут было не обойтись, да и то, что Слава собирался сделать, не укладывалось в понятие «благодарность». Тогда, может, правда рассказать ей старую легенду про Томан – подарить маленький поощрительный приз за спасение. Ну да, сказка за жизнь.
- Томан... - Слава вздохнул и поджал губы. – О ней много легенд, но я попытаюсь вкратце.
Катя скинула кроссовки и забралась на сиденье с ногами. Слава хмыкнул: когда она обняла коленки и положила на них подбородок, навострив ушки. Её глаза поживели – стали острее и как будто внимательнее, из них пропала сонно-испуганная дымка, какая бывает после ночных кошмаров. Катя прищурилась, но сделала это машинально – наверняка так же она смотрела на тех, у кого собиралась выпытывать правду любой ценой, приставляя диктофон к горлу.
- Никто не знает, откуда и когда точно она появилась. Просто жила-была...
«Карелы издавна обходили Ладогу стороной, ее воды никто не смел тронуть, ее покой никто не решался нарушить. Никто не ловил там рыбу, никто не собирал на топях близ озера морошку, никто не ходил по грибы. Дикий, кровожадный лес манил порой молодых. Иногда девушки, заплетая рябину в косы, могли заспорить у костра, что самой смелой будет та, кто не побоится искупаться в Ладоге ночью. Но никто не шёл, потому что боялись.
Жила на Ладоге своя королева. Краше той в сказках не сказывали, в картинах не писали. Бывало, заплутает охотник в тумане, выйдет к Ладоге, туман руками раздвинет и увидит её – королеву. Волосы её шёлком черным до пят спадают. Глаза ее голубые, как цвет вод озерных. Стан тонкий, а платье – из стекла. Стоит посреди озера, а из-под подола прозрачного туман по глади озерной расплывается, валит, аки снег, лавинами под собой мир погребает. И нет озеру за ее спиной края, и нет туману ее границы для раздолья. Вали туман и звенит, а кто в тумане том стёклышком по стеклу позвякивает – неизвестно.
Звали красавицу Томан, и была она королевой всех ведьм. Тащили ведьмы к ее ногам молодых девиц, руки в воду клали и из вен кровь пускали. Заливала кровь воду прозрачную, питала душу проклятую, дарила вечность и красоту. И где бы ни была вода пресная да стоячая, любое озера мира здешнего – всё в ее царстве было. Куда девицу ни кинь – всё кровь ее до подола платья Томан дотечёт. И покоя от неё не было ни в одном крае земли. Жила она на Ладоге – в месте тихом, холодном, по ночам пела – да так дивно, что сердце у любого замирало, шли к ней мужчины молодые, красивые, пленённые голосом и красотой её. Кого отпускала, а кого в Телецком топила и заледеневшими глыбами хоронила. Правила Томан на озёрах, убивала девушек, ведьмами повелевала и пила... Пила кровь чужую, заливала кровью воду прозрачную, и с каждым глотком только сильнее становилась.
Не было её злодеяниям конца. Уж девок в домах запирали, как только рождались. Коли появится у кого дочка – так врали, что мальчишка, пока уж совсем понятно не станет. Но некуда людям от воды пресной деться. Она - их жизнь, пусть она и смерть им. Томан воды своей людям не жалела, взамен просила крови девичей да мужчин. И никто не упомнит от кого да когда, но родила Томан дочь. Все озёра тогда преклонились, все реки остановились, туман сбежался посмотреть на новую хозяйку.
У ведьм – известное дело – сыновья-то не рождаются, да и дочерей природа дарует только по одной. А потому праздник был великий. Вся нежить, что в мире нашлась, приволочила тела свои страшные к Ладоге. Ведьмы в первом кругу стояли, дары подносили: девок молодых с глазами от ужаса заплаканными, а что для ведьмы слёзы их? Все равно что для человека петух перед разделкой заплачет.
Девочке имя ночь придумала – Дака. И родилась она еще краше матери. Лик белый, глаза хрустальные, а волосы и маминых черней. И не пила она кровь людскую, покуда не надобно еще было. И мир ее слушался просто так, а не за страхом. И вода игралась с ней, как кошка с ребенком. Посватался к Даке первый соратник Томан – демон Варат. Был он старшим среди остальных, туман его слушался, да побаивался, бывает, захочет Варат есть – лишь рукой на деревню с гор туман скатит, а от той и камушка не останется. Томан слуге своему верному благословение дала, да сказала подождать, пока Дака в силу ведьминскую войдет – считай, девушкой станет.
Варат глаз с Даки не сводил. Куда бы ни пошла – он за ней, приглядывает, посылает туман играться. Душа у Даки чистая, детская, как будто и не ведьминская. Дака на шабаш к земным ведьмам – Варат следом. Она проберётся к людским девкам на праздник – Варат в лесу караулит. Дака с рыбами на шхере заиграется – Варат за косички выловит и домой ведёт. Игрался, пока малой была, а как подросла, так и на балы водил, и руки целовал, и ухаживал так, как, бывало и ни один княжич за своей невестой не ухаживал.
В ту пору объявился на земле юноша. Кто и откуда – не знамо. Все великие в историях появляются уже таковыми, а о пути их обычно неизвестно, покуда сам не записывают, времени нет. Звали юношу Закат, и был он шаманом искусным, старшим племени, что на ту пору населяло земли самой большой воды. Сам себя называл сыном Ламу – того озера, что в Сибири от горизонта и до края земли разливается и шире него не сыщешь. Закатом уж потом его прозвали, а как на самом деле величали – никто не знает. Да и был он не с тех мест, откуда сказывал. У Ламу жили темноволосые. А Закат другой был – рыжий.
Шаманы на Ламу издавна славились своим мастерством. Большое озеро даёт ответы глубокие, как воды его бездонные. Да только большая вода – к большой беде. Закат знал о злодеяниях ведьмы озёрной, а пока братья его воевали с ведьмами в лесах, сестёр да дочерей по домам прятали, стал думать Закат, как саму Томан одолеть? Мысль та была не новая – веками с Томан пытались справиться, да всё одно – гибель ждала каждого, кто в туман хоть ногой ступит. Что там людей жрало? А что звенело?
Подумал Закат и решил, что надо к дому ведьмы съездить. Отправился на Ладогу, остановился в селении и стал выспрашивать, кто такая королева озёрная, можно ли одолеть. Девки на Заката заглядывались. Был он красивым, с глазами жгучими, карими, кожей, солнцем поцелованной – жаркий, словом, а в том краю все к холоду и бледности привыкшие были. Староста дочь свою сватал – а Закату всё одно: как бы Томан изничтожить. И услышал он как-то от лесника одного, что видел он, как будто на озере ребёнок играется. Смеётся, балуется, а туман с тем ребенком, как с хозяйкой играется. То котёнком станет стелиться, то птичкой обернётся, то рыбкой. И ходит ребёнок по туману, не тонет.
