Небулла. Хозяйка озер

Тимур недовольно смотрел на табло, где их рейс откладывали на два часа – за это время Пожарский успеет их нагнать.  Нужно было срочно уходить по-другому, и Тимур решил: поезд так поезд. Ехать с Байкала до Ладоги на поезде было долго и опасно, но вдруг...

Нет, у Пожарского не бывает «вдруг», он просчитывает все до последней вероятности. В аэропортах будут ждать сальвары, на станциях вокзала – тоже. Единственный шанс хоть как-то убежать от него – это на машине. Не могут же они останавливать каждую машину, а если и установят контроль, то случится такая пробка, что будет шанс убежать до встречи с патрулём.

Сальвары за сотни лет существования братства создали свою инфраструктуру, в их распоряжении была полиция, другие административные органы, мэры, губернаторы и прочие важные люди, которые вполне могли перекрыть Тимуру кислород, если прикажут. Но если двигаться быстро и непредсказуемо, то вполне может получиться уйти.

- Пойдем.

- Мы только что пришли! – Мария заправила волосы за уши и дотронулась рукой до шеи.

Тимур замечал, она часто проверяет ошейник. Несколько раз уже уколола пальцы, но всё равно лезла. Ошейник был невиден, шею он не задевал, был гладкий внутри, но колючий снаружи. Тимур управлял им просто, как будто всегда умел это делать. Но всегда ли? Это чёрное проклятое мастерство поддавалось ему, откликалось на любые желания. Оно было в нём сильнее света, слушалось лучше и не душило жаром, но от него всё равно было нехорошо. Как будто наелся чего-то вредного: вроде вкусно, но тяжело.

Вуо заставил Марию пойти за Тимуром. Они вышли из здания аэропорта, на улице Тимур взглядом окинул скучающих таксистов. Их было не так много, и наверняка среди них были слуги сальваров – так называли тех людей, которые работали на братство. До города поехали на автобусе. Тимур низко натянул капюшон и смотрел в окно и по сторонам всю дорогу.

Подозрительными казались все. Женщина с чемоданом – слишком яркий макияж, и постоянно косится на Марию. Мужчина с двумя детьми – почему один, раз столько детей? Не прикрытие ли? Девушка с парнем у окна – вроде целовались, но перестали, как Тимур с Марией зашли. Или вон та бабка...

Тимур прикрыл глаза и отвернулся к окну. В конце концов, даже если за ним погоня, он взял Марию не просто так. Он не верил, что она и её семейка не причём, но пытать её не видел смысла. Меркуловы лучше умрут, чем признают собственную мелочность, а тем более сознаются в похищении. Ну ничего, раз младшая Меркулова не идёт на переговоры, может, её мать согласится обменять одну Машу на... другую.

- Меня будут искать, - сказала Мария. – Тебе не сойдёт это с рук.

- Слишком пафосно для великой ведьмы, - угрюмо прошептал Тимур, глядя из-под края капюшона на Марию. – Ещё угрозы будут?

- Я не знаю, где твоя сестра.

- Возможно, твоя мать знает.

- Зачем Маша ей?

Тимур удивленно приподнял бровь, а Мария пожала плечами и, отворачиваясь, призналась:

- Мы подружились с Катей, она много раз плакала, рассказывая о твоей сестре. Даже... чуть не врезала одной вашей однокласснице.

- Катя? – хмыкнул Тимур. – Чуть не врезала?

- Мгм, но я её увела. Ей тяжело и...

- Хорош. Не надо думать, что притворной дружбой с Катей заберёшься мне в душу.

- Мы правда подружились. - Мария повернулась и глянула строго, как будто не поверить ей было ужасным оскорблением. – И мне жаль, что ты обрекаешь её на преследования сальваров. Они наверняка выйдут на неё.

- Гордеев сдаст.

- Причём тут он?!

Тимур быстро глянул на Марию и оценил: чуть сведённые брови, хмурится, нос дрогнул – разозлилась. О Великий Закат, так он ей вправду нравится? Не по придури матушки, а серьёзно.

- Надо же, - издевательски протянул Тимур, - спектакль превратился в жизнь? Надеюсь, твоему жениху до тебя тоже есть дело, иначе кто тебя спасёт?

- Я сама. Себя. Спасу, - твердо сказала Мария. – Куда мы едем?

Тимур ничего не говорил Марии. От мамы он знал, что связь у ведьм с лесом особенная – он любит их как дочерей и слушается, как хозяек. Он общается с ними невербально, и чёрт знает, как это вообще происходит. Вдруг читает прямо из головы, а как бы ни был силен Вуо – он не запрещает Марии думать и – если кто-то на это способен – не запретит читать мысли. Лес наверняка может общаться с другими ведьмами, а те – с сальварами. В общем, лучше молчать.

И всё-таки Тимур не до конца был уверен, что именно ковен Поволжья похитил Машку, поэтому и не говорил Марии всего, что бурей рвалось из его груди. Он понимал, что переборщил там, в гостинице, но не видел смысла извиняться: была бы возможность, он бы и вправду её покалечил. Как мама Марии искалечила маму Тимура. Как ковен Поволжья несколько лет калечил жизнь Машке. Как преследование их ковена не давало право видеться с мамой и...

- Выходи, - пихнул Тимур Марию, когда они подъехали к остановке.

Для того, чтобы сбить след, Тимур всё-таки купил билеты на свой паспорт на вокзале и улыбнулся кассиру, когда та забегала глазками, увидев его фамилию. Около кассы сальвары брать не будут, дадут дойти до перрона, где в толпе можно незаметнее поймать, да и кассиру ещё надо им позвонить. Получив билет, он забрал Марию, которую заставил ждать у входа, и решил, что на попутке они могут выехать из Иркутска, а там арендовать машину. Правда, восемнадцати им обоим еще не было, но что-нибудь придумают.

- Эй, Ворон, погоди.

Услышав знакомый голос, Тимур остановился, крепче сжал руку Марии и, быстро повернувшись, рывком притянул её к себе. Но увидел только Макса, одного, без подмоги. Макс приподнял руки и усмехнулся:

- Да брось, оставь девушку.

- Верну потом. Чего тебе, Шахов?

- Я хотел с тобой поговорить. И дать тебе... дружеский совет.

Тимур тихо рассмеялся, покачав головой. Дружеский? От человека, который за столько лет делал вид, что не особо-то хочет Тимура знать. Когда-то, очень давно, они, возможно, имели шанс стать друзьями. Ученик Александра Пожарского, самый перспективный сальвар дома Байкала – Максим Шахов. И сын второго сальвара дома Виктора Ворона, на пять лет младше, но не по годам умный и талантливый сальвар – Тимур Ворон. Было время, отец учил их вместе теории отражения закатного света, они были маленькими и глупыми, влипали в передряги и вытаскивали друг друга, читали запрещенные книжки, перемывали кости сальварам из других домов и, наверное, дружили.

Когда-то, а не сейчас.

- Оставь ведьму, Тим, - серьёзно сказал Шахов. – Я дам тебе уйти. Только что отослал всех на перрон тебя ловить.

Конечно, Максим знает, как думает Тимур. Он просчитывает его, и боятся стоит не столько Пожарского, сколько Макса!

- Увы, Макс, она мне нужна.

- Тебя простят побег, но пленение невесты высшего сальвара – никогда.

- Кто-нибудь кроме тебя видел нас вместе?

Шахов замялся, а Тимур довольно улыбнулся:

- Давай проверим, насколько ты мне друг, чтобы раздавать советы. Не говори, что она со мной.

- Ты спятил, - разозлился Шахов, - Хорош играться со мной.

- А если ты скажешь, - продолжал Тимур, - я убью ее. Тут же. И виноват в этом будешь ты.

- Думаешь, другие не сложат два плюс два?

- Ты у нас всегда был первым по математике. Побегаешь за мной?

- Тим, Пожарский придёт к тебе домой, найдет твоих близких, и плохо будет уже им.

- Близких? – Тимур нахмурился, будто пытался вспомнить. – Не знаю таких.

- Гордеев просто так этого не оставит.

- Гордеев не будет вам сильно помогать меня искать, если не узнает, что его ведьма со мной. Не говори ему, я сам скажу, когда сочту нужным.

- Что ты задумал? – Шахов нахмурился и, засунув руки в карманы, пожал плечами: - Зачем она тебе? Хочешь отомстить, так убил бы давно. Гордеева мне не хватало с его бреднями про Томан, так ты ещё вытворяешь! У вас там климат подходящий, чтобы спятить всем городом вместе?

Томан? Тимур бы очень хотел, чтобы ему послышалось, но услышал, как Шахова кто-то окликнул. Макс недовольно глянул за спину, а Тимур потянул Марию за собой и, застав какого-то мужика в врасплох, выкинул его из машины и грубо приказал:

- Села. Быстро.

Мария слушалась его беспрекословно, хотя Тимур не отличал: управляет он ей через Вуо или просто так запугал. Он выехал с вокзала на дорогу и гнал, не останавливаясь. Куда ехал, не знал, но на выезде из города их не остановили, и они смогли выехать на магистральную трассу. Телефон мужика Тимур выкинул в окно, чтобы не отследили локацию, сам ориентировался только по стрелкам и указателям. И все ждал, ждал... когда же позади появится хвост.

- Тимур Ворон? – спросила Мария через какое-то время и медленно повернулась к нему. – Ты сын предательницы. Ты думаешь... Думаешь, мы похитили твою сестру, чтобы наказать мать?

- У меня нет матери, некого наказывать.

Бензин заканчивался, в округе были одни леса и сибирские степи. Тим выжимал всё в надежде доехать хотя бы до первой заправки. Правда, на ворованной машине далеко не уедешь, до первого ДПСника. Надо бросить её где-нибудь и подсесть к попутке. Может, повезёт и попадутся дальнобойщики или путешественники.

- Сочувствую тебе, - совершенно без сочувствия сказала Мария. – Но она предала ковен, мы имели права делать то, что хотели сделать!

Тимур усмехнулся:

- Ты даже вслух сказать стесняешься, что вы сделали.

- У беглянок стандартное наказание. Она спуталась с ехидами!

- Вы отняли у нее ноги, - Тимур посмотрел на Марию. Прямо, забыв про дорогу, до скрипа сжав потёртый руль. – И почему я должен верить, что вы не отбирали у неё дочь?

- Мы не знали, что у неё была дочь. В смысле... есть дочь.

Разве он мог ей поверить? Девчонке, из-за семьи которой, Тимур лишился своей собственной. Меркуловы – проклятый род. Он называет себя освободившимся от власти небуллы, ведьмами с чистыми сердцами и помыслами, но на деле они так и остались теми чокнутыми язычницами, которые сжигают непослушных сестёр на кострах, перерезают связки и сухожилия на ногах беглянкам, избивают плетьми до полусмерти и...

- Тим!

Он свернул в сторону в последний момент. Едва успел уйти вправо, но всё-таки задел машину на дороге. Его развернуло и едва ли не занесло в чащу. Та машина, что ехала навстречу, ловко ушла в право и затормозила на дороге.

Тимур тряхнул головой и мельком глянул на Марию. Она держалась рукой за торпеду и глубоко дышала. Открыла глаза, огляделась и приложила руку к шишке на голове.

