Глава 28. Тишина
Утро не задалось. А началось оно со звонка Алекса и новости: Мария пропала. Когда точно – никто не знает, искать ее выдвинулись немедленно, в связи с чем Алекс задерживался вместе с мамой на неопределенное время у дома Байкала. Конечно, от Славы все ждали, что он примчится искать невесту, но Алекс сказал, что Славе лучше пока не появляться на глазах других сальваров: после его выступления многим надо было... вновь начать принимать его всерьез.
Слава, когда услышал это, чуть не рассмеялся: его вообще не заботит, что думают о нём эти идиоты, а вот до чего есть дело – так это до Маши!
- Алекс, это моя невеста! – протестовал Слава.
- Ты ничем тут не поможешь, жених. По их следам кинулся Пожарский, а с ним Шахов и прочие. Они найдут её. И его. Если они пропали вместе, конечно...
- Тимур сбежал, - хмыкнул Слава, останавливаясь у дома Кати. – И этого надо было ожидать: он же не идиот, чтобы добровольно сдаться Пожарским. Что они с ним сделают за предательство отца?
Алекс вздохнул, Славе показалось, что сделал он это как-то... виновато, что ли. Но причем тут был Алекс? Тем не менее он какое-то время молчал, потом послышался шорох, и короткое:
- Пока. Я вечером позвоню.
Слава швырнул телефон на торпеду и откинулся назад. Потом глянул через лобовое стекло на окна этажа, где находилась Катина квартира. Ладно, Тимур далеко не сможет убежать, раз за ним погнался сам Пожарский: этот пусть и змей, но найдет и достанет любого. А Тимур наверняка хотел вернуться в Петрозаводск, чтобы попытаться найти сестру. Идиот... Теперь его и самого обвинят в измене сальварскому братству.
Но помогать всем Слава привычки не умел. Если он брался за дело, то концентрировался на нём всецело. Тимуру он помочь навряд ли мог, а если и сможет чем, то пусть сначала найдут. Мария в обиду себя не даст, а вот пропавшие девочки...
Слава не мог заснуть всю ночь. Ворочался с боку на бок, но стоило закрыть глаза, ему мерещился парк, блеклый свет желтого старого фонаря и Катя в этом свете – вся такая тусклая, с потёкшим макияжем и встрепанными волосами. Стояла и говорила ему в мёртвой ночной тишине: «У нас нет право бояться, потому что кроме нас им никто не поможет. Почему? Да потому что даже не поверят».
Она не представляла, как чётко била. Слава пытался не подать виду, но эти слова швырнули его туда, в парадную залу байкальской резиденции, к сальварам, их смеху и пошлым шуткам о женитьбе. Туда, в место, где Славе уже не поверили. Удар по своей самооценке он как-нибудь бы пережил, но чувство бессилия буквально сковало руки. Когда Слава смотрел, что от него отворачиваются сальвары и снова начинают праздновать, он чувствовал, как в нём гаснет что-то.
С презрением к себе, но признавал: он бы отказался искать этих девочек после этого. Ничего не может сделать – и не будет. Зачем бить головой в стену, только лоб расшибешь. Он отходил от Пожарского, приняв его отказ, убедившись в своей плохой аргументации – он сам уже почти поверил, что сказал какую-то непроверенную чушь, но вдруг...
Встретил Катю.
Сальварский переход не работал просто так. Он мог перенести сальвара только туда, где им оставлен кусок зачарованного сальваром янтаря. Сначала отнёс на шхеру, где Слава нашел Катю, но она снова пропала. Второй раз Слава свалился в озеро, едва успев, призвав янтарь Катиного браслета швырнуть ее в место, где последний раз янтаря касался свет солнца. Сам Слава только после этого смог выбраться – наглотался воды, промок до нитки, был так взбешен, что хотел удушить Катю сам.
Его остановили Катины глаза – очень усталые и заволоченные серой дымкой тумана. Слава было испугался, что Варат успел ее поцеловать, но услышал ее вполне живой дрожащий голос и понял: она еще в себе. В себе и готова разреветься от всего, что происходит. Может, она и плакса, но вчера вечером Слава очень хорошо понял ее слёзы – это было бессилие. Оно душило Катю так же, как Славу на балу. Оно топило ее голос, оно скручивало в узел нервы, давило на плечи и заставляло падать на колени, склонять голову и смотреть только вниз. И Елисеева была последним человеком, от которого Слава ожидал бы услышать: я сделаю это. С тобой или без тебя.
«Я бы и для тебя всё сделала!» - крикнула она очень резко, наверняка в запале, но искренне. Это было жалко – роспись в собственной немощи, просьба о помощи и признание страха. Но Слава остановился. Почему-то замер, даже дал ей отойти. Какое-то время стоял и думал: что она только что сказала? Кинулся потом отговаривать, хотел объяснить этой бестолковой курице, что демоны и ведьмы – не сказки, которые можно бросить, не дочитав. Он хотел ее уберечь, и уж точно бы нашел способ отговорить лезть во всё это, если бы не одно «но».
Его собственное бессилие вдруг взяло и скинуло петлю с шеи.
- Гордеев, привет! – Катя села на сиденье рядом и задорно улыбнулась. – Поехали быстрее, пока бабушки не пригласили тебя на чай.
Катя пригнулась и послала кому-то воздушный поцелуй. Гордеев задумчиво ее осмотрел: пристально, пытаясь понять, почему он согласился на это? Он серьезно прямо сейчас поедет с Катей проверять Чёрную руну? И вправду будет разговаривать с ней обо всем этом, как будто она дочь сальвара, как будто она ведьма, как будто он вообще может ей об этом рассказывать?