- Девчонка. Душа, наверное, чья-то. Вот гадина, даже душам детским упокоится не даёт.
Закат задумал сам на то посмотреть. Вышел в лес, волосы рыжие прикрыл, пробрался к озеру. Как ночь опустилась, вышла на озеро женщина, а из-под ее подола повалил туман. Разбежался по глади, хлынул на берег, да Заката не заметил – спрятался он за большим валуном, туман тот оббежал и к деревне двинул. А Закат подождал, пока звон неведанный пройдёт и вдруг услышал детский смех. Выглянул из-за камня, а там ведьма присела подле девочки, ручки её в свои взяла, улыбается.
- Ты, доченька, играйся, да дальше озера не ходи. Варат не скоро будет, некому там за тобой приглядеть. А но озере туман присмотрит, тут он всемогущ, тут он тебя в обиду не даст.
- Хорошо, мама.
Закат услышал, да снова спрятался. Ночью вернулся он в деревню и поговорил со старостой, выходила ли когда-нибудь Томан с озера. Ответа ожидал: нет. Сильна она, пока подол хрустальный воды касается, и сила ее не иссякнет, так как черпает она её из воды – всей на свете, покуда вода едина. А что, если Томан на берег заманить? А то, что на озере вода свою хозяйку бережёт. Любого утопит, а на берегу – туман. Не по силам Томан никому.
Закат старосте кивнул, от невесты, дочери старосты, в который раз отказался, да пошёл к себе. Думал, думал, несколько дней к озеру ходил и на девочку смотрел. Томан её гулять выводила, а сама уходила: кровь ли пить или другие злодейства делать. И в день, что ныне солнцестоянием зовут, увидел Закат солнце над своей головой. Снова Томан ушла, снова оставила одну дочку свою. Та выбежала на воду, в тумане покружилась.
У Заката за поясом клинок был еще отцом званным подаренный. Закат его вытащил, солнечный луч, что еле через кроны пробивался, поймал, да пустил на озеро. Луч зайчиком на воду соскочил, до личика девочки добежал и глазик ущипнул.
- Ай!
Девочка за личико схватилась, да не поймёт. Головой повертела и увидела зайчика, что скакал прямо по туману серому. Да такой красивый, золотой, как солнышко, на которое мама смотреть не разрешает. Зайчик прыг-прыг. Всё рядом, рядом, а потом как ускачет! Дака за ним, ручками накрывает, ловит, бежит. Так добежала до бережка, а зайчик прыг на сушу! Дака головой повертела, да побежала за зайчиком в лес. Всё-то он ей не давался! Она его ладошками накроет, а он убежит! Она его снова накроет! Он снова на ладонях сидит.
Прибежала Дака к большому камню. А там Закат её ждёт. Улыбнулся ей, капюшон сбросил. А у него! Сто зайчиков на голове, да не просто золотых, а как огонь ярких! Девочка залюбовалась, рассмеялась.
- Дай погладить! – говорит.
Закат её на шею усадил, Дака ручки в волосы его запустила и ворошит, ворошит – нагладиться не может. Туман с озера ринулся пропажу искать, а Закат на него под ноги глянул и говорит:
- Прочь пошёл, в моей она теперь власти.
Туман шипит, скалится в нём невидимое что-то, но отступает. До ночи гулял Закат с Дакой, ждал Томан. Дака и поспать на руках его успела, и проснуться. К вечеру к маме захотела, горько заплакала, а Закату только то и надо. Он Даку в деревню принёс, а всем жителям велел прочь уйти, хоть бы в соседнее село.
- Битва тут будет, уходите.
Спорить никто не стал, только старушка одна к Закату подошла, ребёнка предложила забрать.
- Давай, - говорит, - Закат, я ношу твою сберегу. Спрячу, как свою беречь буду, защитник наш.
Закат не отдал. Всех проводил, а сам Даку на коленки себе посадил да стал с ней играть. Скоро с лугов ближних скатился туман. Лавиной хлынул, дома подмял, Заката с двух сторон обступил и оскалился. Не видел, что в нём, Закат, да не испугался. Даку, что на руках заснула, ближе прижал, а туман отступил. Вышел из него Варат – враг всех шаманов. Одним взглядом велел девочку отпустить, а Закат ему:
- Зови хозяйку, с ней разговаривать буду.
Времени сколько прошло, не ведано, но солнце еще на небе не зашло, а появилась Томан. Пришла, на дочь глянула, да так зло на Заката посмотрела, что смерть и та бы счастьем показалась. Только Закат её не боялся: видел, что на руках у него вся жизнь Томан сопит.
- Чего хочешь?
- Хочу от тебя избавится. Отзови слуг своих, а сама останься.
Томан так и сделала. Уж сколько Варат ни пытался – и его отослала.
- А теперь смотри на клинок мой и терпи. За всё терпи.
Поднял Варат кинжал, закатный луч поймал и направил Томан прямо в глаза её хрустальные. Светом ошпарил, а солнце увидело и послало весь свой рыжий огонь в клинок Закату. Всё отдало, само на небе потухло, да помогло. Выжгло Томан глаза её проклятые, а всем известно, что сила ведьминская – в глазах у них. Попытался Закат Томан ножом своим заколоть, а ей всё гадине ничего – вечная! Тогда на шхере, где издавна Томан жила, прорубил колодец до дна. Утопил в нём Томан, приковал ко дну цепями, грудь камнем придавил. Заточил на веки, а цепи светом, солнцем подаренным, зачаровал, чтобы ничто не взяло.
И рассеялись тучи над Ладогой. Туман оскалился, но уполз. Ведьм теперь солнце само подмечало, да шаманам подсказывало, где их ловить, злодеек. Погнали нечисть по лесу силы светлые, солнцем благословленные. Так закончилось страшное зло навеки. И не было больше королевы ни у ведьм, ни у озёр».
Слава вздохнул и остановился около вокзала. С вокзала разъезжались автобусы, из небольшого здания выходило пару человек. Мужчина с женщиной ругались, что опоздали на автобус до Петрозаводска.
Катя буравила задумчивым взглядом торпеду. Жевала губы и хмурилась. Потом тоже посмотрела на ругающуюся пару, проводила их взглядом через окно и спросила:
- А с девочкой что?
- С какой?
- Ну с той, с дочерью Томан. Он её вырастил, как дочь?
Слава знал, что ответ Кате не понравится. И отвечать не хотел. Вышел, пошёл покупать билет до Петрозаводска, отстоял в очереди и купил на ближайший автобус.
- Что это? – нахмурилась Катя. – Почему один?
- Ты едешь домой, я остаюсь здесь.
- В смысле, я еду домой? – Катя посмотрела на Славу и приподняла брови. Долго буравила его лицо удивленным взглядом, но потом понятливо усмехнулась и откинулась на спинку сиденья, закивав головой. – Сделала своё дело и давай вали?