- Придурок, ты чуть нас не убил!

Тимур увидел в зеркале заднего вида, что мужик из другой тачки направляется к нему. Отстегнув ремень, Тимур вышел. Мужик, что шёл на него, был огромным. Такой, деревенский мясник. Широкий, с квадратными злым лицом и сжатыми кулаками, забитыми татуировками.

- Тебе чё, пацан, жить надоело?

- Извините, я... заснул.

- Ах ты заснул, - кивнул мужик. – А у меня половины тачки нет.

И вправду, бампер его машины валялся сбоку дороги. Но удар был ерундовый, не могло же его оторвать? Тимур посмотрел на машину мясника и подумал: на такую дунь – она сама разлетится. Старая, ветхая, с тонированных окон местами сползала темная пленка, двери и бока помяты, с лопнувшей и местами проржавевшей краской.

Из машины вышел еще мужчина – лысый и такой же здоровый, за ним с переднего сиденья вылез поменьше, но тоже весь в татуировках. Тимуру не показались эти картинки безобидными. Бывало, что татуировки становились способом самовыражения – так говорила Катя, она даже писала какой-то репортаж про тату, как стиль, чтобы никто в Петрозаводске не смотрел косо на людей с «рукавами» или «брючинами» - то есть забитыми картинками от и до частями тела. Она собирала фотки по всему городу, приставала к людям с фотоаппаратом. Тимур печатал эти фотки, и татуировки там были... другими.

Тату у мясника мыли темно-синими, коряво набитыми на костяшках и предплечье. Некрасивые, они ничего не говорили о хозяине, скорее, были предназначены, чтобы сказать тому, кто на них взглянет: «Беги».

- Павлик, проблемы? – подошел Тонкий, как обозвал худощавого мужчину Тимур. – О... Пацан, за такое отвечать надо. Знаешь, сколько бампер стоит?

- Да, - лысый демонстративно размял кулаки. – Тысяч двести, не меньше.

Тимур еще раз посмотрел на валявшийся бампер.

- Если дадите отлить бензина, доедем до автосервиса, и я вам оплачу, - предложил Тимур.

- Что? Ты видал, какой он борзый? – Тонкий стукнул Мясника по плечу. – Слышь, шкед, ты нас тут не разводи. Может, тебе еще и бабла подкинуть, чтобы укатить отсюда?

«Неплохо бы», - подумал Тимур.

- Давай бабки!

- У меня столько нет.

- Значит, тачку отдавай!

- Хорошо, махнёмся? Мне вашу развалюху, а вам эту машину. Идёт?

Оставаться посреди леса к ночи было безумием. Надо было доехать хотя бы до первой автозаправки. Живот выл от голода, спать и вправду хотелось просто жутко, а лес сальвару не друг – он враг номер один. Да и с ведьмой надо быть аккуратным. Конечно, Тимур запрещает ей колдовать, но мало ли, лес сам вздумает её защищать – тогда спать можно лечь в нём раз и навсегда.

- Нашу тачку хочешь забрать? – снова визгливо возмутился Тонкий. – Мужики, он в край оборзевший! Ключи давай и вали отсюда, шкед!

- Хорошо, - Тимур приподнял руки. – Какой ближайший населённый пункт? Хотя бы в какую сторону идти?

- Мальчики налево, девочки направо! – Тонкий рассмеялся, и его друзья тоже.

Связываться с ними не хотелось. Тимура немного вело из-за контроля Марии, чёрная магия отбирала сил больше, чем давала. И в глазах вправду начал мутнеть мир. Или это от голода? Они ехали часа три, не меньше.

- Я схожу за ключами и отдам их вам, - четко сказал Тимур и отступил к машине.

Подошёл к двери Марии, открыл, отстегнул ей ремень и сказал:

- Вытащи ключи из зажигания и выходи. Ничего не говори.

Мария прожгла его недовольным взглядом, но перегнулась и выдернула ключи. Отдала Тимуру и, взяв его руку, вышла из машины. Настороженно осмотрев мужчин, она сжала руку Тимура сильнее и даже не сопротивлялась, когда он завёл её себе за спину. Без силы в глазах ведьмы не такие смелые.

- Вот ключи. Всё?

Зря он это спросил, но поздно заметил, как эти трое уставились на Марию. Ведьмы имели дурную привычку носить юбки, а на сальварский бал Мария взяла наверняка свои лучшие наряды, за что, собственно, сейчас могла поплатиться. В вырезе шелковой юбки были отлично видно её ногу в сапоге на невысоком каблуке. Лысый придирчиво оглядел Марию с головы и особенно долго задержался на ногах.

- До свидания, - сказал Тимур и потащил Машу за собой.

- А деваха твоя немая что ли? Эй, птенчик, не учили со взрослыми здороваться? А ну стой!

Лысый грубо развернул её за руку, и Тимур понял: Вуо он больше не чувствует. В глазах мир стал зарастать серо-черными цветами. Они то появлялись, смазывая картинку, то пропадали. Ничто больше не держало Марию на привязи, не затыкало ей рот, и она успела сказать:

- Было бы с кем, я бы поздоровалась.

- Охо-хо-хо, - потёр ладони Тонкий, подходя ближе. – Борзая птичка!

Тимур опёрся одной рукой на капот чужой машины позади и растёр лоб – холодный и мокрый, по телу пробежался озноб. И эти цветы... Один вспыхнет темным кратером слева, другой затрещит каменными лепестками справа. Третий, четвертый, пятый... И где-то в мире за черными лепестками Лысый схватил Марию, сжал её и потащил к их машине.

- Стой, - сказал Тимур, собираясь из последних сил. – Оставь её, я же отдал вам тачку.

- Погоди, студент, мы кралю твою повоспитываем, и вернём!

Это же трасса, почему за столько времени ни одной машины? А не постарался ли вправду Макс, чтобы за ними не было ни погони, ни вообще чего-либо еще?

- Отпусти меня! – Мария попыталась выдернуть руку, смогла чуть вывернуться, пока её оттаскивали к машине. – Сними этот долбанный ошейник!

Но Тимур его не чувствовал. Не мог им управлять и вообще не знал, есть ли он там до сих пор. Он пошёл за Машей, но его в плечо пихнул Мясник. Оттолкнул, и от встряски Тимуру стало хоть немного легче.

- Тебе же сказали, студент, подожди.

- Отпусти её, - сурово сказал Тимур. – Разойдемся мирно.

- А моему другу понравилась и твоя машина, и твоя девчонка, - пожал плечами Мясник.

- Тим! – закричала Маша, когда Лысый стал впихивать её в машину. – Тимур!

Случилось что-то странное. То чёрное, колючее, что должно было держать на привязи ведьму, вдруг натянулось цепью между Тимуром и ею. Напряглось, зазвенело, растормошило и набатом ударило в грудь, поднимая в нём ворох темных искр. Они взорвались и обожгли не хуже сальварского света, натяжение цепи стало невыносимым, оно потащило за собой, велело немедленно убить всех.

- Чего ты возникаешь, студент? Чего ты нам сделаешь?

Кровь – она вдруг залилась в глаза. Тимур шагнул еще раз, но Мясник врезал ему – так, что повалил на землю. Подскочил лысый, и дал ногой по животу, но боли не было – только цепь, которая засадила крюк в сердце и, раздирая его нежную плоть, тянуло к машине. Как булыжник, привязанный к шее, цепь тянула ко дну, не давала думать больше ни о чем. Она. Она. Она! Бил колокол в голове.

Во рту появился железный привкус, когда Тимуру разбили губу подошвой ботинка. Мясник поднял его и заломил руки за спину, а Тонкий стал разминать кулаки.

- Я сказал, отпустите её, - тихо прошептал Тимур, не чувствуя своего тела и себя в нём.

Ни боли, ни ощущения, что кровь льётся по лицу. Всё его существо на миг будто испарилось, сжалось до размера чёрной искры, напряглось, зазвенело. И крик Маши остался единственными звуком в голове. «Отпустите её» - приказ, которому нельзя не повиноваться. И то, что какие-то смертные его ослушались, разозлило... Не Тимура, а то чёрное и сильное, что в нём вдруг собралось.

- Отпустите её! – гаркнул Тимур.

В следующее мгновение затрещал лес. Был уже вечер, смеркалось, но вдруг пуще потемнело, поднялся ураган, ветер стал пригибать стволы деревьев. Скрип и вой стали громче, вот-вот и начало бы отрывать ветки. «Убей их», - шептали чёрные цветы в голове, и Тимур интуитивно призвал свою новую магию.

- А-а-а-а!!!

Со стороны чащи к дороге потянулись ветки. Это была ель, её колючие острые иглы впились в кожу Тонкого, вздергивая его наверх, с дикой скоростью протащили обратно к дереву. Послышался хруст и новый ор.

- Нет! Нет! – заорал Мясник, когда сосна пустила к нему свои корни, разрывая асфальт.

Корни схватили его тело и ринулись обратно под землю. Толстый мясник им мешал, они дергали его вниз сильнее, его тело ломалось от толстых сильных корней. Он бился спиной об асфальт и орал, но не влезал в рваные дыры в асфальте. Корни сжимались сильнее, кости хрустели громче. А крик становился всё тише и тише, медленно переходя в сдавленный вой.

Тимур посмотрел на Мясника, корчащегося в крови у его ног, и молча направился к машине. Дверь он вырвал с петлями, не заметив, даже как открывал ее. Из травы обочины сплелись плотные жгуты, обвили толстые лодыжки и вытащили Лысого наружу, повалили в мокрую от начавшегося дождя землю, натолкали её в рот, связали, распяв на земле и заставив в ужасе смотреть на Тима.

«Он боится тебя, - шептало могущество, чёрным мёдом заливаясь в горло: - Убей его».

Пусть корни раздавят чужие кости, дай острым ветками вспороть чужую плоть, дай земле удушить твоего врага. Тебе нужна эта смерть, их кровь, их жизни, которые они так неосторожно положили на алтарь твоей ярости, когда забрали твою женщину. Убей их и покажи всем, что будет...

Если. Кто-то. Еще раз. Её. Тронет!

- Тимур! Тим, стой! Тимур! Ворон!

Она появилась перед ним внезапно. Возникла и стала единственным светлым пятном в серо-чёрном мире его гнева. Её волосы, её кожа, её бежевое пальто и такие до боли светлые глаза, а на белой шее – ожерелье из чёрных цветов.

- Ты не можешь их убить! Очнись, сальвары тебя ищут, они не простят тебе... Тимур, ты слышишь... Ты слышишь меня?!

Он смотрел на неё и не слышал, будучи заворожён. Его сердце так сильно толкнулось в груди, что от взорвавшегося восторга стало тяжело дышать. Кто-то думал за него, вернее – не думал. Кто была эта девушка? Он знал её или нет, но до безумия хотел защитить. Убить грязных тварей, что смели дотронуться до неё и...

- Да очнись ты!