- Ну, - Катя передернула плечиками улыбнулась еще шире. – Мы едем или на электричке?
«Я передумал. Ты остаешься», - хотел сказать ей Слава, но молчал.
Катя закатила глаза и спросила:
- Слав, если мы играем, кто кого перемрачнит, то ты верный победитель всей школы. Я, так и быть, заберу себе приз «Мисс Приветливость». Или молчание – это новое условие совместной работы?
Работы... Это даже звучало смешно. Слава не доверял Кате, он не мог оставить ее одну, потому что был уверен – тут же влипнет. Она человек, сколько бы тоннту не называла ее ведьмой. И если Катя погибнет, то по вине Славы.
- Он обладал искусством покорять сердца, - Катя покачала головой, оглядывая Славу. – Надменной маской хладного лица.
Потом подсела ближе и улыбнулась снова – шире и еще приветливей, чем прежде. Хотя Славе и предыдущий вариант казался приделом дружелюбия.
- Гордеев, ты такой очаровательный, когда пытаешься сжечь меня взглядом. Решил избавиться – так на озере меньше свидетелей.
Она была просто невыносима.
- Байрон? – хмыкнул Слава и завел машину, запрещая себе отступать назад. – Удивлен, что ты читала.
Катя обидчиво фыркнула и отвернулась к окну, надув губки.
- Конечно. Мой интеллектуальный потолок – паблики в ВК.
- Я помню, что ты как бы хороший журналист, но не имел шанса убедиться.
- Что для тебя хороший журналист? - передразнила она его низким голосом. – Сенсации, желтуха или интервью у политиков? Критика экономической ситуации? Эм... расследования?
- Когда кратко и по делу.
- Новостные сводки, - понятливо кивнула Катя. – А я и не сомневалась, что кроме них ты ничего не смотришь. Ну и «Корсара», видимо, где-то в перерывах между повторами прочитал.
- Давай просто молча доедем до Сортавалы.
- С ума сошел, четыре часа?
Слава хмыкнул: действительно...
Катя откинулась на спинку и недовольно вздохнула:
- Ладно, я посплю. И музыку послушаю, это же не осквернит твой храм тишины?
- Пожалуй, нет.
- Спасибо, - приторно улыбнулась Катя и, сняв с шеи большие наушники, выправила волосы и надела на голову.
Когда они выезжали из города, Катя уже спала. Сползла вниз по стеклу, подложив под затылок шарф, волосами заслонила лицо, вся сжалась, стала такой маленькой, что полностью уместилась на кресле, поджав ноги. Слава иногда мельком на нее поглядывал и думал: так что же все-таки случилось? Она сказала, что началось всё лет в десять, как раз где-то шесть лет назад у Тимура украли сестру. Встреча с ехидами могла сломать психику, но не могла заставить всю нечистую силу открыться Кате... Почему с ней разговаривает тоннту, почему Варат до сих пор ее не забрал, почему Елисеева, Закат раздери!
Слава злился, но не понимал, на что. Пытался ровно дышать и ни глазом не выдать того, что ему страшно за неё. Намного легче всё было это сделать одному, но теперь он несёт за Катю ответственность, теперь надо быть в три раза осторожнее.
- М... пап... – сонно пробурчала она и вздрогнула. Тут же проснулась, резко села и рукой отвела волосы от лица, заодно снимая наушники. Сонно проморгала глаза потянулась и свалилась на спинку. – Класс, мы же близко?
- Почти приехали.
Катя огляделась и вдруг нахмурилась, пристальнее вгляделась в поле за окном и отвернулась. Стала рыться в телефоне с таким серьезным лицом, что Слава не удержался:
- Воспоминания неприятные?
- Ногти все переломала.
Слава все еще не мог поверить, что это правда, что она его сама вытащила. Сегодня Катя надела темный безразмерный свитер с широким высоким горлом и буквально утонула в нем, потому что была слишком маленькая. Ее запястья выглядывали из рукавов, казались веточками, на которые набросили одеяло, словно стоит сжать их чуть сильнее – переломятся. И вот этими руками она тащила Славу?
- Хватит на меня глазеть, - недовольно буркнула Катя, и Слава отвернулся.
Они доехали до Сортавалы за четыре часа. Слава поставил машину на стоянку, взял из багажника рюкзак и повёл Катю к набережной. Около той на поддонах стояли катера и яхты, путь к ним был огорожен худой железной проволокой – так себе защита частному имуществу, но вдобавок к ней рядом с калиткой входа сидел сторож. Он пропустил Славу к катеру и позвал мужиков, чтобы помогли спустить катер на воду.
Слава провозился со снастями еще час. Пока нашел снаряжение для погружения, пока договорился отпустить без инструктора, пока дал денег всем, чтобы не возникали, что ему нет восемнадцати – в общем, пока он организовал визит на дно к Томан, время перевалило за три часа. Погрузив все на катер, Слава прыгнул на борт, но вдруг подумал: чего-то не хватает. А потом вспомнил. Быстро пробежался по пристани глазами и нашёл Катю неподалёку. Она сидела на лавочке рядом со старым сторожем и сосредоточенно ему кивала, пока он, развалившись на раскладном стуле и закусив самокрутку, чадил и что-то ей рассказывал.