- Кать...
- Мы договаривались! – она резко развернулась. – Вместе! Я... Я не понимаю! Что я не так сделала? Я же спасла тебя, я же...
Катя затрясла головой и зло отпихнула от себя билет. Слава схватил ее руку и с силой впихнул билет обратно Кате в ладонь.
- Хватит, - строго сказал он. – Мы сделали всё вместе, как договаривались. Мне просто нужно пообщаться ещё кое с кем.
- Ты ничего мне не объяснил! Кто были эти люди? Зачем им будить эту ведьму? Зачем им тебя убивать. Я вижу! Тебя что-то пугает, что?
«Да то, что тебя прикончат!» - про себя рыкнул Слава.
Катя смотрела на него безнадежно горько, она знала, каким будет ответ на все её вопросы. Он обещал ей помочь найти пропавших девочек, но дело гораздо опаснее и серьёзнее даже Томан. Тут замешана чёрная магия и ехиды – вполне себе реальные чокнутые ведьмы, которые прямо сейчас придут в Сортавалу и будут подыскивать ужин для Томан. И кем бы ни были те три психа, они должны быть очень злы на Катю. И как удачно! Её кровь наверняка подойдёт.
- Ты девственница?
Катя удивленно моргнула, но ответила:
- Да, а что?
- А то, что прямо сейчас эти трое ищут жертву для пробужденной ведьмы. И у них на тебя зуб, Елисеева. Ты избежала смерти второй раз. Третий раз они тебе сбежать не дадут. Не истери, я приеду и всё тебе расскажу, как обещал.
- А тебе дадут сбежать?
Слава смотрел, как медленно накрапывает дождь на лобовое стекло, но повернулся. Встретился со злым Катиным взглядом и подумал, что никогда не видел, чтобы она так на кого-то смотрела. Как обозленная брошенная собака. Загнанная в угол, бешенная от безысходности.
- А тебе? – повторила Катя. – Это тебя пытались убить! Кто тебя будет прикрывать? Ты один.
- Да, и я привык быть один. А вот к чему я не привык – так это к обузе, в виде тебя. У меня нет времени вытаскивать тебя из лап ехид. Просто дождись меня в Петрозаводске, я приду!
- Если доживёшь.
Катя какое-то время смотрела на него, очевидно, надеясь, что он передумает. Но Слава был непреклонен. Кивнул на ее билет и, перегнувшись назад, достал Катин портфель и отдал. «Давай на выход», - взглядом веле ей он. Катя опустила взгляд на рюкзак, вымученно усмехнулась и тоже посмотрела вперёд, на здание вокзала. Разгладила билет на коленке и, аккуратно сложив, убрала в карман.
Слава ждал, пока она выйдет: расчешет пальцами спутанные волосы, посмотрит в зеркало, что они там обычно делали? Но Катя пусто смотрела вперёд, и по её глазам Слава видел, как медленно она разочаровывается в... нём?
- Напарник, - глухо хмыкнула Катя и повернулась. – Ты просто использовал меня на случай, если руна сорвана, ваши какие-то шаманские глушилки обезврежены. Я была щитом, если вдруг Варат придёт, да?
- Я тебя сразу об этом предупредил.
- Нет, Слав. Ты сказал, что я дождалась.
Слава повернулся к ней, Катя вертела в пальцах браслет с янтарём. Сняла. Положила на торпеду и, прощально глянув на Славу, тихо сказала:
- Забери. Всё равно не работает.
Открыла дверь и вышла. Закинула на плечо рюкзак, заправила волосы за наушники и пошла к вокзалу.
Слава глянул на браслет и убрал его в карман. Затем вышел, закрыл машину и вошёл в здание вокзала, где остановился у автомата с едой и присел не подоконник позади. Он должен был убедиться, что она уедет. Ехиды в Петрозаводск не сунуться, там много оберегов и слишком мало природы. Катя Славу заметила, сухо глянула и демонстративно надела наушники на уши, снова опуская глаза в телефон.
Её автобус приехал через полчаса, и Слава «пас» Катю, пока автобус не отъехал от остановки. Когда Катя сел у окна, всё-таки еще раз глянула на Славу. Он ожидал, что она покажет ему что-то неприличное, проклянёт или напишет, какой он подонок, чтобы он знал об этом – ему казалось, это в духе Елисеевой: вываливать все свои эмоции, особенно злость. Но Катя осмотрела его через мутное стекло и отвернулась.
В этом взгляде было больше слов, чем разрешают уместить соцсети в сообщение. Тусклое и спокойное принятие предательства. Разочарование, но не в Славе, а в себе, в том, что снова поверила, снова повелась. Как будто её часто вот так предавали. Протягивали руку и пихали ногой на обочину, звали с собой, чтобы потом было удобнее выгонять прочь. Словно её часто... кидали.
Кидали? Слава тряхнул головой и пошёл к машине, когда автобус уже начала пропадать из виду. Слава никого не кидал, он пытался спасти ей жизнь, а уговаривать «по-человечески» не было ни времени, ни смысла – Елисеева оказалась упёртой и немного поехавшей, раз от такой жути сама не попросилась домой.
«А кто тебя прикроет?»
Она серьёзно? И как она будет его прикрывать? Опять бросится со своим телефоном на... а на кого даже Слава не знает!
Он сел в машину и громко хлопнул дверью. На что он, собственно, злится? На этот взгляд? Он спас её, он должен был так поступить. У сальваров есть долг, первый и самый главный – защищать людей. Чем Слава думал, когда брал её с собой? Он был раздражён после бала, поражение сбило его с толку, и он пошёл на поводу у Кати: «ибо мы вместе, либо завтра я задам свои вопросы Варату». Повёлся на её «кроме нас с тобой никто...»
Никто, кроме него!
Он выехал на дорогу и поехал к резиденции. Добрался за полчаса, а когда остановился на стоянке около усадьбы, разжал руль и скривился от боли в пальцах. На руле остались вмятины, они еще больше разозлили. Слава откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул, приказывая себе собраться: сейчас нужно обо всём доложить Антону. Он не ездил на День сальвара после смерти отца Славы, должен был остаться в резиденции.
Слава зашёл в дом и взбежал по широкой деревянной лестнице. Миновал зал из цветных витражей, зашёл в кабинет Антона, но не нашёл его там. Окно было открыто, ветер сдувал со стола бумаги, они слетели на пол. Слава поднял их и вчитался – это оказался отчёт об одной из вылазок. На столе лежала папка. Тёмная, потёртая, явно старая. Слава захлопнул её и прочитал название в верхней строчке «Янисъярви. Тайга. 20.03.2020».
Ветер снова подул на листы, слава осмотрел разбросанные бумаги, повернулся и увидел стакан на столе. На дне оставалась бурая жидкость. Вряд ли чай.
- Антон? – позвал Слава и вышел из кабинета.