Щеку обожгло от хлёсткого удара, и чёрная дурь вылетела из глаз в сторону, куда мотнулась голова. Искрами осыпалась на землю, прожгла дыру в траве, но выветривалась из головы, и тут же сальварский свет, обиженный тем, что его заковали в кандалы, а тем временем пустили хозяйничать другую магию, взял и сжёг деревянные браслеты на руках. Запах палёного можжевельника стрельнул в нос и помог прийти в себя. Тимур с усилием моргнул и распрямился. Осмотрел притихшего мужчину на асфальте, чьё тело медленно стали отпускать корни. Перевёл взгляд на того, что вяло отплёвывался от земли, потом посмотрел вверх – там кто-то громко выл и плакал.

Тимур медленно выдохнул и повернулся к Марии. Она растерянно смотрела на него и дрожала, кутаясь в пальто. Что это было? Это сделал он? Она видела, что произошло?

- Тихо, - начал успокаивать её Тимур, с трудом взяв себя в руки. – Всё нормально, они живы. Я...

Он шагнул к ней, и Мария отшатнулась. Но поскользнулась, упала на мокрую траву и начала отползать назад. В глазах её было предостережение: не подходи, я убью тебя. Тимур остановился. Ладно, чёрт с ней, надо людям помочь. Он подошел к самому крупному, что валялся на дороге. Вытащил из телефона мобильник, но тот распался на части прямо у Тима в руках – корни переломили его пополам. Тогда Тим подошёл к Лысому, который до сих пор дрожал на земле, сел рядом и приказал:

- Телефон.

Лысый не соображал. Бешеным слепым взглядом смотрел в землю и шумно дышал, сжимая траву под пальцами. Плакал и мотал головой, бубня поднос: «Не надо». Тимур сам порылся в его карманах, достал телефон и набрал «112». Вызвал МЧС, зажал мобильник в руке Лысого и, насильно повернул его толстую башку к себе, сказал четко, глядя в глаза:

- Ты на связи. Спаси своих друзей и себя.

Потом убрал руку от трубки, где уже по четвёртому разу пыталась что-то спросить оператор. Мария тем временем не сбежала, а опустила Тонкого с дерева. Лес её снова слушался, а значит, ошейник был сорван. Что неудивительно – Тимур мало знал о проклятых заклинаниях. Всё, что умел, узнал от Алисы – она иногда показывала ему, как колдовали ехиды. Научилась, пока была в их ковене. Эта магия всегда отзывалась Тимуру, но он со страхом её от себя гнал, а когда сальварский свет заперли, она буквально расцвела в его душе – не одним цветком, а садом черных роз.

Мария помогла Тонкому. Оказалось, его ногу проткнула ветка, он истекал кровью. Мария усыпила его и, расправив ладони над его коленкой, прикрыла глаза, колдуя. От её ладоней полилось к ноге зеленоватое свечение, лес притих – его стало неслышно. Только что он выл и скрипел, но вдруг замолчал. И каждый куст, каждая травинка и дерево повернулись к Марии, в восторге замерли, смотря на её нежное и целебное колдовство.

Тимур мотнул головой и отошёл. Старательно моргал, прогоняя наваждение из головы. Что это было? Она его приворожила?

Закончив лечить человека, Мария подошла к другому – Мяснику, что без сознания лежал на дороге. Села подле и, быстро глянув на Тимура, снова закрыла глаза. Стала лечить.

Надо было уходить. Люди вылечены, подмога вызвана, надо скрыться до того, как приедут сальвары, а на такой вызов – точно припрётся Шахов и Пожарский. Второй раз уйти ему не дадут.

- Ну надо же, - хмыкнула Мария, вставая с колен. Оправила юбку и тряхнула волосами, улыбнувшись. – Я снова могу колдовать. Ой, что-то пошло не по плану?

Тимур обошел её и двинулся в сторону чащи.

- Стой!

Перед ним у деревьев зашевелились ветки – того и гляди схватят. Тимур остановился и глянул за спину, к нему медленно, растягивая удовольствие и чувство триумфа, подходила Мария. Она лениво рассматривала свои ногти, стук каблуков её сапог заглушал скрип корней.

- Будешь молить о пощаде так же громко? – хмыкнула Мария. – Начинай. Взять его!

Корни и ветки вздыбились, как звери перед броском. Растопырили сучки, оскалились, задрожали, кинулись было в сторону Тимура, но... остановились. Замерли у его лица, словно испугались хмурого взгляда, недоверчиво нагнулись в сторону, медленно отплыли назад.

- Я сказала взять его!

Тимур опустил глаза. Трава под его ногами пугливо пригнулась. Тогда он попробовал сам: взмахнул рукой, чувствуя каждый сантиметр почвы под ногами, отозвал корни обратно под землю и понял: они не очень-то хотели вылезать. Извинялись и быстро убирались обратно. Тимур прикрыл глаза и мир под веками вспыхнул гораздо ярче, чем был только что, под пасмурным небом, среди тёмной чащи. Серый и блёклый, он вдруг загорелся оранжево-зелёными всполохами крон. Жизнь завизжала в стволах деревьев, их скрип, скрежет, тягучие стоны – всё были песни. Чаща взорвалась звуками, и из неё во все стороны пыхнуло пламя жизни – яркое, зелёно-желтое, кипящее золотой смолой. Загорелось, ошпарило легкие, вывернуло душу наизнанку!..

И Тимур открыл глаза.

- Что происходит? – испуганно спросила Мария за спиной.

Тимур осмотрел на чащу перед собой и понял, что видит невозможное. Откуда он знал, что происходит.

***
Выводить Гордеева на откровенные разговоры было сложно, но полезно. Конечно, Катя не хотела делиться своими секретами, но все её другие приемы с Гордеевым не работали. Обычно, чтобы убедить человека дать интервью или ответить на вопрос, Катя создавала видимость откровенности: рассказывала что-то из детства, делилась воспоминаниями, но Гордеев оказался чёрствым булыжником, который только и говорил, что про свои батарейки. Тем не менее один важный вывод был сделан: Гордеева сбивали с пути бессердечного киборга Катины слёзы – а с этим у нее никогда не было проблем.

Но что-то толкнуло её признаться Славе, и теперь этот разговор разделил её страх на двоих. Катя ждала, что Гордеев скажет: ты не ведьма, я-то знаю. Но вдруг шаманы не знали никаких ведьм, вдруг они и их считали выдумкой? Катя было расстроилась, что Гордеев не стал её разубеждать, но услышала то, за что, пожалуй, Гордееву можно было простить его вечно устало-закалёбанный взгляд.

«Я тебя с этим не брошу».

Не так желанно, как «ты не ведьма, успокойся», но это все равно отозвалось в груди. Катя ещё не поняла, что именно это для неё значило. Думала, пока они молча смотрели на закат и пили чай. Думала, пока Гордеев говорил, что делать, если туман начнёт звенеть. Думала, пока он водил её по большой территории шхеры, помогал взбираться на каменные пригорки и вёл к какой-то плите с руной. Катя прокручивала слова Славы в голове и пыталась понять, что чувствует: смятение? Гордеев это сказал с таким лицом, будто его жутко бесит, что он вынужден это говорить, но его рыцарское благородство не даёт поступить иначе. И все же какое дело, что там думал Гордеев, когда Катя сама не поняла, что почувствовала. А потому болтала, не умолкая, стараясь хоть как-то унять тревогу в груди. Что-то эта фраза значила, но что она может значить для Кати, раз они договорились покончить с этим делом и навсегда обо всём забыть?

- Мы идём по тёмному лесу уже полчаса, - Катя старалась держаться к Славе поближе. У него был фонарь, и Слава видел хотя бы на несколько метров дальше своего носа. – Ты тащишь с собой эти баллоны, тебе не тяжело? Может, тебе помочь.

Гордеев молчал. Молчал, молчал... Но вдруг остановился, скинул с плеча свой огромный рюкзак с баллонами и снаряжением и протянул его Кате. Точнее почти кинул его ей. Катя подхватила рюкзак и чуть не свалилась на землю, но Гордеев поддержал за локоть.

- Закончили с помощью? – спросил он, забирая рюкзак обратно.

- Кошмар, сколько он весит? А что это за камни плоские?

Здесь было много странного, например, вырезанные из дерева животные, нависающие над каменными плитами, брошенными вдоль тропинки. На них было что-то написано на непонятном языке, Катя не понимала, а деревянные филины, медведи, белки пугали ее своими чересчур выпуклыми глазами. Как будто каждый раз, когда она смотрела на них, деревянные стражи пялились на нее.

- Тот заточена не только ведьма. Много кто. Эти звери – тотемы тех... шаманов, кто одолел определенную нечисть. Хватит задавать вопросы, мы пришли.

Катя огляделась. Та же темная чаща из елок, пихт и сосен вокруг. Не видно ни черта, скрипят кроны, шуршит что-то в темноте и кажется, будто оттуда кто-то обязательно смотрит на тебя. Но Гордеев подсветил место, на которое нужно было смотреть. Тропинка приводила к небольшому каменному колодцу, накрытому огромной плитой из розового гранита. Катя подошла ближе и увидела, что на камне выведена простой чёрной краской карельская руна – вроде той, что рисовали на форзацах «Калевалы» или изображали на полях книг с карельскими сказками – в общем, знак из ломано-ровных черт. Под ней был написан текст.

- Не пытайся, - оборвал её потуги Слава. – Это шаманский.

- Какие-то иероглифы.

- Это называется руны. Тут написано, за что, когда и чьими стараниями заточили Томан.

- Ты сказал, что руна под водой.

- Настоящая – да, для любопытных туристов нарисовали здесь. Отойди.

Стоило Кате отшагнуть, как Слава начал колдовать. Происходило это не так... как в кино или как в Катином воображении. Слава колдовал так же спокойно, как говорил или ходил – он так и стоял, засунув руки в карманы и глядя на плиту, слабый ветер ворошил его тёмные волосы. Стало темно, когда погас фонарь, но зато в этой темноте было очень видно, как зажглись глаза Славы. Катя схватилась за свитер снизу, сжала его и приказала себе стоять ровно. И все-таки это было необычно, рука машинально потянулась за телефоном. «Такая сенсация, надо снимать!» - кричал мозг, но Катя продолжала завороженно следить за тем, как перекатываются в зрачках Славы ало-рыжие всполохи.

Это был не огонь. Цветной оранжево-красный витраж бился в его зрачках на маленькие стеклышки и собирался снова, откуда-то изнутри на эти стёклышки светило солнце, оно выстреливало сквозь цветные фильтры наружу и освещало плиту гранита. Катя хотела бы, чтобы Гордеев чуть сдул чёлку – она мешала смотреть!

Вдруг плита закряхтела. Двинулась, поехала влево. Руна зажглась на её поверхности, когда Слава стал бормотать что-то на своем, шаманском. Черные знаки вспыхнули заревом, стали заливаться золотом по очереди, символ за символом. А когда вся надпись полыхала так, что слепило глаза, Катя отвернулась. Тут же послышался грохот, свет мигнул особенно ярко и пропал.

Катя проморгала глаза и повернулась. Какое-то время привыкала к темноте, а потом нащупала фонарь и, наведя его на плиту, увидела, что та стоит рядом с колодцем, а сам он открыт. Пока Гордеев переодевался, Катя подошла ближе и посветила фонарём внутрь. От самого края и до пропадающей в темноте глубины вела лестница из железных перекладин.