Катя, случайно задев Славу взглядом, вдруг встрепенулась и, спешно извиняясь, ушла от сторожа. Подошла к пристани и остановилась. Пробежалась глазами по серой глади воды и чуть сжала свитер снизу.
- Ну, - поторопил он. – Ты садишься?
Катя, словно очнулась, резко подняла на Славу глаза и быстро-быстро закивала.
- Дай руку.
Слава протянул руку, и Катя вцепилась в его ладонь так, что если бы и упала за борт, то потащила бы Славу с собой. Лодку чуть качнуло, и Катя впилась пальцами в Славины плечи.
- Что с тобой?
Катя затравлено огляделась. Её утренний задор прошёл, кажется, она даже чуть-чуть взбледнула.
- Ничего, - тихо ответила она и быстро села. – Так у тебя есть и машина, и катер, а прав – ни на то, ни на другое?
- Это тебя сейчас волнует?
- Конечно, если нас остановят, то мило улыбаться полиции придётся мне.
Это была шутка, но Катя не смеялась. Она спрятала кулачки в широкие рукава свитера и зажала между пальцев ткань. Смотрела исключительно на воду, и Слава заметил, как вцепилась руками в борт, стоило ему завести мотор.
- Ты же умеешь плавать, да?
- А мы планируем? – Катя дергано зачесала волосы за уши. – Сколько до шхеры?
- Минут сорок.
- Хорошо...
Ей самой было явно было не хорошо, но сколько бы Слава ни пытался выпытать у нее, что происходит, Катя отшучивалась и продолжала теребить наушники на шее.
Водить катер Славу научил папа. Раньше, когда они втроём с отцом и Алексом отпрашивались у мамы на рыбалку к дяде Жене в Сортавалу, то выделяли минимум день на то, чтобы порассекать на катере по Ладожскому озеру. Слава смотрел на затянутое серыми тучами небо, на воду, разбегающуюся из-под острого носа кормы, на штурвал – и вспоминал...
«Брызги! Из столько, что под ногами уже разлились лужи. Слава весело хохочет, Алекс буквально специально лезет ближе к борту, чтобы его облило еще разок. Вода холодная, она обжигает ровно на мгновенье, но после ее холода приходит какая-то бодрость, тело подбирается, требует еще!
Папа лихо крутит штурвал, специально подскакивая на гребнях нагнанных волн. Врезается в них, выруливает в другую сторону и гонится за следующим гребнем. Волны разбегаются от папы в стороны, пытаются спастись, но он неумолимо настигает их. Папа смеётся громче всех, правда, после особо крутых виражей поглядывает назад, чтобы проверить, на месте ли Слава с Алексом.
Может ли быть что-то красивее озерных шхер? Если что-то больше бескрайнего озера? Там, на дне, которого даже не видно, наверняка прячутся древние духи. Хорошие и злые – у них там целый мир, который тревожит резвый катер. Он как оса – крутится, наводит суматоху, панику, но его никто не трогает – боятся, что ужалит. Вон и жужжит себе под потолком мира духов, его мотор рушит подводную тишину, детский смех – наверняка самый чуждый для древних звук.
Слава смотрел за борт, пытаясь выглядеть духов, про которых ему рассказал Алекс. Ему было виднее, есть они или нет, ведь Алекс умел уже быстро читать и прочитал про этих подводных существ в какой-то своей старой книге. Но Слава видел только свое кривое отражение, расползающееся от мелких волн. В какой-то момент так засмотрелся на что-то черное, изредка мелькающее в серебристых бликах брызг, что бах!
Он упал в воду и сам не понял как. Плавать, конечно, умел. Папа давно научил, но перед тем, как загрести руками, вдруг увидел кого-то прямо перед собой. Слава вытаращил глаза, а в ответ на него вытаращила один свой глаз огромная рыба. Она была больше катера, даже больше двух, а больше Славы – подавно. Черная, темнее дна, у нее только отражался надводный свет от единственного глаза. Слава испуганно отгрёб назад, А рыба переполошилась, начала барахтаться, запуталась, перевернулась к верху брюхом и, смешно загребая маленькими плавничками, отодвинулась от Славы назад.
Прошла секунда, но они как будто познакомились. Слава понимал, что должен всплывать, но шок временно мешал ему думать. Он неловко махнул рукой, хотел поздороваться с чудищем, но рука только вяло шевельнулась под водой. Рыба проследила за его рукой, качнулись разом все ее бесчисленные плавники, а потом вдруг стал дергаться один – самый первый, правый. Она поздоровалась!
Но вдруг послышался шум винта. Рыба сжалась, затравленно глянув наверх, потом резво развернулась и поплыла ко дну. В тот же момент раздался всплеск, Славу подхватили под ребра и вытащили из воды.
- Наглотался? – спросил Алекс, забирая Славу из папиных рук. – Чего ты не всплывал, мелкий?
- Я видел! – сказал Слава, пока Алекс помогал папе подняться на катер.
Папа прыгнул одетый, его легкая рубашка и льняные штаны, которые так ненавидела гладить мама, намокли. Он шмыгнул носом, смахнул воду с волос и, хитро улыбнувшись Алексу, сел перед Славой и накинул ему на плечи плед.
- Кого ты видел, Слав?
Папа взял ладошки Славы и стал растирать полотенцем.
- Духа! Духа озера!
- Ого, и как он выглядел? - папа серьезно кивнул, потом скинул с ног Славы ботинкочки, стал тереть пятки.
- Он такой! Огромный! Черный! И... Рыба!