Зашёл к себе в спальню, в зал для собраний сальваров, в комнату Алекса, мамы, даже отца. Обыскал кухню, все залы усадьбы, коридоры, оставалось только проверить в боевом зале. Слава взял ключи от подвальной двери и направился на нижний этаж. В усадьбе было непривычно тихо, и Слава не встретил прислугу, хотя она жила тут круглый год. Но папка, которую он взял с собой, могла объяснить гнетущую тишину, распахнутые окна и сквозняки.
Янисъярви, тайга, двадцатое марта две тысячи двадцатого года – день, когда весь дом Ладоги лишился главы, а Слава – отца.
Слава нашёл Антона в зале по боевой подготовке. Антон сидел на полу, прислонившись затылком к стене, и смотрел в окно высоко под потолком, остальная часть помещения находилась под землей. Раскачивалась груша, в дальнем углу зала валялась боевая палка, а рядом с ней – боксёрские бинты, они были в крови. Антон перевёл на Славу взгляд и молча отвернулся, снова уставившись в окно. В его руках была бутылка коньяка, а глаза...
- Уходи, - сухо сказал Антон.
Он плакал. И всё лицо было мокрым. Белки покраснели, а зрачки затянулись горькой дымкой. Слава знал, что не должен был этого видеть. Старший сальвар дома сидит на полу пьяный и плачет. Но даже с пустой бутылкой коньяка, в расстегнутой рубашке и с мокрым от слёз лицом Антон выглядел достаточно сурово, чтобы послушаться его и уйти. Если бы Слава просто так зашёл – вылетел бы сразу.
- У меня важная информация.
- Уходи, - снова устало приказал Антон.
Тем же тоном, тем же убито-хриплым голосом. Как будто он записал себя на диктофон, потому что знал, что сил говорить не останется, так хотя бы будет одна полезная фраза: «Уходи».
Слава подумал, что можно сказать и потом. Но когда наступит это «потом»? Потом не будет слишком поздно? Катя едва не погибла, его самого чуть не убили уже второй раз. Сегодня не двадцатое марта, почему он выгнал всю прислугу, часто тут пьёт один?
- Томан разбудили специально. Доказательств у меня нет, но я был на шхере Чёрной руны и слышал, как три мужика говорили о том, что пригонят ехид в Ладогу, чтобы те устроили тут кровавые реки. Под эту общую суматоху они планируют что-то провернуть. Один из них – тот, кто пытался прикончить меня в лесу. Другой – Виктор Ворон. И...
Слава видел, что его не слышат. Или не слушают. Речь прервал звук булькающего коньяка – Антон приложился к бутылке и жадно глотнул, а Слава разозлился. Резко подошел, опустился, как вдруг увидел, что в ушах у Антона наушники. И едва слышно, так, что и не различишь, если не знаешь, играла песня. Слава уже протянул руку, чтобы вытащить наушник, но замер.
Если у Славы осталось сердце, то по нему провели ржавой кривой косой. Его положили на гранитную плиту и раздолбили в щепки. Сожрали в яме с потрохами и выплюнули то, что осталось. Тихо-тихо. Едва слышно. Голос из наушника пел:
«Я помню всё, о чем мы мечтали... Но жизнь – не для тех, кто любит сны. Мы... Слишком долго выход искали... Но шли. Бесконечно вдоль стены...»
Антон повернулся к Славе и посмотрел в упор. Ну что ты сидишь тут? Что ты от меня хочешь? Разве ты не видишь, что мне сейчас не до тебя? Разве ты не помнишь, что твой отец был моим другом? Разве ты забыл, как по-дурацки он пел эту песню, как у него не получалось попасть ни в одну ноту, как он басил и фальшивил на каждом слове, но так любил ее петь! Что ты сидишь тут, маленький бездушный мерзавец, оставь меня. Я не праздную день сальвара, потому что четыре года назад мир потерял самого благородного, самого смелого и честного сальвара, самого лучшего отца, самого верного друга – и я не могу праздновать, потому что после его смерти меня заставили прийти в свой кабинет и написать этот проклятый отчёт!
Антон схватил папку, вырвал её из рук Славы и швырнул в другой конец зала. Папка прокатилась по полу, шурша, и остановилась, стукнувшись о стенд для тренировки, обитый поролоном.
«Пусть... Каждый сам находит дорогу... Мой путь... Будет в сотни раз длинней... Но. Не виню ни чёрта, ни Бога.... За всё. Платить придётся мне!..»
Слава смотрел ему в глаза – мутные от алкоголя и слёз. Уставшие, остывшие. Будто Слава ходил по пепелищу от былого сальварского костра. Стылые угли вместо пламени, пепел и труха вместо трещащих брёвен. Ему не хотелось в них смотреть, но он себя заставлял. Такого, как Антон, не пожалеешь. Его можно только убедить. Убедить, что у Славы повод важнее. Что он пришёл не просто так и не уйдёт. Секунда. Вторая. Чтобы смотреть в эти усталые от жизни глаза нужно было собрать всё своё мужество в кулак. Давай, старый ты пьяница, очнись и поговори со мной.
Антон сдался: вынул наушник и отвернулся, коротко спросив:
- Чего у тебя?
- Томан разбудили специально. Я был на шхере Чёрной руны и погружался. Она сорвана, трое моих несостоявшихся убийц говорили, что специально разбудили её и собираются пригнать ехид, чтобы устроить тут реки крови, пока они собираются провернуть что-то большое. Из троих я узнал двух: Виктора Ворона и второго – дед, который пытался прикончить меня в чаще неделю назад. Написать тебе отчёт, - выделил Слава, зло глянув на Антона, - или ты меня услышал?
Антона задело. Он повернулся, и алкогольная муть выветрилась из его глаз. Антон встал, как будто и не выхлебал целую бутылку, хмуро осмотрел Славу и спросил:
- Томан, ехиды и трое несостоявшихся убийц?
- Я рассказал про мои догадки по поводу Томан на балу сальваров. Один из этих троих сказал: «Мальчишка рассказал про Томан, но я навёл хороший морок, когда проверяли руну. Они ничего не заподозрят». То есть мы. Мы ничего не должны были заподозрить. Но луна сменилась, а морок никто не поменял, потому что думали, что второй раз не полезут проверять.
- Конечно, не полезут, - прошипел Антон. – В одиночку на шхеру Чёрной руны не полезет никто. О чём ты думал?!
- О детях, который пачками пропадают из наших сёл. Томан вернулась и хочет назад свою дочь. Её вернули специально! Она устроит нам новый кровавый век, а Виктор Ворон с дружками будут искать Сампо!
- Сампо не существует. Это бредни...
- Это мечта психа, который едва ли не убил своего друга, обрек своего сына на вечные прятки, а жену – на жизнь в изгнании. И это он еще просто не знал, что у него должна родиться дочь!