- Железо в воде – не самый надежный вариант, - Катя повернулась к Славе. – Вдруг она проржавела, как ты вылезешь?

- Это зачарованный металл.

Слава подошел к краю колодца. Он надел гидрокостюм и баллоны, Катя поджала губы, чтобы не улыбнуться: Слава выглядел, как супермен, хмуро смотря в черную опасную бездну и стоя на её краю в облегающем костюме, только баллоны были вместо красного развевающегося плаща. Слава сел на бортик, поставил ноги на перекладины и чуть спустился вниз. Остановился, когда его голова поравнялась с бортом, посмотрел на Катю и, строго глядя ей в глаза, сказал:

- Тут много защиты от тумана, его здесь быть не должно. Но если вдруг он приползёт, ты запомнила, что делать?

- Да, зажать твой браслет двумя пальцами.

- Если я не появлюсь?

- Не лезть за тобой, а спрятаться и спокойно ждать, - Катя закатила глаза и присела на бортик. – Гордеев, давай только быстрее. Я боюсь темноты.

«А еще воды и тишины», - продолжила про себя Катя.

- Прости, напарник, - издевательски хмыкнул Слава. – Ты сама на это подписалась.

- Напарник звучит лучше, чем «Елисеева, я же сказал тебе сидеть тихо!» - передразнила Катя.

Слава угрюмо хмыкнул и спустился ниже. Скоро его тело скрылось в черной воде, он, вероятно, еще долго полз вниз по лестнице, потому как лестница дрожала. Но скоро замерла, и в тот же миг, когда её дребезжащий звук прекратился, Катя почувствовала неладное. А вдруг он сорвался? Хотя... там же вода. А вдруг он ничего там не увидит? Хотя у него глаза светятся. А вдруг на дне не засветятся?

Катя спрыгнула с бортика и, осветив фонариком чащу, огляделась. Ночью все представлялось иначе: доброе становилось злым, дружелюбное – агрессивным, тёплое – холодным. Колючие голые кусты почернели, теперь их корявые цепкие сучья казались длинными уродливыми когтями. Или рунами... Такими же чёрными, кривыми, будто наспех написанными, застывшими в вековом лесу, посреди холодного безжизненного озера, у которого нет дна, начала и конца. Есть только вода, которая обступает небольшой остров проклятой земли, пускает на него, а потом забавляется: куда ты убежишь, путник? Меня не переплывешь, ты в ловушке.

Земля под ногами не шуршала, словно всё здесь боялось проронить лишний звук. Слава ушёл, а вместе с ним ушло всё остальное: шорох листьев, треск еловых игл под ногами. Стало так опасно тихо, что казалось, можно услышать, как льется на деревья лунный свет. Или это вода журчала где-то у берегов шхеры? Звук едва слышный, даже... его как будто нет, собственную кровь в ушах слышно лучше.

Катя боялась дышать и зачем-то выключила фонарик. Ей показалось, что на свет слетятся как мотыльки все Нездешние – существа, которых не должно быть, в которых полагается не верить, но они существуют. Живут на таких далёких мёртвых шхерах, прячутся за черными кустами, смотрят на глупых одиноких девочек, смеются над ними, потому что знают, как весело они кричат от страха, как забавно падают в обмороки и плачут, умоляя их пощадить.

- Нет, - Катя мотнула головой и снова села на бортик колодца. – Хватит.

Посидела, поболтала ногами – снова прислушалась. Она сама поражалась своей отваге и уговаривала себя, что, если они выберутся живыми с этого страшного острова, она обязательно купит себе новые туфли. В тот же день, как вернутся! А с новыми туфлями купит пирожное: из шоколадного мусса, на ореховых вафлях, покрытое шоколадным гляссажем и усыпанное свежей малиной. Заварит чай с бергамотом, заберётся с ногами в кресло, обмотается пледом, возьмёт книгу и...

Хруст.

Катя вздрогнула и медленно повернулась в сторону, откуда донесся звук. Он повторился, следом что-то зашуршало, упала ветка или осыпалась листва. Кто-то шёл к колодцу, и Катя тихо спустилась за его стенку. Сжалась, прикрыла глаза и прислушалась еще сильнее, почти перестав дышать. Это просто животное... Просто...

- Я говорил тебе, он здесь.

Бах! Пропустило удар сердце. К колодцу подходил человек, и Катя шмыгнула за большой валун, что стоял неподалеку. Спряталась за ним, прижавшись спиной к холодному рябому краю, замерла, снова прислушалась:

- Он пошёл туда один? Не идиот ли?

- Он силён, - задумчиво протянул вдруг третий голос.

Кто-то вышел из другого конца чащи. Катя не видела, что происходит около колодца, но поняла, что говорят трое мужчин. И говорят о Гордееве. Тут же схватилась за камень на запястье двумя пальцами и с силой сжала его.

- Он оставил маяки на земле. Обруби их.

На мгновение свет пропал из мира. Катя показалось, что она моргнула, но нет: свет действительно погас. Луна, серебрившая каменные дорожки, вдруг вздрогнула и мигнула, словно кто-то дернул её за сизые поводья, ударил хлыстом, приказывая погаснуть. Она погасла, снова зажглась. Катя сильнее сжала браслет.

- Ты говоришь, что он рассказывал вам о Томан?

- Это опасно, что они так быстро поняли.

Один голос казался Кате смутно знакомым. Но она уговаривала себя сидеть тихо и сжимать браслет сильнее. Не высовываться – ждать Гордеева молча.

- Спокойно. Мы разбудили ее специально, чтобы навести эту суматоху. Всё идет по плану. Когда льются реки крови, начальный исток этих рек найти довольно сложно. У нас будет время и шанс избавиться от всех, кто нам мешает. – Этот голос был как будто старше остальных. Низкий, чуть хрипучий, зловеще тихий. Этот мужчина говорил медленно, будто пережёвывал каждое слово, думал прежде, чем что-то ляпнуть своим друзьям. – Он не мог прийти один.

- Но после того, как Ворон похитил ведьму, все остались на Байкале. Вышло удачно, к слову, — это говорил мужчина помоложе, чуть смеясь, – мой сын меня очень радует последнее время.

- Неплохо бы нам найти и твоего сына тоже, - огрызнулся тот, знакомый. – Он угроза для всех нас. От него нужно либо избавиться, либо подчинить.

- Не волнуйся, я знаю, как его заставить. Нам нужно всего лишь выторговать одну девчонку у Томан. Ну а пока...

Молодой вздохнул и шагнул ближе к камню, за которым пряталась Катя. Она сжалась, прикусила щеку, заставляя себя сидеть смирно, а не выпрыгнуть в панике, как перепуганная ящерица. Сиди. Молчи. Тебя не видно.

- Как мы убьем его? Подстроим несчастный случай?

- Накроем плитой колодец. Найдут еще не скоро. Я сам наводил морок, что чёрная руна не сорвана. Они убеждены, что она на месте и обратно не скоро сунутся. Зимой плита примерзнет, раньше весны мальчишку не найдут.

«Убьем его», - треснуло что-то у Кати в голове. Она пялилась в беспроглядную тьму перед собой и дышала с открытым ртом. Пульс бил в виски так, что дрожал мир вместе с ним. Бах-бах-бах. Вздрогнул-вздрогнул-вздрогнул. Пальцы до боли сжимали браслет, но Гордеева не было, он не всплывал, и Катя разжала руку, когда поняла: нельзя, чтобы он появился сейчас. Они убьют его, кто бы они ни были.

Что делать? Катя опять не знала, а значит делать надо было что-нибудь. В этот раз страха прибавилось, оказалось, живых людей Катя боится сильнее, чем демонов. Вот они, реальные, стоят за её спиной, наверняка с пистолетами или ножами. Не колдуют, а спокойно рассуждают, как бы прикончить Славу.

Катя выглянула из-за камня – очень осторожно, стараясь лишним звуком не выдать себя, и увидела около колодца трёх мужчин. Один стоял к ней спиной, засунув руки в карманы брюк, седой, очень высокий. Второй был помоложе, лет сорока на вид, луна освещала его острое красивое лицо и черные волосы, Кате он смутно кого-то напомнил. Звезду или актёра... Она где-то точно его видела. А вот третий стоял дальше всех, и Катя не смогла увидеть его лица, только камуфляж штанов и огромную рыбацкую жилетку.

- Я приказал ехидам перебраться в леса Ладоги, мне нужен страх, боль и кровь, чтобы о доме Ладоги впредь вспоминали как о самом бесполезном. На ближайшие века это будет нашей кормушкой.

Тот, кого не было видно, закурил. Дым сигареты быстро добрался до Катиного носа, смешался со свежим озерным воздухом – и снова дежавю: холод, запах сигарет... Но думать было некогда: трое приступили к убийству. Крякнули ветки над головой, по камню за спиной вдруг поползли черные кривые цветы, больше похожие на наросты плесени, сплетающиеся в розы. Весь мир загудел и затрещал, плита гранита лязгнула по краю колодца и начала подниматься.

Думай, Катя, думай! В жизнь ты её сама оттуда не спихнешь.

Катя огляделась и ползком пробралась в чащу, пока в общем гуле её не было слышно. Встала, отряхнула джинсы и вытащила из кармана телефон. План пришел ей в голову внезапно – был он до безумия опасен, а чтобы это сделать, наверное, сначала полагалось сойти с ума. И Катя, стиснув зубы и проклиная и без того проклятую шхеру, вышла на тропинку, включила камеру со вспышкой на телефоне, развернула к себе и громко, так, чтобы слышал весь лес, заорала:

- Дорогие подписчики, с вами я! И сегодня мы с вами забрались на самую далёкую шхеру. Серьезно, кто тут был, ставьте лайк. Это ведь прямой эфир, - последнее она прокричала особенно громко и вдруг поняла, что гул леса чуть стих. – А прямой эфир значит, что вы можете наблюдать за мной в режиме реального времени. Я поделилась с вами геолокацией, так что всех жду прямо сейчас на этой шхере. Вы можете отследить меня по метке на картах. Ого, как вас много, целая тысяча? Давайте, приезжайте! Кто не верил, что я пройду челлендж и приеду сюда ночью? Так вот, я здесь, я в прямом эфире и всем хейтерам говорю: проверьте меня на картах, я именно там, куда обещала приехать. Народ, это называется проклятая шхера. Почему? Не знаю. Но глядите, тут все черным черно!

Катя мельком глянула себе за спину и обрадовалась, что около колодца уже никого нет, а плита брошена рядом. Но останавливаться было нельзя, и Катя, натужно улыбаясь и смеясь, продолжала болтать всё, что приходило в голову, особенно четко и громко повторяя слова «геолокация» и «прямой эфир».

- Вау-вау-вау! – ахнула она, присев на колодец. – Смотрите, тут что-то на языческом. Наверняка древнее проклятье или инструкция, как вызвать древнего духа. Итак, новый челлендж! Я прямо сейчас снимаю вам эту плиту, а кто знает, как читается, скидывайте мне в чат, и я в прямом эфире буду зачитывать это с вами. И вообще, повысим ставки, я буду вести эфир всю ночь! Ого, тут лестница?