Алекс почему-то стоял и смеялся, хоть и отворачивался. Папа, наоборот, слушал внимательно и кивал. Он всегда слушал, и Слава рассказывал ему, какие они – водные духи. Он пытался вспомнить все до малейших деталей, а как они пришли домой, утащил папу к себе и попросил записать с его слов, как выглядит дух. Сам писать Слава еще умел плохо, а у папы получилось быстро. И обсуждал Слава этого черного духа с папой до самого вечера. Ведь папа верил ему».
Слава грустно улыбнулся тоскливо-серой воде. Показалось ему тогда или нет – теперь уже никто не узнает. После того случая Слава так бредил снова поздороваться с духом, что уговорил папу научить его погружаться. Папа и сам не умел, зато они придумали новое развлечение для «рыбалки», маме о таком, конечно, не говорили – она бы никогда не разрешила. Хотя папа, каясь после каждого лета перед мамой в общей гостиной, иногда рассказывал, чем вправду развлекал Славу и Алекса. Мама ругалась, вертела пальцем у виска, клялась больше никуда с папой детей не пускать, а на следующее лето снова отпускала.
Мимо пролетела моторная лодка. Слава увидел гребни волн, расползающиеся от нее в сторону, и прикрыл глаза, чтобы почувствовать, как качнёт катер. Он так любил это чувство – секундной невесомости, прыжка, мягкого взлёта носа и жесткого приземления кормы.
- Ах! – свистяще испуганно вздохнула Катя.
Слава обернулся. Катя держалась обеими руками за разные края борта. Зажмурила глаза, закусила щеку, наушники, что прижимали ее волосы к шее, перекосились на бок и чуть не упали.
- Так, - Слава остановился, - что происходит?
- Ничего, - Катя дергано помотала головой. – Просто озеро не люблю.
- Ты не умеешь плавать?
- Я умею, Гордеев! – разозлившись, она вскинула взгляд и стала похожа на встрепанного, но злого воронёнка. – Не люблю конкретно это озеро.
- Почему?
- Мы приехали?
Слава заглушил мотор. Они приехали.
Шхера черной руны была самой мрачной и мёртвой из всех. Тут росли только ягель, мох и черника. Остальные редкие кустики карябали кривыми ветками камни, на одном из выступов проросло кривое деревце, но выглядело уже сухим и безжизненным. Серое небо добавляло грусти проклятому месту, где-то в пожухлом облезлом лесу на кривом каменном хребте лежала огромная плита из розового гранита.
- Что дальше? – Катя несмело подошла ближе. – Ты будешь погружаться?
- Ночью.
- Ночью?!
Слава молча приподнял бровь, глядя на Катин открытый рот.
- Это шхера Чёрной руны, - кивнул он. – Руну видно только тогда, когда нет дневного света. Я буду погружаться после заката, а ты – следить за туманом.
- Но до заката еще несколько часов.
- Люблю всё делать заранее.
Катя хотела еще что-то сказать, но напоролась на Славин строгий взгляд и продолжила полыхать глазами молча. Отвернулась, глянула на шхеру и покачала головой.
- Да это место буквально кричит: тут похоронили ведьму.
На самом деле, Слава не хотел приезжать так рано. Он хотел уехать из дома до приезда мамы с Алексом, а еще думал, что с катером будет возиться дольше, ведь на нём несколько лет никто не ездил. Быстро получилось договориться об экипировке, там Славу еще помнили, как и его отца. Катя пришла вовремя, и Слава не ждал ее около дома час. В общем... Всё прошло не по плану быстро, а до заката и вправду оставалось несколько часов, хоть небо и налилось тяжелым серым железом, будто вот-вот не выдержит тяжести дождливых облаков и обрушится прямо на озеро. Упадёт, поднимет воду вверх, и вода с небом поменяются местами.
- Может, - Катя прикусила губу и осмотрелась, - тогда на Валаам пока съездим?
- М? – Слава оторвался от телефона и глянул за спину.
Катя пожала плечами и еще раз посмотрела на воду – так, будто там плескалась лава. Даже отсела об борта.
- Я говорю, ты был на Валааме?
- Конечно.
- Не хочешь съездить? Там красиво, не то что... здесь.
- Давай просто посидим и подождём.
- Слав, ну пожалуйста, - вдруг хныкнула она и подошла. Села рядом, положила ладошки ему на плечо и похлопала глазами, когда Слава повернулся. – Ну Гордеев, ну давай. Я там редко бываю, у меня-то катера нет.
- Вот беда, - не проникся он.
- Мы же по-любому захотим есть. А там можно покушать.
- Ты голодная?
- Мгм, - закивала Катя.
Врать она не умела – дергался уголок губ. Слава покачал головой, снова отворачиваясь к телефону.
- Ну а что нам делать несколько часов?
- На, - Слава вытащил фонарик из-под соседнего сиденья. – Поменяй батарейки.
Хотел достать упаковку батареек, но вытащил только пустую пачку. Тут же отшвырнул ее и глянул в ящик сам: там только валялись фантики от конфет, которые съели здесь лет пять назад, карабин с веревкой, тряпка и жидкость для стёкол. А батареек не было.
Слава взял фонарик у Кати и попробовал включить. Дело было плохо: он не работал.
- Вот.
- Что вот? – Катя кивнула на фонарик. – Зачем мне фонарик днём?
- Вот, почему мы приехали пораньше: чтобы было время съездить назад, если забыли батарейки.
- Назад? Мы ехали больше получаса, давай доедем до Валаама, там попросим батарейки.