Они оба замолчали, пыхтя и шумно дыша, меряясь грозными взглядами. Слава помнил времена, когда на Антона получалось смотреть только снизу вверх, но теперь он вымахал так, что смотрел сверху. Антон был крепким, но невысокого роста, тем не менее многим «высоким» от его грозного взгляда хотелось сжаться.
- Антон, у нас завелась крыса. И это опасно, потому что...
- И ты не узнал, кто это был? Третий. Предатель. Видел и не узнал? Как ты вообще спасся?
Это Слава продумать не успел. Пришёл в такую дикую ярость, когда посмотрел воспоминания Кати, что забыл, что надо придумать легенду, в которой Кати нет.
- Ну? – грозно поторопил Антон. – Ты выбрался из леса, в котором, по твоим словам, тебя ждал демон и старик, исчезающий в тумане. Сейчас ты выбрался со шхеры Чёрной руны, где тебя снова хотели убить. Ты либо очень везучий, Слава, либо чего-то мне не рассказываешь.
Его испытующий взгляд всегда выводил на чистую воду. Но раньше Слава сознавался в собственных грехах, а теперь... Катя спасла ему жизнь, и он не мог её сдать. Антон хороший сальвар, но он сальвар до мозга костей – больше не человек. Он живёт работой и идеей спасения человечества, какая-то девчачья судьба не станет для него преградой, если речь идёт о спасении мира. Он втянет Катю в эту игру, от которой Слава отправил её подальше час назад на автобусе.
- Что-то тебе не рассказываю, - согласно кивнул Слава. – И не расскажу. Спасся и спасибо.
- Вот чертяка, - выругался Антон и отвернулся к окнам. – Упёртый, как отец. Ладно, надо заявить в братство о покушении на твою жизнь. Опять Пожарский заявится... Хотя у него там и на Байкале дел хватает: сын Ворона сбежал. Вот Пожарские обрадуются, что его папаша снова объявился. Пошли ко мне в кабинет.
Антон направился к выходу из зала, а Слава прошёл до конца зала, поднял папку, как услышал:
- Оставь.
Обернулся. Антон стоял в дверях и строго смотрел на Славу.
- Ты разогнал прислугу, кто будет за тобой убирать? – вздернул бровь Слава и поднял папку.
Антон хмыкнул и вышел в коридор. Вместе они поднялись к нему в кабинет, где у Антона на столе стоял огромный проводной телефон. Смартфоны Антон не признавал. Сам пользовался кнопочным, а по работе общался только через стационарный. Антон сгрёб со стола бумаги, подвинул к себе телефон и стал набирать. Взял трубу, нахмурился и озадаченно на неё посмотрел.
- Коробка ты дряхлая, - сплюнул он и снова набрал номер. – Алло?!
Слава не слышал гудков. Он подошёл к телефону ближе, подцепил пальцем его провод, присел под стол и увидел, как болтается откусанный шнур, отдельно от розочки розетки. Весь тройник изъела чёрная плесень, она же перегрызла провод, она цветами всползла наверх. Слава встал.
-... какого хрена не работает?..
- Надо убираться отсюда, - Слава огляделся. – Пошли, живо!
- Куда? – хмуро глянул на него Антон. – Мы должны позвонить...
Ни позвонить, ни убежать они не успели. Дверь со скрипом отворилась, но на пороге никого не было, хотя Слава чувствовал: кто-то вошёл. Невидимый, он притаился за косяком и ждал, пока кто-то подойдёт посмотреть. Слава пихнул Антона в грудь, когда тот решил подойти к двери. А через порог медленно, хрустя и скрипя, забрались черные цветы. Проложили дорожку, разрослись до стен и остановились, тут же зашуршали снова, складываясь на черно-сером ковре в слова:
- Род Заката закончится сегодня, - прочитал Антон и покачал головой. – Красиво тебя убивают, Слав.
Выхватив из-за спины янтарный меч, Антон разбурил полотно черной плесени. Коротко кивнул Славе, приказывая следовать за ним. Но стоило им выйти, как Антон крякнул и согнулся пополам. Слава выхватил свой меч, обошёл Антона и едва успел увернуться от стрелы, летевшей ему точно в висок. Сальвары двигались быстрее людей, скоростью света не обладали, но разрубать летящие снаряды умели. Их техника боя отличалась от человеческой, и Слава вертел мечом, разрубая черные, колючие стрелы шипастых роз. Увернувшись еще от одной, он увидел, что их выплевывает стена, изъеденная черными гнилыми рытвинами, в ней копошатся колючие стебли проклятых роз, складываются в стрелы и летят в Славу. Это была ловушка! Каким идиотом надо быть, чтобы прийти домой, едва ли избежав покушения!
Слава разрубил ещё одну стрелу и, пихнув назад Антона, захлопнул дверь. Тут же в неё врезалась еще одна стрела, прошив насквозь. От неё в стороны поползли корявые узоры, с хрустом разъедая древесину.
- Выйдем через чёрный. - Слава присел и положил руку Антона себе на плечо, поднимая.
Стрела попала ему в живот, и была она неправильная: корявая, с засечками кривых шипов, которые очень больно драли плоть. Антон шипел, стискивая зубы, но такую боль терпеть было практически невозможно. Слава смотрел как алая кровь пропитывает рубашку, как черный кривой пик торчит из живота Антона, как дергаются мышцы на животе, пытаясь избежать боли.
- Уходи один, - выплюнул с кровью Антон. – Я отвлеку их. Заманю в западное крыло, а ты уйди через чёрный.
- Кого? Ты даже...
- Всех, кого надо, - обрубил Антон. – Иди! Это приказ!
Слава огляделся. Под дверь и в окно снова полезла чёрная плесень. Еще минута-другая и дверь должна разлететься в щепки. Магия ехид, как она сюда попала? Тут полно высшей сальварской защиты! Ни одна тёмная кровь не может переступить порог сальварского дома без приглашения, никакая чёрная магия не способна нарушить пороговые чары – это давний закон, и... если только семья Славы сама не пригласила предателя в дом.
- Уходи! – вцепился в воротник Славе Антон и с силой развернул к себе. – Ты наследник. Ты должен выжить любой ценой, понял меня?
Он хрипел и плевался кровью. Она скатывалась у него по подбородку, текла на шею, на расстёгнутую мятую рубашку, испачканную в коньяке. От него пахло перегаром и смертью, он больно сжимал плечо Славы и смотрел в глаза так, как всегда, когда что-то приказывал: строго и повелительно.
- Я не...
- Ты наследник, умереть за тебя честь... - снова закашлялся и сплюнул кровь. – Ты должен жить... Д-должен...
Никого бы он не отвлёк. Еле стоял на ногах и умирал. Он не держал Славу, а держался за него. Слава видел, как тяжело Антону дышать, как больно впивается корявая стрела и раздирает живот ее неровное тело. Как шипы дерут мясо и пускают кровь, как смерть приходит к Антону, а он её не боится – он как будто её ждал, как будто звал этими распахнутыми окнами, заливая горе в спортзале, слушая старые песни. Умереть за тебя честь...