Катя крепко схватилась за железные пруты и стала дергать за них. Если Гордеев где-то рядом, должен понять!

- Ничего себе, зачем в колодце лестница? Наверное, там спрятан клад? Интересно, прочная?

Катя с силой постучала по прутьям. Они были ржавые, карябали ладони и содрали кожу на костяшках, но Катя все равно била по ним и смеялась. Кажется, уже больше истерично, чем весело. На мгновение она и вправду поверила, что ведёт эфир, что все это – глупый челлендж. Одноклассники любили так иногда развлекаться: сходи ночью ни пойми куда ни пойми зачем, и тогда ты будешь крутой. Особенно этим страдали мальчики – но Катя никогда, с десяти лет она держалась подальше от темноты, воды и тишины.

«Гордеев, вылезай», - взмолилась Катя, когда колотить по лестнице уже устала рука.

- Ладно, брошу сюда камень, чтобы вернуться, потому что монет-то у меня нет, - Катя спрыгнула с бортика и подобрала мелкие камни в земли. Горстью швырнула в колодец так, чтобы они тоже звякнули об лестницу, чтобы утонули и намекнули Гордееву, что пора всплывать. – И еще один, пожалуй, чтобы наверняка вернуться.

Катя нашла камень побольше, такой наверняка должен создать хорошую звуковую волну, хоть те и плохо разносились в воде. Катя не смотрела по сторонам, боясь увидеть убийц, она смотрела исключительно на фонарик своего телефона и улыбалась. Встала, подняла камень...

Как вдруг её руку кто-то перехватил. Катя замерла на миг, но прикусила язык до боли и повернулась, так же весело улыбаясь.

- Здрасьте, ого, вы лесник? Извините, не знала, что нельзя швырять камни. Народ, смотрите, я встретила кого-то на этой безлюдной шхере. Ну и кто вы, скажите моим подписчикам.

Голос был готов сорваться. Страх встал поперёк горла комом и вот-вот должен был начать мешать говорить, завернуть в толстый жгут нервы и выжать морозом в ноги и руки, полыхнуть жаром в щеки. Катя не чувствовала своего лица, но знала, что улыбается – глупо и слишком широко, чересчур приветливо для той, кто смотрит в глаза собственной смерти.

Она видела перед собой того, Молодого. Он и вправду оказался очень красивым, правда, в свете фонарика – стал еще более зловещим. Свет разбился о его острые скулы и подбородок, залёг тенями под чёрные брови и крылья орлиного носа. Молодой улыбнулся Кате в ответ – так хищники улыбаются загнанным мышкам.

- Ведёшь прямой эфир? – спросил он и глянул в телефон. – Наверное, только мастера могут это делать без связи.

Сердце ушло в пятки, взгляд готов был предательски метнуться к полоскам в углу экрана. Конечно, тут не было связи. Но Катя запретила себе отворачиваться. Провокации были ее основным методом работы. Она их прокручивала, а не велась на них, и потому хмыкнула, дерзко вытаскивая руку из хвата мужчины. Погасила телефон и, сложив руки на груди, устало объяснила:

- Мужчина, вот я вам мешаю тут ходить? Нет? Вот и вы мне не мешайте. Снимаю не в прямом, но потом выложу как запись с прямого эфира, который все пропустили, чего непонятного? Охваты я повышаю, ясно?

«Уйди, пожалуйста, просто уйди», - про себя взмолилась Катя.

- Понятно, - ухмыльнулся он. – И не страшно тебе тут одной? В темноте?

- Ну, если вы маньяк, то, мягко говоря, не там охотитесь, - Катя снова присела на бортик и стала рыться в телефоне, старательно делая вид, что ей абсолютно фиолетово на всё, кроме собственного видео. – А если вы такой же турист, как и я, то чего вас бояться. Ну? Вопросы окончены? Могу продолжить?

Мужчина смеялся над ней, как в зоопарке над мартышкой. Смотрел пристально, изучал, улыбался и не отходил. Катя чувствовала, что вляпалась.  Тело было так напряжено, словно положи ей кто хоть руку сейчас на плечо – завизжит и бросится прочь. Катя терпела. Разрывающий грудь страх, перекатывающийся клубами в животе ужас, вопли разума: «Убирайся оттуда!» Она готова была расплакаться, упасть в ноги и умолять пощадить, но тело слушало какой-то другой, более спокойный и обреченный голос. И он говорил: «Потяни время, тебе всё равно одной не выбраться, ты даже катер водить не умеешь».

- Расходимся? – вздернула брови Катя. – Или всё-таки поучаствуете в эфире? Только одеты вы больно прилично для лесничего.

Он молчал, его темные взгляд стал тяжелее, буквально придавил к колодцу. Катя ощутила этот взгляд кожей, каждой клеткой тела, которую придавило к холодным камням.

- Девушка в лунной одежде из шелка... - вдруг задумчиво протянул Молодой, оглядев её с ног до головы.

Катя хотела возмутиться, но не успела.

- Девственной крови алый расцвет. Одна в тёмной чаще, наедине с волком...

Усмехнулся, поднял взгляд и шагнул ближе.

– Внутри тихий голос: пощадит али нет?

Катя замерла, глядя в черные глаза мужчины. На секунду ей показалось, что перелилось в них что-то пурпурное, до того темно-красное, что не различить. Он стоял рядом, наклонялся сверху, пристально изучал её лицо. Катя мечтала спрятаться за волосами, улыбнуться, повертеть плечиком и уйти, но всё её мужество и отчаяние, подогреваемое в котелке жаром страха, вдруг испарилось. Остался только огонь, который грел эту кастрюлю. Он обжёг лёгкие, дёрнул за натянувшиеся струны нервов, сорвал всё, что заставляло думать.

- Нет? – тихо спросила она, чувствуя, как тает её храбрость.

- Нет, - согласно покачал головой мужчина и подцепил пальцем её волосы. – Пойдём со мной, малыш. Нечего тебе тут делать.

Он взял её за руку и чуть потянул, заставляя соскочить с края колодца. Катя сцепила зубы, когда они застучали. Только сейчас стало понятно, до чего замёрзло всё лицо, как вообще тут было холодно – пальце онемели, губы почти не слушались. Катя ненавидела холод! Темноту и тишину! Вот сейчас этот убийца отведет её в тёмную чащу, изнасилует или сразу убьёт, а потом вернётся и убьёт Славу, а она просто снова разревётся?

Катя дернулась. Ожидаемо, мужчина только крепче сжал её запястье. И тогда Катя уперлась пятками в землю, отвернулась и со всей силы, что осталось в её промерзшем горле, крикнула:

- Варат! Ва-рат, помоги мне! Варат! Ну пожалуйста, Варат! Варат!

Кричала и рвалась, выкручивала руку, отворачивалась и орала во всё горло. Громче, еще громче! Ну как-то же он её находит, как-то ведь помогает! Катя упала на землю, поскользнувшись на влажной от осевшей влаги листве. Больно стукнулась подбородком и на время замолчала. Мужчина помог подняться ей, потянув за руку, развернул к себе и прищурился, снова оглядывая. Катя замерла.

- Варат? – хмыкнул он очень довольно. – Так это ты та девчонка, что...

- Да, это моя жертва, так что хватит её лапать.

Катя повернула голову и увидела второго мужчину – в рыбацкой жилетке с кучей карманов и камуфляжных штанах. Он подошел чуть ближе, и в тот момент, когда капля света все-таки пролилась на его лицо, Катя сама шагнула назад, поджав губы и замотав головой.

Вот это был настоящий лесник – тот самый, когда-то с козой и ружьем за плечом. Тот, что наводил на неё дуло двустволки и хотел убить Гордеева. Тот самый, чья коза рассыпалась пеплом, кто исчез в тумане, лишь шагнув туда. Это он курил в лесу. Это его запах и его голос она узнала, потому что очень хорошо запомнила: «Убей этого мальчишку сама, или я тебя найду, девочка. И тогда ты будешь умолять о быстрой смерти».

Молодой, как прозвала своего первого пленителя Катя, придержал её за плечи, когда ноги обмякли от страха.

- Твой птенчик жмётся ко мне, - хмыкнул у нее над ухом. – Как будем делить?

Лесник глянул за спину, Молодой тут же отмахнулся:

- Он ушёл. Ты знаешь, боится, что его рассекретят и шарахается от каждого звука.

Лесник повернулся обратно.

- Надо убить мальчишку.

- Ты не справился с этим в прошлый раз. Хотя всё было очень удачно подстроено, так что иди, исправляй свои ошибки, а я побуду с ней.

- Я тебя знаю, - махнул рукой Лесник. - Оставишь тебя с девственницей, вернешься, так у нее ни девственности, ни крови. Ты ненасытный. Она спасла жизнь мальчишке, значит задолжала мне.

- Зачем вам его убивать? – тихо спросила Катя. Она надеялась, что Гордеев успеет выбраться, пока эти двое спорят, но пауза затянулась. – Мы никому не сказали, что вас видели, и в этот раз не скажем, обещаю.

Лесник хмыкнул и шагнул ближе. Больно схватил Катю за подбородок и задрал её голову вверх, наклонился, посмотрел в глаза, а в его собственных глазах вдруг закружился пепел.

- Я люблю слушать, как они кричат, - задумчиво протянул Лесник.

- От боли?

- От страха, - Лесник опустил руку и провел шершавыми пальцами по Катиной шее, отодвигая широкий ворот свитера. – Тебе досталось молодое тело. А вот мне уже мое надоело. Надо побыстрее прикончить подходящего сальвара и тоже перебраться во что-то помоложе. Хочу...

Он остановил руку и больно сжал Катину грудь. Она рвано выдохнула и зажмурилась.

- Так пусть покричит для начала, - самозабвенно шептал Лесник где-то у Кати над ухом и гладил её по животу, забравшись под майку. – А потом поделим ее разорвавшееся от страха сердце... Она будет наша... Вся, до конца, отдастся сама... - Лесник вдруг вытащил руку и, больно схватив Катю за волосы, резко притянул к себе и выдохнул противным кисло-сигаретным запахом прямо в лицо: - Зови Варата, малыш. Ах да, на этой шхере он тебя не услышит. Тут ведь столько предохранителей от небуллы!

Катя открыла глаза и поначалу увидела только смазанные пятна мира за пеленой слёз. Моргнула, медленно помотала головой, молча умоляя её пощадить. Леснику это понравилось: он улыбнулся шире и, вставив в рот сигарету, прикурил её прямо у Катиного лица.

- Я попрошу своих слуг развлечь тебя. Ты же гостья, развлекайся до утра. Если выживешь, мы тебя заберём.

Он дыхнул ей дымом в лицо, и Катя закашлялась, дым больно въелся в глаза, ущипнул и заставил зажмуриться. А когда открыла глаза, осталась одна в чаще. Дернулась в сторону, бегло огляделась и поняла, что никого больше нет, но ей не показалось, потому как майка до сих пор была выдернута из джинсов.

- Гордеев! – бросилась Катя к колодцу. – Гордеев! Вылезай, Слав! Слав!