- Мгм, там же полно хозяйственных магазинов.
- У них же тоже есть фонарики.
- Кать, сядь, а то выпадешь.
- Я знаю там одного монаха, он даст нам батарейки!
Слава удивленно приподнял бровь и повернулся к Кате, опираясь локтем на руль. Ехать на Валаам он не хотел, как-то странно было приходить в святое место перед тем, как идти проверять упокоенную нечисть.
Катя присела перед ним на корточки, сложила ладошки на его ногу и заморгала глазами, нелепо улыбаясь.
- Гордеев... - ласково протянула она и сложила тонкие брови домиком.
Закат, неужели это и вправду на кого-то срабатывает? Сколько раз он мельком видел: стоит Кате надуть губки, как ее парни расшибаются в лепешку, только бы она снова одарила их благосклонным взглядом. Вели себя, как нашкодившие псы, вертя хвостами перед хозяйкой.
- Я немного боюсь воды, не хочу тут торчать несколько часов. Пожалуйста.
Слава опустил взгляд и увидел, что ее руки на его коленки едва видно трясутся. Катя тут же их убрала, отвела взгляд в сторону, но наткнулась на воду, и отвернулась снова. Вот повезло же с помощницей: воды она боится, а демонов - нет.
Но возвращение заняло бы около часа, да и тратить бензин на такую длинную дорогу не хотелось. До Валаама было минут двадцать быстрого хода, и Слава, взвесив все за и против, устало кивнул и скомандовал:
- Ладно, садись. Только ненадолго заедем. За батарейками и назад!
- Конечно, - тут же кивнула Катя и чмокнула его в щеку. Отлетела на корму, упала на сиденье и снова схватилась двумя руками за два борта.
Слава усмехнулся и медленно отошёл от шхеры. Пока они ее объезжали и добирались до Валаама, небо чуть потемнело, и Слава всё ждал, когда же их застанет дождь. Мимо проносились карельские леса. Рыжая листва и седое серебро воды – напоминание о вечной войне сальваров и Томан. Рыжее пламя Заката, серая смерть небуллы. Хрустальные озера и закатно-красные всполохи крон. Берег и вода. Мужчина и женщина.
Пока они ехали, Катя молчала. Слава на какое-то время даже забыл, что едет не один. И даже когда они пришвартовались и сошли на деревянный помост пристани, Катя молчала. Они поднялись по насыпанному пригорку к рыбной лавке, обошли её и двинулись по указателям к храму – Катя молчала. Но молчание это было каким-то другим. Если там, на катере, Слава чувствовал, что Катя молчит от страха, как будто пережимают тугой петлей горло собственные нервы, то сейчас Катя молчала от...
Славе показалось, что он видит любовь – тоскливую, перемешанную с грустью и какими-то наверняка теплыми, но старыми воспоминаниями. Катя абсолютно не умела держать лицо: каждая ее мысль была на лбу. Она нежно глянула на раскидистый дуб, вокруг которого на пожухлую траву навалились листья, с теплом осмотрела потёртую вывеску указателя и погладила перила старой лестницы, что вела на холм.
- Мы в детстве приезжали сюда с папой иногда, - вдруг сказала она, когда они вышли на луг. По правую сторону от них начиналась белая стена здания, за оградой которого начиналась территория храма, по левую через небольшую поляну шли постройки из красного кирпича. – Знаешь, он... катал меня на катере, ему нравилось, когда я визжала и смеялась одновременно. Он говорил, что так умею только я и поросята.
Катя усмехнулась. Прикусив губу, посмотрела на ангела с трубой и как будто с ним поздоровалась.
- Мы с ним искали ангелов. Кто больше найдёт, тот победил.
Слава вертел головой по сторонам и думал, как бы ей намекнуть, чтобы уже сбегала к монаху за батарейками. Поддерживать этот диалог он не видел смысла.
- Я выигрывала, и он покупал мне банку мёда. Знаешь, если окунуть кусок белого хлеба в валаамский мёд, то...
- Кать, - оборвал ее Слава, осматривая кирпичные здания слева. – У нас мало времени. Где мне тебя подождать?
Катя подняла на него взгляд – немного растерянный, но тут же понятливо кивнула, зачем-то поправила волосы и, дернув плечиком, быстро закивала.
- Да-да. Давай у Кивория Божией Матери. Это с другой стороны храма, ты знаешь...
- Знаю.
Они дошли до входа в храм и разошлись. Слава оглядеся и решил немного прогуляться перед тем, как идти к киворию. Он прошелся вдоль выставки фотографий, которые расставили вдоль одной из дорожек, на них был изображен Валаам, его монахи, внизу подписали истории. Слава ходил и читал, любовался малиновыми закатами, крестами, светящимися в сумерках, словно притягивающих к себе последний свет, до конца задерживающих закат на земле. Выставка закончилась, и Слава пошел гулять вдоль дорожек поодаль от храма, нашел старую пасеку, где в разноцветных ульях спали пчёлы, дошел до какой-то стройки и повернул назад.
- А булка сколько? – услышал он справа. Женщина у белой палатки запихивала себе в сумку хлеб, и Слава отвернулся.
Он не хотел сюда приезжать не потому, что не видел смысла хоть как-то скоротать ожидание сумерек. Но потому что не хотел снова окунаться в воспоминания. Слава бывал тут много раз, папа дежурно завозил их на Валаам с Алексом каждое лето, покупал булки с сахаром и кефир из монастырской лавки, они сидели на сколоченных лавках, смотрели на туристов, щурились от солнца и жадно глотали прохладный кефир, стараясь хотя бы так убежать от жары.