Какая странная у всех нынче честь – отвлекать бесов и нечисть, пока Слава занят. Заманивать смерть в другие комнаты, пока Слава уходит. Какая больная и идиотская честь – которая есть у всех вокруг, кроме Славы. Его первого выносят из пожара, спасают с тонущей лодки, потому что он наследник! Всё, что в нём есть – это дорогая кровь, которая стоит всех жизней на планете. Ты же последний, ты львёнок, которого занесли в Красную книгу и все эти смерти не будут напрасны – они спасут твой род.
- Спаси свой род... - задыхался Антон. – Давай! Ты потомок За-заката!
Слава умел запрещать себе чувствовать. Но он слишком устал, он не спал ночь, что вся его рациональность выветрилась из головы. Он злился. На эти проклятые чёрные цветы, на троих, что всё это устроили, злился на Антона, что он распугал всю прислугу и теперь никто не вызовет помощь! Он злился, и злость вытравила здравый смысл, обожгла горло, сдавила тисками мозг, оставив там единственную мысль: ты не дашь ему умереть.
Род Заката спасали все. Свою семью Слава мог спасти только сам.
Слава молча закинул руку Антона себе на плечо. Вытащил из-за шиворота амулет, расцарапал руку в кровь о корявые цветы на стене и сжал можжевеловый медальон. Кровь залилась на янтарь. Он вспыхнул, и Слава почувствовал жар фамильной силы. Полноправно он её еще не получил, но по капле брать из медальона мог.
Зажмурившись, Слава скрипнул зубами, когда огонь опалил его веки. Кровь вскипела, на висках выступил пот. Слава терпел, пока мог. А когда свет начала палить его изнутри и поджигать шторы в комнате, Слава толкнул ногой дверь и выпустил огонь вперед в себя. Свет янтаря сжёг стрелы налету, отшвырнул дверь, ломая ее на осколки черного камня, расшиб изъеденную плесенью панель и сжёг кратер, пускающий стрелы. Плесень молча стала убираться прочь от огня, с хрустом подбирая свои лепестки.
Слава вышел, выставляя руку вперед. Он жёг всё: перилла, лестницу, стены, обитые дубом. Когда весь парадный холл загорелся, Слава взвалил Антона себе на плечо и, сплюнув горячую слюну на пол, потащил Антона к чёрному выходу. В каждом коридоре вперёд себя он пускал огонь. Цветы пытались кинуться на него везде: падали с потолка колючие ежи, норовя впиться в плечи или прошить затылок. Кратеры разверзлись на стенах, пускали стрелы, но быстро сматывались, как только тянул к ним языки огонь. Чёрная магия огрызалась, как злой голодный волк, ходила кругами вокруг Славы и шарахалась от факела, который он держал в руках. Боялась огня, но очень хотела есть. Мёртвые цветы хрустели под ногами Славы и погибали в огне янтаря, которым он поджигал за собой всё.
Антон вяло переставлял ноги, приказывая его бросить, но Слава не слушал. Шаг за шагом он превозмогал пожар в собственном теле. Пытался обуздать свет, который лился из него, как из решета. Слава стал хоботом для керосина, а медальон был зажигалкой. Он палил, и Славе было очень больно, его глаза накалялись, болели, готовы были лопнуть от температуры. Тело трясло, на правое плечо наваливалась туша Антона, которую приходилось волочить по колючим черным цветам, что цепляли брюки и мешали!
Наконец он дошёл до черного выхода. Пихнул его дверь, срывая с петель огнём янтаря. Выволок Антона и упал на траву, закашлявшись от дыма. Быстро вскочил и прислушался: везде трещал пожар . Дом полыхал.
- Уходи! Они не оставят тебя просто так. Иди к Рязанову! – пытался командовать Антон. – К Рязанову, мать твою!
- Мать мою ты еще увидишь, - пообещал Слава и встал. Утер сажу со лба, присел и с рыком поднял Антона на ноги. Снова закинул руку на плечо, обнял за торс и потащил к машине. – Рязанов на Байкале со всей семьей. Даже Аня приехала.
- Дур-р-рак, - выдохнул Антон. – Тебя ждут около машины!
Слава дураком не был, но держать свет в глазах становилось невыносимо. Пожар выжал из него последние силы, сознание мутило, мир плыл, рыжей паволокой застилалась картинка в глазах. Он увидел свою машину и вяло подумал: там тоже защита от чёрной магии, а в свою машину он абы кого не сажал. Ну разве что Катю подвёз.
Катя... Бедовая девчонка с занозой в известном месте. Она добралась до дома или нет? Вдруг они остановили автобус, вдруг надо было поехать с ней, что, если из-за него она попадёт в лапы ехидам? Мысли путались, наскакивали одна на другую. Катя, шхера, катер... Антон, коньяк, отчёт...
Свет не мог жечь. Вернее, мог, но только пропущенный через призму. Глаза сальвара – лучшая призма на свете, они могли обращать солнечный свет в поражающий огненный луч, преобразовывать его в огонь. Но то могли только глаза высшего сальвара, а Слава еще таким не стал. Он был слишком маленьким, недоросшим, не получившим право так вертеть магией. И ему было очень плохо – это волшебство мстило за то, что Слава замахнулся на такое сильное применение света, которое ещё не по зубам.
В голове вскипало молоко, переваливалось через крышку, выплёскивалось на раскаленную плиту, но сдавленные хрипы Антона слева отрезвляли. Никто кроме Славы его не вытащит. А каково было Кате бегать по всей шхере от этих монстров? Жалко сальварский дар не дает читать мысли, ведь Катины даже в минуты верной гибели были удивительно здравыми. Додумалась же вести фальшивый стрим. Догадалась же использовать кулаки беса, чтобы разбить колодец. Пришло же в голову...
- Меня спасли, - признался Слава и потащил Антона к машине. – Не умирай, я наконец-то тебе во всём сознаюсь.
- Идиот!
- Полный, агр-р-р! – Слава скривился, когда у Антона подкосилась нога.
- Тебя убьют, Слава! Тебе нельзя...
- Нельзя, нельзя... - кивал Слава, подтаскивая Антона к машине. – И меня никто не спасёт, потому что я отправил её домой. Небулла знает, как у неё это получается: постоянно спасать мою шкуру.
- Слав...
Слава снял с груди медальон и кинул его под машину. Призвал свет. Чёрной магии там не оказалось, видимо, они убежали все разом от пожара. Конечно, ведьмы боятся огня, не даром их жгли, стерв! Слава подтащил Антона к машине, открыл заднюю дверцу и уронил Антона на сиденья. Взял ноги, чтобы подтолкнуть, и вдруг почувствовал, как острая боль резанула плечо. Стрела впилась прямо в дверь машины, задев руку. Стреляли со спины.