Вдруг сзади что-то пронеслось. Ветер обдал спину, шорох мелькнул сзади и пропал. Катя быстро развернулась, но увидела только как ветки дерева качнулись, а в лесу вдруг кто-то истошно закричал. От испуга Катя свалилась с каменного бортика колодца и больно ударилась копчиком о землю. Тут же вскочила на ноги и попятилась от того края чащи, где слышала крик.

Он нарастал. Громкий, вопящий, будто кого-то режут. Приближался и скоро выбежал вместе с женщиной в белом рваном платье. Она орала, словно сумасшедшая, а над головой вертела... косой? Железной, кривой и потемневшей – хоть бы не от крови. Женщина бегала через тропинку, терялась в лесу, снова возвращалась бежала в другую сторону, пока не остановилась на тропинке, чтобы передохнуть.

Ссутулились её острые плечи, темные волосы паклями повисли вниз, она оперлась на косу и медленно повернулась к Кате.

«Безумной девы крик - предвестник.

Хладны запястья и уста.

Утоплена любимым здесь же.

Мстит всем, кого сочтёт красивее себя»

Катя дернула головой, стараясь прогнать чужой голос из головы, но не смогла отвернуться от женщины, что медленно к ней поворачивалась. Откинула тёмные тяжелые волосы назад, со скрипом и снова нарастающем воем, что рвался из её горла, как будто ей совсем не надо было дышать, чтобы кричать. Её голова повернулась прежде, чем остальное тело. Кости хрустнули, изогнулись неестественно, выломались суставами вперед, занесли над головой косу.

- Уа-а-а-а-а!!! – завопила женщина и бросилась на Катю.

Катя подавилась испуганным вздохом. Шарахнулась назад, налетела поясницей на колодец и тут же упала в сторону, когда коса лязгнула у нее над ухом. Железо ударилось о камни, задев лестницу, а женщина со злостью выдернула косу и ринулась к Кате.

Ноги подскочили сами и понесли в чащу. Сучки больно царапали лицо, норовили выколоть глаза и раздеть. Катя бежала, спотыкалась и тут же вскакивала, ползла, поскальзывалась, но двигалась вглубь. Она больше не чувствовала ни сердца, ни его стука – в ушах стоял только истошный сумасшедший вопль и хруст сухих сучьев, рассекаемых косой. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Уа-а-а-а-а!

- Ыгх-ымх, - хныкала Катя, зажимая рот рукой. Плакать было нельзя, иначе далеко не убежишь, но слёзы лились из глаз не контролируемо. Она заслоняли мир, Катя врезалась в кусты, а в какой-то момент запуталась так, что ветки крепко вцепился корявыми сучками в её свитер.

- Нет! – крикнула Катя, дернувшись. – Нет!

- Уа-а-а-а! – бежала к ней чокнутая утопленница.

Хрясь-хрясь – рассекала коса. Шур-щур – тянула Катя из сучьев свитер. В конце концов изловчилась, быстро его сняла и едва успела упасть в сторону, как её свитер вместе с кустом пополам разрезало кривое лезвие.

Хлыс! Пронесся воздух перед лицом, Катя упала на спину и задрала голову. Женщина стояла прямо перед ней и заносила над головой косу.

- Не надо, - умоляла её Катя, отползая назад. – П-пожалуйста, не надо... Я...

- А-а-а-а-а! – визгливо закричала женщина, но вдруг её глаза округлились.

Она закричала еще громче, попятилась и, продолжая вопить, убежала в чащу, так и не опустив косу из-за головы. Из-за этого запуталась в ветках, дернулась, пытаясь выбраться, забарахталась, как рыба, подвешенная на крюк. Катя медленно поднялась, смотря на её барахтающееся тело, аккуратно шагнула назад и почувствовала: «Фух-х-х» - дыхнул ей кто-то в спину сзади.

Катя всегда думала, что в момент необъяснимой опасности, она просто побежит, а не будет смотреть ей в глаза. Но тело повернулось само, глаза поднялись сами, а Катя просто пожелала упасть в обморок и не видеть того, что с ней сделает это... существо. Огромное, деревянное, толщиной с четыре дубовых столба, с козьими рогами на голове и молотами вместе рук – каменными, поросшими мхом и ягелем, но стертыми в местах, которыми опирался на землю. У монстра не было глаз, он слепо поводил головой и вдруг, перескочив через Катю, оттолкнувшись задними ногами, похожими на заячьи, врезал каменным кулаком по женщине, так и оставшейся со своей косой.

Хруст! Костей, а не веток. Женщина слетела с косы и упала на землю, а монстр поднялся на задних лапах, задрал передние и с грохотом опустил их на тело женщины. Больше она не вопила, её коса так и осталась покачиваться на ветвях, лезвие поблескивало в лунном свете. А монстр потоптался на теле, но вдруг замер и повернул голову.

Катя не дышала. Ей очень хотелось плакать, она растянула губы так широко как могла, сцепила зубы, и слезы молча выкатывались из её глаз и капали на майку. Закрывать глаза она себе запретила, да и не могла. Оказалось, что ужас притягивал к себе так же, как красота. Страх пленил, и Катя очень четко поняла, как именно: он сковывал, вгрызался в сердце и не давал думать. Но одна мысль все-таки добралась до задыхающегося в панике мозга.

Не. Шевелись.

Монстр вел себя, как разъяренный бык. Попрыгав на теле бедной женщины, он начал беситься, что больше ничего не слышит, а видеть своей деревянной рогатой башкой, видимо, не мог. Бил со злости в деревья, и в какой-то момент одно из них взяло и рухнуло. Катя зажмурилась, и снова несмело открыла сначала один глаз, потом второй. Монстр разбил другое дерево, а в голове снова пронесся чей-то прокуренный шепот:

«Опасен тёмной шхеры лес.

В нём по ночам гуляет бес.

Кости путников, что давно здесь бродили,

Теперь гниют, ведь его разбудили».

Катя молилась. Она хотела потянуться к крестику, но боялась оторвать руку от земли, чтобы не выдать себя. Вокруг кряхтели и валились деревья, бес прыгал на своих заячьих ногах, громил кулаками всё, до чего мог дотянуться, топтался опасно близко от Кати. Она смотрела на него вымученно безнадежно, просто ожидая, когда же он уже доскочит до неё и убьёт. Сил не осталось, тело обмякло и ни что бы его уже не подняло. Её просто убьют. Эти гады повеселились, послушали её крики, посмотрели на её слёзы, наверняка уже задвинули плиту на колодец и ушли...

Плита...

Мысль бешено пронеслась в голове и спрятала голову, не решив показываться, пока перед глазами происходит такое. Но Катя схватила эту мысль и с силой вытащила обратно: плита! Пусть из гранита, но тонкая и широкая. Катя проморгала от слёз глаза и внимательно посмотрела на кувалды-руки беса. Они как раз раскололи огромный валун. Монстр не мычал и не ревел, рта у него Катя тоже не видела, весь шум был от его погрома. И в голову закралась безумная идея. Обдумывать её времени не было, но и сил просто оторваться от земли – тоже.

И все же... Катя смирилась с тем, что живой или, по крайней мере, здоровой отсюда не выберется. её убьют быстро, а Гордеев будет задыхаться медленно. Распухнет из-за воды к весне. И весь такой красивый станет ужасным опухшим трупом...

«Мам, пап, простите меня», - хныкнула Катя, скривившись и задрав голову к небу.

А потом встала. Шорох привлёк внимание монстра. Он тут же перестал громить всё вокруг, обернулся и замер. Катя тоже замерла, они словно посмотрели друг на друга, оба слепые, оба в состоянии только прислушаться. Бес думал, что ему показалось, Катя прикидывала, насколько быстро ей надо будет побежать, чтобы успеть до плиты. Бес был огромным, ему бы пришлось снова ломать деревья, чтобы за ней успеть.

Раз... собралась и сжала кулаки, смотря на монстра. Два... пустила последнюю слезу, что осталась в глазах. Три...

Катя побежала в сторону колодца, а монстр тут же ринулся за ней. Над головой затрещали деревья. Они гнулись и падали, а монстр наскакивал сразу на их макушки, ломая их пополам. Лес ревел, звуки лопающейся древесины невыносимо резали уши. Катя бежала и едва успевала понять, какое дерево рухнет следующим. Ветки сыпались на голову, листва, иголки лезли в глаза, всё вокруг цапалось, хватало, тянуло к земле, обратно, корни вились под ногами, будто специально вытаскивая свои бугры, чтобы подставить Кате подножки. Но она всё равно добежала до колодца первая.

Как и думала: плита уже была на колодце. Катя оглянулась назад, нашла монстра на высоком дереве, где он сидел, вертя головой, как слепая обезьяна. Потом быстро набрала в руки маленьких камушков, села на огромный булыжник около колодца и крикнула:

- Эй!

Бес тут же повернул голову. Оказалось, что сзади у него был хвост, как у ящерицы. Он обвивал им деревья, на которых сидел. С сосны монстр соскочил, поломав несколько деревьев. В грохоте и шуме он на мгновение затерялся, но потом его дубовая голова мелькнула в чаще через тропинку. Бес спрятал свою квадратную морду в темноте, притаился, прислушался... Он не выходил, хотел услышать еще один звук...

Катя кинула камень на плиту. Тот звякнул едва слышно – тук, но монстр подскочил и тут же ударил по плите кувалдой-кулаком. Если бы Катя знала, как это страшно: сидеть и смотреть на собственную смерть, ни за что бы так не сделала. Она чувствовала себя канарейкой на жердочке: вот она я, протянули руку и сломай мою шейку. А вдруг он видит? Вдруг ей просто показалось, и там, в лесу, он её не заметил, а сейчас стоит только повернуть голову, как он увидит её и убьет!

Тык – приземлился еще один камень. Грох! Бах! Бум! Хрясь! Первая трещина пошла по плите. Катя кинула еще. Старалась шевелись только запястьем. Чтобы не шуршать одеждой, но той осталось на Кате так мало, что этого можно было не бояться. Тык – тихий звук, вызывающий волну ярости. Тык – маленький камушек закатился в трещину плиты. Бес разозлился и скинул гранитовые обломки в сторону взмахом хвоста. Один из них полетел прямо в камень, на котором сидела Катя, долбанул так, что она упала и приложилась головой о скол каменной плиты.

- Ым-м-м... - от боли замычала она и тут же замерла.

Но было поздно. Бес её заметил, швырнул к ней хвост, обвил за тело и кинул поближе к себе. Катя прокатилась по земле и быстро перевернулась на спину. Правый висок облила тёплая кровь, залилась в рот и смешалась там с сырой землей. Катя, чтобы не плеваться громко, вытолкнула эту противную смесь изо рта языком, и она медленно стекла по подбородку.

Он подходил так, что дрожала земля. Бах. Бах. Мир сотрясался, размазывался в слезах и крови, в липком поте, влажной земле под руками. Он становился такой мерзко-тёплый, где от жара задыхалось сердце, где кровь приливала к щекам и обжигала, щипала. Кровь с землей стекли на подбородок, с него – на шею, залились в ямку лифа, и бес поднял кувалду, чтобы оставить от всей Кати такой же мокро-тёплое пятно. Должно быть, это очень больно...