Почему-то всегда светило солнце, оно даже сейчас вдруг проклюнулось сквозь пасмурное небо, уронило луч Славе на затылок, словно узнало Славу: эй, это же ты, тот мальчик, я тебя помню.
Да, тот мальчик. Тот мальчик, который слушал папины сказки про Валаам и его чудеса по десятому кругу и не уставал. Тот мальчик, который уплетал булки так жадно, будто хотел наесться на целый год до следующего визита. Тот мальчик, который тоже умел одновременно визжать и смеяться. Который завороженно смотрел на иконы в храме, забывая кланяться. Который мог часами ходить под красными стенами и пытаться придумать название цвету куполов: бирюзовый, небесно-голубой или озерно-лазурный. Ему казалось, что это новый цвет: он был синим, по его поцеловало солнце и Бог, и он стал таким – цветом, которому еще не придумали название.
Мимо Славы вдруг кто-то пронесся. Это был монах и ехал он на электрическом самокате, остановился на углу и поздоровался с другим, тот слез с квадроцикла, и они разговорились. По дороге слева проехал минивэн с группой туристов, слева женщина кричала мужу, чтобы не вертелся и она могла сделать нормальное селфи.
Слава резко направился к храму, обогнул белую стену храма, дошел до главных ворот и, пройдя мимо кивория, подошел к краю обрыва. Уперся локтями на железные перекладины перилл и посмотрел вниз. Отсюда открывался потрясающий вид, на небольшой пролив между шхерами – Монастырскую бухту.
Мир замер. Он остановился, разрешив только деревьям внизу слегка шуршать в тон воде. Вода не текла – она жила внизу своей жизнью, её было много, серо-голубой, глубокой, сильной. Она здоровалась с пожелтевшим лесом и возвращала прибоем к берегу соседней шхеру утерянную деревьями листву. «Держи, ты потерял», - шептали волны лесу. Слава засмотрелся и сам не заметил, как...
«Он слишком маленький, чтобы дотянуться до верха перекладины. Алекс вон какой здоровый, все и так видит, папа называет его каланчей, но Слава не понимает, причем тут калачи и Алекс. Калачи вкусные, а Алекса никто не пробовал съесть, разве что ехиды, но он же убежал!
- Ну Алекс, - хныкал Слава. – Ну подсади.
Алекс вздыхал и сажал Славу на шею. Ворчал что-то про то, что Слава толстый, но Слава его не слушал – он видел воду и зеленый берег. Видел чаек, плавно пикирующих вниз и снова поднимающихся наверх. Природа жила неспеша, так, будто даже если сальвары опять будут воевать с ведьмами, вода в этой бухте так и продолжить тихо журчать, лес – шуршать, а чайки – ловить рыбу. Вековое спокойствие и тишина. Люди разговаривали где-то там, за спиной, то есть в другой мире. А в своем мире Слава слышал только шелест и стук собственного сердца.
Скоро пришёл папа. Мама всегда проводила намного больше времени в церкви, наверное, потому что ей приходилось иметь дело с платком. Сначала завязывать потом развязывать – Слава-то шнурки свои за это ненавидел, а тут платок! Его же еще и красиво надо повязывать, и чтобы на глаза не сползал. Папа принёс булки, и, видит Закат это были самые вкусные булки на свете! Он открыл им с Алексом банку кефира, усадил Славу на лавку, приобнял его одной рукой, а второй потрепал Алекса по коленке.
У булки был запах... наверное, вкуснее пахнет только мама. На вкус булка была сладкая, но и чуть солёная, мягкая - такая, что поначалу руками не обхватишь, а как сожмешь – так тоньше двух тетрадных клеток. И есть эту булку, чуть присыпанную сахаром сверху, запивать кефиром и слушать папины рассказы одновременно было намного интереснее, чем даже играть в компьютер.
- Ангелы, - со знанием дела протянул папа. – И вечерами можно услышать их тихое пение. Кто-то говорит, что это птицы, кто-то – что это эхо. Но я верю, что это поют ангелы. Иногда, когда тумана слишком много, он окутывает Валаам и отделает от остального мира. Тут перестаёт течь время, к пристани не могут подойти лодки, туман вырастает из озерного холода и крепостью ограждает Валаам от глаз людей. И многие видят в это время на соседних шхерах странные фигуры. Стоит приблизиться к ним – они убегают. Но с воды видно, что прячутся фигуры в тени и смотрят в сторону Валаама, пытаются понять, куда он делся. Это хранители шхер, они берегут шхеры.
Слава так заслушался, что уронил свою булку. Папа с земли есть не разрешил, и стало так обидно, что Слава чуть не взвыл, уже насупился и обидчиво посмотрел на папу, который пошел выбрасывать булку, как вдруг увидел такой же кусок прямо перед носом.
- На, не хнычь только, - сказал Алекс и протянул Славе булку вместе с бутылкой кефира. – Я наелся.
Слава не понимал, как можно наестся половиной булки, но спрашивать не стал: схватил и стал жадно есть, пока не уронил. А потом вернулась мама. Они с папой поцеловались, взяли Славу с Алексом и повели обратно. Папа отсылал водителя катера, когда с семьей ездил на Валаам, предпочитал водить сам.