Слава быстро развернулся и присел. Достал медальон из-под машины и огляделся. Пожар пожирал дом, никого не было видно. Судя по углу прилёта стрелы, прилетела она с верхнего этажа. Балкон... До него не добрался огонь. Слава прокатился по земле, уворачиваясь от других стрел. Оббежал машину, пригнулся и завёл её. Стрела вонзилась в стекло, и в тот же момент Слава выжал газ.
- Бестолковые дуры, - ругался он, пока ехал и поглядывал на Антона в зеркало заднего вида. – Порвали последнюю куртку. Кто убивает сальваров стрелами?
Вдруг на дороге вздыбились корни. Слава резко затормозил, пока машина не перевернулась. Переключил коробку и поехал назад, но увидел, как резко бегут к его машине ветки дерева. Ехиды. Они всё это время наверняка ждали за воротами, пока чёрная магия вытравит Славу из дома, погонит прямо в лапы послушному лесу. Славу просто загоняли в нужные ловушки, как дичь гнали на капканы, как рыбу вели к сетям!
Корни вынырнули из земли снизу, подкинули машину, и Слава навалился на дверь, чтобы не перевернуться. Выжал газ, кое-как проехался по вздыбленным камням и, открыв окно, выставил левую руку, снова призывая фамильную силу.
Лес тоже боялся огня. Корни обожгло, и они убежали. Ветки, почуяв запах подгорелых братьев, испугались и отступили. А Слава жёг. Он жёг и ехал, жёг и ехал. Он не видел перед собой дороги, он не был человеком – он стал огнемётом. Бездушной железякой, которая выла от боли и напряжения, которая вся была раскалена до предела, у которой сварились мозги, кожа и плоть, испарилась кровь и даже слюны во рту не осталось.
- Ос... Остановись. Бак... Бак загорится.
Слава не мог просто взять и приказать свету убраться. Свет требовал больше власти! Это же так весело, жечь дерево! Это так славно, испарять лужи! Поднажми немного, хозяин, я испарю и облака! Я оставлю одно горящее яблоко суши, выпарю всю проклятую воду, с которой мы столько лет воюем. Мы будет править! Потерпи, я только начал!
- С-слав...
- Я п-пытаюсь, - дрожа, отвечал Слава. Одной рукой он вёл машину, другой хватался за медальон.
- Думай о холоде. О холоде!
О да, холод бы сейчас не помешал. Что-то настолько же холодное, как вода Ладоги. Как мороз, пробирающий до костей мокрое тело. Как мокрые волосы на стылом озёрном ветру. Как Катины ледяные ноги, как её холодный прощальный взгляд из-за запотевшего стекла автобуса! Холодная бутылка коньяка и ветер из окна. Холодные листы и холод в спортивном зале. Эта самая холодная песня на белом свете, самые промерзшие слова!..
«Внутри осколок льда...»
- Ыгрх-х-гр, - закряхтел Слава, с силой заставляя свет убираться обратно в медальон. Он не будет его сильнее, он запихнёт его обратно!
Жар потупился, стал убираться обратно, в медальон, но Слава не сразу пришёл в себя. Он какое-то время просто гнал по полупустой дороге, а пото резко свернул, увидев знакомую улицу. Где в Сортавале больница, Слава знал. Его часто привозили сюда в детстве, когда они с Лёшей ломали себе руги и ноги, заигравшись. Слава остановился около отделения, выбежал из машины и зашёл внутрь.
- Врача срочно!
- Что случилось?
Слава не сразу понял, откуда и кто его спрашивает. В глазах еще стоял огонь, они болели, будто сейчас выпадут.
- Вячеслав Сергеевич?
Слава с усилием моргнул, свет отступал от его тела, но медленно. Кусаясь и хватаясь за любой отголосок злости. Тихо... Спокойно...
- Вы? – уточнил Слава, увидев знакомого врача. – Антона ранили. Он в моей машине.
Врач сориентировался мгновенно. Выбежал, позвал санитаров, они вытащили из машины Антона, положили на каталку и увезли. Он был без сознания, рука упала вниз – безвольная, слабая, хотя в этой руке всегда была сила. Строгая, мужская, она сквозила в чётких движениях, в плавности боя, Антон даже писал так, словно это требовало максимальной сосредоточенности всего тела.
- Семён Михайлович, - вспомнил Слава врача и дернул его за рукав. – Он...
Слава не смог сказать это вслух. Дикими усилиями он удерживал жар в груди, стоило сказать хоть одно слово, которое злостью откликнется в груди, как свет бы вырвался снова, и тогда бы уже загорелась больница. Семён Михайлович понял сам, глянул в сторону реанимации, куда увезли Антона и похлопал Славу по плечу.
- Он пока живой. Насколько мне известно, ехиды никогда не умели целиться. Я буду держать вас в курсе.
Врач скрылся за стеклянными мутными дверьми. Они махнули, пряча за собой его сутулую спину в белом халате, потом снова открылись, пуская бригаду с дефибриллятором, снова захлопнулись, снова открылись... Слава метнулся к стойке регистрации и попросил телефон.
- О, соколик, ты? А я тебя помню, только несколько дней назад с проломленной головой привезли. Бедовый ты парень.
- Телефон! – рыкнул Слава.
- А чего ты разорался? Тут тебе не телефонная станция.
- П-пожалуйста, - выдавил Слава, с трудом сдерживая стон от боли в глазах. – Телефон!
- Да ладно, держи. Чего-то ты мне не нравишься. Дай-ка... - она резко встала и прислонила руку ко лбу Славы. – Да ты горишь, милок! У тебя жар и лоб весь потный. А в чем ты вообще? Пожар что ли где?
Слава набирал цифры, но сбивался, клал трубку, поднимал и снова пытался набрать номер Алекса. Цифры плясали перед глазами, шатались вправо и влево, разбиваясь на осколки калейдоскопа в глазах. Мир разлетался на рыжие крупицы, собирался заново. Становился квадратно-рваным, меняя цвет на огненно-оранжевый, снова обретал спокойные цвета. Жар внутри был недоволен, что его пытались запихнуть обратно – делали это неумело, потому что тот, кто выпустил огненного пса, еще не научился крепко держать поводок. И свет это понял: он стал пробираться наружу, медленно нагревая всё вокруг. Когда Слава в очередной раз взял трубку, тут же отбросил её, зашипев: она обожгла его! Раскалилась так, словно сейчас расплавится!
- Так, ну-ка пошли со мной в процедурную. Я тебя осмотрю
Слава шарахнулся от медсестры в сторону. Его нельзя трогать – он живая спичка. Огонь в нём не успокоился, он разверзся по телу и отказался прятаться снова. Нужен можжевельник... Нужен холод, а тут так тепло, небулла раздери!