«Не ломай ветку, не рви сучок.

Считает хозяин каждый свой корешок.

Коли врывал чего из земли его,

Посадит в землю тебя...

Самого».

Бес дернулся, когда слева от него снова сломалась ветка. Наверняка упала одна с тех деревьев, что он переломал. Катя вместе с ним посмотрела в ту сторону, и они снова уставились друг на друга. Пусть у беса не было лица, но Катя поняла, что он испугался: поджал хвост, подобрал кувалды-лапы. Весь затрясся и, перепрыгнув через Катю, с грохотом приземлился позади нее. Побежал по тропинке вниз, но не сделал больше трёх шагов, как вдруг его лапа провалилась под землю. Он стал вырываться, а тем временем провалилась вторая. Весь он начал уходить под землю, как будто порвал натяжной потолок и падал на этаж ниже. Но под ними был камень! Камень!

Скоро он стих. Исчез в земле, которая теперь только чуть-чуть бугрилась в том месте. Катя так и лежала, запрокинув голову назад. Смотрела на тропинку, которая перевернулась в её глазах вверх ногами, плакала бесшумно и мечтала проснуться. Ей было страшно двигаться, вставать, дышать, даже закрывать глаза – вдруг это слишком шумно, вдруг опять кто-то её найдёт. Вдруг этот шёпот в голове опять сказал про кого-то, кто захочет отнять Катину жизнь.

До утра? Этот псих с сигаретой сказал продержаться до утра! Сколько прошло? Где солнце? Сколько еще...

Хруст веток продолжился. Катя нашла силы повернуть голову вправо и ничего не увидела. Поднялась на ноги, но не знала, куда ей бежать: обратно к колодцу, прочь к катеру, снова в чащу? Ей было страшно даже шагнуть не в ту сторону.

Вдруг земля под ногами начала проседать. Сначала опустилась, как снег, а стоило Кате отскочить в сторону, как провалилась!

- Вщи-щи-щи-ща!

Катя закричала: громко, во всю глотку, но недолго, потому что заплакала снова. Прямо под её ногами в провалившейся земле верещал и клацал корнями-зубами огромный... круговорот из веток, змей и земли. Было темно, Катя не видела, что именно копошится и голодно орёт в яме. Это было существо из обломанных сучьев, в нем копошились какие-то скользкие твари, которые ныряли, появлялись, хищно скалились и снова убегали внутрь тела чудища.

Оно постоянно двигалось, переламывались сучки, цепляясь друг за друга, хрустели палки, сыпалась вниз земля, поднималась оттуда же вместе с щепками, иголками и листьями. Это существо было круговертью ветвистых лап кустов, острых и тонких, как стрелы, обломанных палок, игл и камней.

Катя вскочила и побежала прочь от ямы, но нога снова провалилась в землю. Катя смогла её выдернуть и откатилась в сторону, как вдруг на месте, где она только что стояла, появилась еще одна яма, а оттуда кинуло в воздух несколько опасно острых палок чудище. Они взлетели стрелами вверх, наверняка желая вздернуть Катю как на кольях, но улетели в небо. Упали и обернулись змеями, которые быстро обратно поползли в своё гнездо.

- А! – Катя едва успела отпрыгнуть от новой ямы под ногами. – А-а-а!

Катя прыгала из стороны в сторону, а неведомое ей существо рыло туннели прямо под ногами. Пищало, пускало в воздух палки-змеи и изрывало своим хрустящим телом землю. Скоро Кате остались только тонкие перешейки земли между ямами. Катя бегала по ним, падала, сдирала в кровь руки и ноги, откатывалась в стороны, чтобы не быть проткнутой палками. И когда земли около колодца осталось слишком мало, чудище погнало Катю по тропинке вниз. Пару раз обгоняло, пыталось обмануть, поймать, но Катя была слишком легкая и не проваливалась под землю сразу, как эта землеройка её прорывала. Была секунда, за которую Катя успевала почувствовать неладное и отскочить.

Свистели стрелы-палки над головой, шипели змеи и кричало голодное «Вщи-а-а-а!» Землеройка. Катя чувствовала, что бежать она больше не может. Куда уходить – не знает. Она случайно свернула с стропы и снова оказалась в чаще. Бежать тут стало сложнее, сучья снова цепляли, корни мешали, словно говорили: «Не сопротивляйся, остановись. Сдайся!»

- Нет! – крикнула Катя, когда одна её нога провалилась в яму. Чудище снова выпустило стрелы. Опять промахнулось, но палки, упав не землю и обратившись в змей, поползли не обратно в яму, а к Кате. Ринулись, обвились вокруг ног и рук, стали сжимать.

– Отпусти! – отдирала их Катя. Они давили всё крепче, было жутко больно!

- Нет не надо! Хватит! Хватит!

Змеи забрались на голову, обвили руки, добрались до ног и связали их. Катя прыгала и трепыхалась, как связанная курица, которую вот-вот потащат на бульон. Когда упала – всё равно ползла, билась головой о землю, пытаясь скинуть этих гадюк хотя бы с головы. Брыкалась, как выброшенная на берег рыба, и не заметила, как подобралась к каменному обрыву шхеры. Змеи облепляли её все туже, их становилось больше, они не кусали, но стягивали так, что становилось трудно дышать от боли, и Катя, только завидев серебристую гладь воды, не думая, ринулась к ней.

Прокатилась, по инерции оттолкнулась, вставая на ноги у самого края, – и рухнула вниз!

Вода оказалась везде. Холодная до скрипа в сердце, ужасно больная, она оставила без воздуха, но вдруг освободило тело. Змеи, словно испугавшись быть утопленными, отпустили тело Кати, обернулись палками и всплыли, как любые деревяшки. Катя загребла руками, но вдруг увидела, как что-то мелькнуло в кромешной темноте. Смотреть под водой было само по себе тяжело, но Катя, пока на то хватало воздуха, присмотрелась: перед ней висело что-то огромное.

Крика не было – Катя вместо этого загребла руками, поднимая себя вверх.

- Ах-хы-х... - рвано вздохнула она и огляделась.

Вода была черной, даже луна не помогала увидеть на ней хоть что-то. Но огромное существо всплыло рядом. Очутилось перед Катей и оказалось... большой рыбой. Вытаращила на Катю единственный глаз и наклонилось в бок, глянув Кате за спину.

Это был конец. Катя и бегала-то не быстро, а плавать вообще не любила. Холодная вода. Озеро. И снова навязчивый шёпот в голове.

Шёпот. Вода. Тина. Шёпот...

- Ты пила млоко с моей груди. Дитя болот и дщерь реки... Иди же, доченька, ко мне. Я так скучаю по тебе...

Нет, это было не в голове. Катя слышала этот шёпот на самом деле. Вдруг по воде разлилась дымка. Красная. Катя подумала, что ей кажется из-за разбитого виска, но нет: туман и вправду был красный. В нос стрельнул запах тины и крови – такой едкий, что сразу затошнило. Туман быстро разбежался по воде, он был предвестником чего-то плохого, но Катя не могла больше бегать. Она болталась в воде, не в силах отвести взгляд от края шхеры, из-за которого вот-вот должна была появиться та, кто пела эти страшные песни.

Но умереть достойно Кате не дала рыба. Она вдруг затрепыхалась, подплыла и пихнула круглой мордой Катю. Катя окунулась в воду, думая, что её топят. Пусть топят...

Сдалась она тогда, когда ей собрались помочь. Катя почувствовала тело рыбы под спиной, её вытолкнули на воздух и вдруг резво поднесли к берегу, затормозив. Катя упала с рыбы обратно в воду, но смогла нащупать ногами скалистое дно и выбраться на сушу. Вода подточила камень здесь, образовалась небольшая пещера, шхера грозно нависала сверху и склонялись к воде деревья, будто до сих пор искали Катю: куда ты делась? Думала, убежишь от нас?

- Разлуки годы. День за днем. Но я сточила цепь ручьем. Теперь мы снова будем вместе. Дитя и мать – как в моей песне...

Туман подкрался ближе. Рыба, что снова вынырнула наполовину из воды, затравленно смотрела вправо, откуда расползался по озеру алый туман. Катя смотрела на рыбу. Кто это или что это? Почему у нее один глаз, почему она размером со слона? Катю трясло: от холода её колотило так, что под ладонями хрустела каменная крошка. Тела как будто не было, или было, но чье-то чужое, потому что Катя не могла им управлять: унять дрожь, сцепить зубы, даже хоть немного подгрести ногами, чтобы заползти глубже в пещеру – не могла.

Кате казалось, что рыба своим единственным глазом очень осуждающе на нее смотрит, мол, дура, сиди тихо, я же жизнь тебе спасаю. Но Катя ничего не понимала, кажется, переставала видеть, или это кровь снова заливала глаз. А может, слезы просто стали мутными от грязи, в которой она накаталась. Ни двигаться, ни говорить – ничего больше не получалось.

Резко стало тепло – словно на плечи легло тяжёлое одеяло. Катя медленно повернула голову назад и увидела... большую тень. Черную, с двумя разрезами в мрачном теле для глаз. Тень вытянулась, чуть округлились из-за этого её глаза, в верхней части обрисовалось что-то треугольное, наподобие головы, вытянулись паруса руки и накинули Кате на плечи шаль. Это было самое тёплое, что существовало в мире – шаль из густой, плотной темноты. Катя смотрела на тень, стоящую около нее, та разговаривала с рыбой – без слов, одними взглядами. Они настороженно пялились друг на друга, будто спрашивали: пришла?

- Что у вас тут произошло? – туман подкрался прямо к ногам, но тень только молча подтянула шаль к Катиному лицу, закрывая полностью. Тьма оказалась везде, было ничего не видно, но все равно слышно.

- Бес гонял какую-то девчонку по лесу? Убил эту крикливую дуру с косой? Наконец-то, - хрипло выдохнула женщина по ту сторону тьмы. – А девчонка? Опять упустили... Надеюсь, хотя бы Хейси развлёкся. Еще раз отдадите мою гостью этому палочному недоразумению, я буду обедать вашей плотью!

Это был нездешний голос. Такой стылый морозный. Будто он не должен был существовать. Слишком хриплый, чтобы быть женским. Слишком мертвый, чтобы принадлежать кому-то живому. Катя не высовывалась из темноты, отчаянно желая в ней раствориться. Никогда не вылезать, ничего не видеть. Она откуда-то знала, кто пришёл и кто разговаривал только что. Зря Гордеев полез к этой руне, зря он решил проверить! Она наверняка его убила, в этом тумане – его кровь. А что делать Кате? Ступит она хоть шаг на эту проклятую землю – её снова попытаются убить. Но за ним надо вернуться! За живым или мёртвым.

Тёмное покрывало слегка съехало, и Катя снова увидела тень. Такую смешную, коряво рваную, с двумя дырками-глазами, которые сложились в два узких треугольника – как будто сожалея. Катя засмотрелась в эти глаза-не глаза, сама не заметила, как стала рыдать. Зажала себе рот ладонью, скрючилась, уронила голову на колени и заревела. А тень вдруг её обняла – прижала к теплой шерстяной груди и стала качать.