Мама сидела сзади и прижимала к себе Славу, что его дико раздражало, ведь Алекс стоял у штурвала с папой. Но папа сказал, что маме страшно и ее надо поддержать, поэтому Слава понуро сидел рядом и трепел, когда мама крепче сжимала его плечики. Она постепенно одевала его. То шапку заставит надеть, чтобы уши не продуло, то плед накинет – летом!
Слава стоически терпел и старался отвлечься, глазея по сторонам. Стоило им уехать с Валаама, погода испортилась. Набежали тучи, полил дождь, мама заставила всех надеть дождевики. Слава казался себе гномом, которому еще и дождевик дали не по размеру большой. Мокро хлюпая носом и постоянно отодвигая назад капюшон, он смотрел на прячущийся за стеной дождя остров. Чем дальше они отъезжали, тем хуже его было видно. И вот, когда приполз туман, а тучи совсем заслонили солнце, остров и вправду пропал: вот только что был на горизонте, а теперь взял и слился с миром серого неба и такой же серой воды.
- Он и вправду пропал, - выдохнул Слава и попытался высмотреть хотя бы точечку – не получилось.
И он уже собрался крикнуть папе, что острова не видно, как повернул голову и увидел что-то на шхере, мимо которой они как раз проезжали. Лес, только что пышущий зеленью, посерел от пасмурной погоды. Стал темнее, но Слава все равно увидел, как сползла от корней к низу камней тень, вытянулась в продолговатую кляксу, разверзлись дырочки в ее теневом теле вместо глаз. И она как глянула в сторону Валаама! Разорвалась чуть спереди – как будто в ужасе открыла рот, уставилась, вперилась, вгрызлась своим взглядом в горизонт, в непонимании распахнув рот, но не произнесла ни звука.
Тень выросла в продолговатую фигуру, похожую на человека в плаще: голова и треугольник тела. А потом вдруг резко глянула на Славу и, будто испугавшись его взгляда, исчезла. Слава еще несколько секунд удивленно сомтрел вперед себя. Даже когда они проехали ту шхеру, всю дорогу высматривал похожих существ на других.
Только дома он рассказал папе о том, что видел. Папа отпаивал всю семью чаем. Мама заставляла Алекса принять горячий душ, а Слава уже помылся и сидел отогретый на кухне, болтая ногами и морщась от горького привкуса.
- Пап, а я видел хранителя шхер, - доверительно прошептал Слава
- Правда? -папа улыбнулся и сел рядом, поставив перед славой мёд. Потом взял ложку и подмешал Славе сахара в час, чтобы стал послаще. – И какой он был?
- Непонятный, - пожал плечами Слава.
И рассказал всё: про кляксу, про рот и глаза, что делались из дыр, про удивленный и молчаливый возглас, про Валаам в тумане и про то, что этот хранитель шхер наверняка дружит с тем водяным духом, которого Слава видел два года назад в озере.
Папа не смеялся. Он улыбался и слушал.
Он верил, хоть и не проверял».
Слава чуть опустил голову и сжал челюсти. Поскрипел зубами, возвращая себе самообладание, снова глянул на Монастырскую бухту и чуть дернул уголком губ. Хотел улыбнуться, поздороваться – но не получилось. Только кривая усмешка, вместо тёплого приветствия. Хотел бы Слава улыбнуться этому месту так же тепло, как Катя, хотел бы подавить в себе горделивого ужа, который умел только узко лыбиться, но не мог по-настоящему чему-то обрадоваться. Был какой-то потолок внутри: не улыбайся слишком широко, не смейся слишком громко, замолчи – так лучше, выжди – так правильней, подави – эмоции берут контроль легко, но как сложно потом его у них забрать.
Слава понял, почему весь день злился. И особенно остро он чувствовал свою злость сейчас - мелкую, недостойную и такую противную, что самому от себя хотелось откреститься. Он злился, потому что завидовал Кате. Чувствовал, как из нее лезет эта жизнь, прёт во все стороны, звонко смеется, широко улыбается и плачет, когда хочется, а не когда разрешат. Чувствовал и вспоминал:
«Ты живой, Слав, но как будто мёртвый».
Наверное, Катя злила его давно, просто раньше Слава не обращал на это внимание: Кати всегда было слишком много, каждый в школе знал, как у нее дела, где она была и с кем ушла. Слава слышал это краем уха от своих друзей в школе, от девчонок, с которыми проводил время, даже от учителей.
Что натворила Катя, с кем не так поговорила, пришла в коротком свитере, с яркой помадой, в короткой юбке или на каблуках. Он это никогда не слушал, но все равно почему-то знал.
Он требовал от нее серьёзности, потому что банально не знал, как поддержать, когда говорят о близких, шутят, залезая в машину, улыбаются, трясут кудрями и цитируют английских поэтов – так легко, так просто, будто это не ее сейчас увезут на середину озера проверять ведьму-убийцу.
- Красиво тут, да?
Она появилась незаметно. Слава даже удивился: ему казалось, что Катя всегда приближается громко. Но после того, как они отплыли от пристани Сортавалы, Катя вообще вела себя странно. С ее темных волос съехал белый платок, Катя встала рядом и пара ее черных кудрей упала и прилипла к щеке.
Прилипли – значит плакала.
- Да, - кивнул Слава, снова отворачиваясь к бухте. – Ты нашла батарейки?
- Дали целую пачку, - она неловко усмехнулась и высунула из пакета батарейки.
Слава глянул на них, убедился, что подходят и кивнул:
- Отлично. Тогда пошли.