Слава выбежал из больницы на улицу и глубоко вздохнул. Волк внутри него скалился, отказываясь проигрывать. Больно впился в глаза, снова меняя картинку. Слава скинул челку на глаза и побежал... куда-то. Он шумно дышал, разгоняясь, пытался дать холодному воздуху и моросящему дождю добраться до нутра. Бежал вниз по улице, иногда задевая прохожих, которых не успевал заметить, пока перед глазами мигало, словно сломанный фонарь, изображение мира. То разобьётся рыжими искрами, то соберётся снова.
Когда Слава добежал до рощи в конце улицы, кинулся в неё пулей. Он помнил, что где-то здесь растёт можжевельник. Пахучий, вкусный, вековой, с синими ягодками между мягких иголок. Они с Алексом ели эти ягоды, мазали друг другу футболки, кидались ими, а потом сидели с больными животами дома. Насквозь пропахшие хвойным сладким запахом, все в смоле и синем соке они возвращались домой и жадно глотали холодный лимонад, который готовила мама в августе, когда на рынках начинали продавать какие-то особенные лимоны. Лёд болтался на дне графина, за стаканами было лень идти – Слава с Алексом пили сразу из тонкого хрустального носика. Дрались за последний глоток, и Алекс всегда выигрывал, как и всегда потом отдавал графин Славе со словами: «Ладно, я не хочу».
Алекс упал под можжевеловое дерево и уперся лбом в ствол. Зарычал. Было до слёз больно, но слёзы были горячие, а при сгорании заживо полагалось думать о прохладном. Слава стонал сквозь сжатые губы, его обливал с неба холодный дождь, в нос бил запах можжевельника, и Слава сбирал лоб в кровь о его кору. Пожалуйста! П-пожалуйста!
Лёд. Холод. Зима. В Сортавале была самая красивая зима. Когда вся тайга погружалась в зимнюю белоснежную сказку, когда от белизны мира слепило глаза. Когда проклятое озеро наконец-то замерзало, когда не было тумана, а лес спал – зима была самым безопасным для сальваров временем. Зимой Алекс учил Славу и папу кататься на коньках, сам он давно умел, а вот папа падал через каждый шаг и так смешно перебирал ногами и махал руками. Снега было много, особенно много его было, когда они играли в снежки. Тогда снег был не только снаружи, но и внутри: капюшонов, носков, ботинок, в ушах, в волосах, во рту, в глазах. Он больно щипался, но он не жёг.
Слава застонал и, перевернувшись, сел под дерево, прижавшись спиной к стволу. Впился пальцами во влажную землю, подставил лицо холодной воде и начала шептать сквозь сжатые зубы.
- Ночь унесла тя-тяжёлые... ар-р-р! – дал локтем по дереву сзади и продолжил: - тучи. Но дни..
Рычал и шептал. Ему надо было заморозить свою душу, сделать из неё кусок льда, который бы плюнул на янтарь, чтобы тот изошёл паром и потух. Но зима, снег, снежки и коньки только больше злили – а злость бензином лилась в жерло огненного монстра в душе. Слава стонал, как ненормальный, впивался зубами в рукава джинсовки, выл и бился затылком о можжевеловой ствол и заставлял себя думать о холоде. Его воспоминания ему не помогали – но добивали.
«Дума о холоде, Слава!» - этот голос. Всегда строгий, но вдруг мертвенно-тихий. И все равно он командовал. Думай о холоде, думай. Но холода не осталось. В мире, который полыхал пожаром перед глазами, была только злость: на ехид, на их чёрную магию, на Антона, который кинулся в коридор, потому что был пьяным! Потому что не подумал, что его убьют! Не было ничего холодного – только жарко-злое. Это всё, что оставалось в Славе после двадцатого марта двадцатого года. Он сгорел заживо, он перетёр себя в бертолетовую соль. Только злость и холодный расчёт, но... как будто ему было недавно холодно.
- Внутри ос-с-с... осколок...
Холод – было так холодно там, на озере. Ночью стоять по колено в воле и отталкивать тяжёлый катер от шхеры. Было так идеально холодно, пока он кутался в куртку, оставшись один посреди Ладоги, в надежде встретить хоть одну лодку, которая дотащит их до пристани. Холод – вода у Чёрной руны буквально ледяная, он чувствовал ее мороз даже за гидрокостюмом. Холодный и мерзкий страх – как же он испугался, когда вылез и увидел весь этот погром на суше: разбитую плиту колодца с кровью на сколе, изъеденную рытвинами землю и разбитый телефон, Катин разрубленный напополам свитер! Это был не просто холод – стылый ужас, кровь заледенела, когда Слава только представил, что случилось.
«Внутри осколок льда...»
Идиот, он разозлился на неё, потому что до смерти испугался. Он шёл по лесу, звал её, рассекал мечом кусты и с каждым шагом всё больше себя убеждал: её нет. Её убили. Из-за тебя. Каждый шаг – морозный набат в сердце. Её нет. Её нет. Душу сковывало жутким осознанием конца – конца этой громкой, кудрявой, непоседливой дуры! Это страх был ледяным, он заставлял упасть на колени и закричать это стылое безнадёжное «Не-е-ет!» Слава знал, что не найдёт даже её тела, и он чувствовал, как превращается в проклятый шхерой кусок льда, потому что понимал: он вернётся, расскажет всё Антону и просто напишет отчёт.
«Внутри осколок льда...»
Свет вытрепал его душу и подсветил всё, что Слава прятал в своей темноте: тебе жаль, что ты ее прогнал, потому что на самом деле ты безумно ей благодарен. Ты спасал её, прогоняя, но разве сделал это правильно? Ты обидел её, а ведь ей и без тебя достаточно плохо и страшно. После этого кошмара она проснулась и снова начала задавать вопросы, она взяла и сделала вид, что ничего не случилось, только бы ты не подумал, что она тебя не достойна. Ты прогнал ей, потому что ты испугался. Возможно, в первый раз за столько времени. Ты мог только видеть, но ты чувствовал, каким ужасом для неё обернулась эта ночь. И этот страх был такой убийственно-ледяной, что ты не справился с ним. Ты взял и струсил! Потому что замёрз! Замёрз в картинке в своей голове, где ты перестаёшь бегать по лесу, потому что находишь самую живую девчонку на свете мёртвой!
- Убир-р-райся, - приказал Слава, чувствуя, как возвращается контроль над телом.
Огонь ушёл. Слава почувствовал, что дождь вообще-то холодный, что он сидит на сырой земле. Дождь стал сильнее, вода натекла на кроны, капли забили по листам и пролились на раскалённую голову Славы. Он задрал подбородок повыше, а потом сполз вниз и лёг на землю, устало закрыв глаза. Огонь уходил в медальон, сторонясь можжевельника, около которого прилёг Слава. Сила забиралась обратно в свою тюрьму, но вместе с ней из тела уходили силы. Огонь выжег всё, не оставил даже на то, чтобы просто подняться с сырой земли.