Без единого звука. В полной тишине, где не шуршали даже волны. Катя плакала тихо, но очень горько, она жалась к непонятно кому, кто обнимал ее, как мама. Качал и, кажется, даже что-то шуршал темнотой на ухо. Слово «невозможно» взяло и исчезло в тот день, в тот час, когда огромная рыба, выползя краем брюха на берег, подтолкнуло одним коротким смешным плавником к Кате кувшинку, а потом, забарахтавшись, отползло назад. Катя вымученно улыбнулось чуду-юду, но вышло только скривить губы на выдохе.

Сколько она просидела в объятиях тёплой тени, не знала. Время перестало быть, утро отказывалось наступать, хотя Кате казалось, что прошла вечность. Она даже заснула ненадолго, а когда проснулась, приказала себе собраться. Аккуратно выбралась из объятия тени, внимательно на нее посмотрела и кивнула – поблагодарила молча, как у всех здесь принято. Тень протянуло руку, все её тело последовало, словно раскрылся парус. Черным платком руки тень утёрла слёзы с Катиных щек, и глаза тени стали двумя горизонтальными щелочками – кажется, она попыталась улыбнуться.

Дурашливая рыба замотала всеми сразу плавниками, когда Катя снова подошла к воде. Отчаянно пытаясь отговорить от этого Катю, рыба даже лбом пыталась загнать Катю обратно, как вдруг к воде скользнула тень. Выросла в высокую грузную фигуру, уперла руки-паруса в бока и нахмурилась, глянув на подругу. Та обиделась, но отплыла назад, давая Кате зайти в воду. Вода снова обрела звук: шуршала, облизывая камни. Мир медленно становился прежним: мрачным, но живым. Не тихим. Ступать в воду было страшно так же, как и возвращаться к колодцу. Катя шагнула в озеро со слезами, плача от дикого желания снова зажаться в комок в уютной темноте пещеры, но заставляя себя шагать в ледяную воду.

Цистит, воспаление легких, бронхит, атит – вот о чём она старалась думать, а не о чудищах. Зашла по щиколотку и закусила до боли губу, чтобы не передумать. Боль хоть немного напоминала о мире. Рыба смотрела на Катю, как на сумасшедшую, её единственный глаз выразительно косился на берег: «Идиотка, мы что, спасали тебе жизнь, чтобы ты снова пошла умирать?» И в мире тишины, в мире, где звезды не проклёвывались сквозь облака, а вода была холоднее льда, где у Кати осталась только майка и что-то, отдаленно напоминающее джинсы, в мёртвом мире без проблеска на утро и жизнь, вдруг раздалось что-то ненормально громкое!

- Катя!

Буль-тых. Исчезла рыба.

Ш-ш. Пропала тень.

Катя завертела головой, а потом рядом что-то плюхнулось в воду. Катя шарахнулась назад. Выползла на берег, когда нечто схватило её за руку.

Шёпот. Вода. Тина. Водоросли хватают за руки и ноги, тянут ко дну.

- Нет, отпусти меня! – закричала Катя. – Отпусти!

Она пыталась отпихнуть эти водоросли, убежать, вырываться. Ну сколько можно! Сколько можно! Этот шёпот. Эта вода! Эта тина!

- Нее-е-ет! – орала она, вырываясь. – Отпусти меня! Отпустии-и-и, тварь! Я...

- Да успокойся ты, Елисеева! Кать! Кать! – её резко развернули и встряхнули за плечи. – Это я! Я, слышишь?

Катя отпихивала от себя руками чудище, как вдруг остановилась. Пригляделась и узнала Славу. Он был мокрый, в одних штанах, без майки, с его волос стекала на плечи вода. Он смотрел на неё, грозно хмуря брови, вглядывался в глаза, полыхая своими янтарными зрачками. Свет! Это был свет, первый за всё это время, теплый и живой. Катя засмотрелась на него, задержала дыхание, как будто этот огонёк в глазах Славы можно было загасить, случайно дунув, как свечку.

- Т-ты ж-ж... - подбородок затрясся, - живой?

Слава сильнее свёл брови, но ничего не сказал, только медленно кивнул. Катя погладила его руки – ей надо было убедиться, что не кажется. Она впилась пальцами в плечи и почувствовала, как перекатываются под кожей мышцы – человеческие, крепкие, обычные. Её никто не убивал, её очень крепко, но все-таки бережно держали, даже... обнимали.

- Что случилось? – тихо сказал Слава, подбираясь ближе. – Кать... Ты разворотила вековую плиту, переломала половину леса и сиганула в озеро?

- А? – Катя снова подняла на него глаза.

- Ага, - покивал головой Слава, аккуратно беря её на руки. – Что непонятного в словах «не лезь»?

- Тебя пытались убить, - вспомнила Катя. – Т-там. Т-т-трое. Я... Я... Они...

Слава пытался её послушать, но у неё ничего не получалось. Она старалась, но словно вместе с этими чудищами тоже разучилась говорить. Бились слова в горле, но не вылезали. Припадочно кувыркались где-то в груди, лезли наружу все сразу, в итоге сказать не получалось ничего.

- Всё. Тихо! – резко оборвал её Слава. – Я понял. Меня пытались убить. Обхвати меня руками.

Катя и так вцепилась в его шею, как в спасательный круг. Слава придерживал её одной рукой, а другой взбирался по каменной гряде шхеры выше, к лесу. Как-то незаметно оказался уже около колодца. Катя посмотрела на расколотую плиту и вжалась в Славу сильнее. Прикрыла глаза и рвано выдохнула ему в плечо. Господи... Господи!

Лучше бы он дал ей говорить – тогда бы она могла сосредоточиться хоть на чём-то кроме того, что случилось. Слава отнёс Катю к лодке. Посадил на корму и сказал:

- Раздевайся.

Катя смотрела на него и пыталась, понять, что он говорит. В ее ушах визжала тётка с косой, гремел падающий лес и хрустели чьи-то кости. Шептались страшные стихи, пели песни ведьмы...

- Снимай футболку. Давай, ты замёрзнешь.

Он грубо поднял ее руки и снял футболку, потом расстегнул молнию с пуговицей и стянул джинсы.

- Лифчик тоже снимай. Кать!

Он развернул ее спиной, расстегнул лифчик и холод ошпарил намокшую грудь. Как будто ее снова сжали, облапали холодной мерзкой рукой...

Но Слава надел на Катю свою футболку – сухую, и мерзость прошла. Тёплый хлопок начал греть, забирая холод на себя, усердно, как будто ему приказали: грей её! Слава развернул Катю к себе, поднял на ноги и обмотал вокруг неё толстый плед. Завернул, как гусеницу в кокон и снова посадил. Накинул свою куртку себе на плечи, сел вниз и, скинув Катины намокшие кроссовки и носки, стал растирать её ступни руками. Катя молча наблюдала за ним. Ноги пощипывало, кожа начинала гореть, стало даже не тепло, а жарко. И дрожь вместе с колотящимся в горле страхом, прошли.

Слава усмехнулся.

- Чего ты смеешься? – нахмурилась Катя и тут же приложила руку к ключице: голос больше не прыгал, она не заикалась , и в теле начала появляться лёгкость, как бывает после контрастного душа.

- Я просто не понимаю, как можно вляпываться абсолютно во всё. На этой шхере веками хоронили нечисть, запирали за сильными рунами, но ты разбудила половину! – он рассмеялся и шмыгнул носом, когда вода с его волос скатилась на лицо. – Я услышал, как сверху кто-то долбит. Так, что вся шхера дрожала. Ты разбила плиту? Ты как это сделала?

Катя аккуратно вытащила ножки из его рук. Перегнулась за рюкзаком и достала оттуда носовые платки. Стала вытаскивать по одному и промокать Славину намокшую голову. Потом взяла его замерзшие ладони и тоже стала растирать – это помогало и самой согреться. Рассказывать она решила с самого начала, искренне не желая сразу вспоминать, кто именно гонял ее по шхере. Это ведь не самое важное, а важно, кого она встретила в начале, и кого услышала в конце.

- Ты помнишь... Помнишь деда с козой? – Катя подняла глаза, и Слава перехватил ее руки, чтобы она не тряслась, пока растирала их. Катя выдержала пристальный взгляд Славы, вздохнула и кивнула. – Он и еще двое. Я их не знаю. Накрыли плитой люк, а на меня наслали каких-то тварей. Но главное, когда я свалилась в озеро, я слышала ту же колыбельную, которую слышала накануне, как Маша пропала.

Слава нахмурился и сел, оперившись локтями на колени. Подумал, хмуро глянул на шхеру, а Катя подсела ближе и поделилась с ним пледом, аккуратно накрыв его плечи, но те были такими широкими, что пледа не хватило.

- Руны нет, - покачал головой Слава. – Как они могли этого не заметить? Она сорвана. Причем вырвана с корнями, вся изуродована, это заклятье очень долго и качественно срывали. Сделал это кто-то очень могущественный.

- Они? – не поняла Катя. – Кто не заметил?

Слава медленно повернул к ней голову. Кажется, он сболтнул что-то лишнее, но Катя не была уверена, что хочет это знать. Другие шаманы? Пусть так, ей-то какое дело.

- Кать, я могу увидеть через твои глаза то, что видела ты, - Слава подсел ближе и серьезно кивнул. – Мне нужно это. Вдруг я узнаю того, кого не узнала ты. Это будет гипноз, зато ты выспишься.

- Супер, - фыркнула Катя, - и приснится мне снова этот кошмар.

- Брось, напарник, ты же справилась.

- Ты используешь это слово, как заклинание, - прищурилась Катя.

- Что поделать, если обычные слова на тебя не работают?

- Пожалуй, - Катя прикусила губу и усмехнулась, — это мне нравится больше, чем «Катюш», - вздохнула и покачала головой, отворачиваясь, - а еще я не хочу тебе всё это рассказывать, так что, если можешь посмотреть, давай лучше сам. Тебе не холодно?

Слава хмыкнул и покачал головой. Посмотрел как-то странно, как будто даже по-доброму, чего за Гордеевым вообще-то не водилось. Но его глаза больше не полыхали, и Катя снова ничего не видела. Он сел еще ближе, резко взял Катины ноги и перекинул через свои колени, обнял одной рукой за талию и подвинул ближе. Катя на автомате уперлась руками в его грудь, на что Гордеев молча, но очень возмущенно вздёрнул бровь.

- Сори, стандартная реакция, - объяснилась Катя.

- Просто не отворачивайся.

Он посмотрел Кате в глаза и прищурился. Два янтаря его зрачков вспыхнули и чуть резанули, но Катя быстро привыкла, только бы он не прекращал это свое колдовство. Они были такими красивыми – олицетворяли тепло, к которому вдруг с такой силой потянулось сердце: забери меня из этого царства холодной воды. Дай мне сухую тёплую футболку и укутай в плед.

Сон и так давно пригвождал к телу Славы. Накатавшись по твердой земле шхеры, Катя даже жесткое плечо Гордеева приняла бы за подушку. Тепло добралось до нее, разлилось смолой по телу, расслабило и приказало отпустить тот кошмар, который случился. Тебе показалось. Засыпай.

Катя не заметила, как уснула. И ничего плохого ей не снилось.