Он уходил отсюда быстро. Пролетел мимо стен собора, мимо выставки фотографий, монастырской лавки и дуба с опавшими листьями. Он старался не бежать, но хотелось. Как будто все его воспоминания сейчас обернутся волками, станут красться по кошеной траве, скалиться и бросаться. Впиваться клыками в глотку, драть грудь, убивать и жалить черным ядом.
Катя шла медленно. Слава остановился подождать ее у лестницы, ведущей вниз с холма, и увидел, как тоскливо Катя смотрела по сторонам и улыбалась детям, которые пробегали мимо. Белый пуховый платок цеплялся за кудри на ее макушке и не спадал на шею до конца. Блеклое солнце признало и Катю: только ее оно погладило по щеке, мазнуло лучом по светлой коже, бликом пробежалось по темным волосам и потеряло свет в пухе платка. Ее лицо на мгновение стало очень светлым, даже... ясным. С огромными голубыми глазами и чуть раскрасневшимися от осенней прохлады щеками. Когда Катя улыбнулась детям, они хихикниули и убежали дальше, а Катя какое-то время сомтрела им вслед, как за ними гонится их мама – та самая, которая пыталась сделать селфи.
- Что?
Слава не заметил, как Катя оказалась рядом. Задумался... Это место заставляло думать и вспоминать, молиться, искать ответы на свои вопросы, очищать душу, обращая внимания на что-то гораздо важнее батареек в фонарике.
- Ты без косметики?
- Ну да. А что?
Слава задумчиво осмотрел ее лицо и покачал головой:
- Ничего. Наблюдение.
Катя усмехнулась и вдруг подхватила Славу под руку, разворачивая к лестнице, повела вниз. Она рассмеялась, шепнула, что ей приятно, что её считают красивой и без косметики. А Слава ответил, что такого не говорил. И она опять почему-то улыбнулась.
Вместе они сели на катер и отплыли. Через двадцать минут вернулись к шхере, Слава заменил батарейки в фонарике. Положил его обратно, проверил верёвку с карабином, но швартоваться не спешил: не хотел бить бортом катера по камням, чтобы никого не тревожить под шхерой. А когда дела опять закончились, долгожданная тишина продолжилась. Только больше она не приносила спокойствия, наоборот, оповещала, что что-то не так. Слава повернулся к Кате.
- Будешь?
Катя снова подкралась со спины и села на соседнее с водительским кресло. Протянула Славе железную крышку от термоса, и нос обжег горячий пар.
- Чай? – удивился Слава. Руки у него уже окоченели от сырого и холодного воздуха. Он кивнул, взял кружку и жадно глотнул чая.
- Держи. - Катя вытащила из пакета булку.
Слава вздрогнул, как увидел ее, но внутри, а внешне только хмыкнул и отвернулся к озеру. Смотреть на это неровно слепленное тесто и жженый сахар сверху было практически больно. Слава редко ел хлеб, как редко пил чай с сахаром, это тоже мешало получать желаемый результат от тренировок или...
Он просто не мог больше есть булки и пить сладкий чай, не вспоминая об отце.
- Я не буду, спасибо.
- Съешь, пожалуйста, ты же весь день ничего не ел. Грохнешься там на дне в обморок, как я тебя достану?
Это было здраво: поесть, чтобы не потерять сознание. Нагрузка при погружении повышается, от давления и темноты может закружиться голова, так что Слава взял булку. Катя достала свою. Пить чай у нее, правда, получалось плохо. Она иногда вздрагивала от холода и расплескивала чай на себя, тогда Слава не выдержал, велел ей встать и, достав из-под сиденья плед, накинул его ей на плечи.
Дело сразу задалось: они ели булки и дули на чай в жестяных крышечках. Молчали. Смотрели оба на горизонт, как медленно слабый свет солнца перекатывается под тучами ближе к черте воды и прячется за лесами шхер. Небо было железно-серое. Вода – такая же. Леса, окрашенные в яркие цвета, тускнели, понуро пригибались к воде, теряли листья, плакали иголками ели и сосны. Мир медленно готовился ко сну. Пригибался, наливались свинцом его тяжелые веки, лениво плелся ветер между шхер, шурша кронами, величественно и тихо стояли деревья на берегах, смотря исключительно в небо.
- Я иногда думаю, - тихо начала Катя, отогревая нос у крышки. – Всего этого так много... - она оглядела простор озера. – Это сильнее человека. Оно выше его и ниже, шире и больше. Во все стороны. Оно сожрёт и не заметит.
Слава медленно пожал плечами. Ему не хотелось громко говорить и делать что-то резко, как будто весь этот глянцево-серебристый мир вечной воды был особым царством, чей покой нельзя было рушить.
- На озере иногда бывают волны. У Валаама до четырёх или пяти метров в высоту, - ответил Слава. – Вода едина и бесконечна. Мы думаем, что мир твердый. Вон там, под нами, одна кора, другая, ядро... будто земля – это покусанное яблоко: с дырами на поверхности, но чем-то целым внутри.
- А на самом деле? – спросила Катя.
- Саль... - Слава запнулся, но глянул на Катю: она не обратила внимания. - Шаманы верят, что вода – это яблоко. Мир состоит из не и пронизан ею, а наверху просто плавают островки, которые мы называем материками.
- Но ведь дно есть везде.
- Если плыть к дну, вода тебе его даст. Сунет под нос и скажет: «Успокойся». Но вода едина. Вот эта, - он кивнул за борт, - та же самая вода, что на Ильмене, Байкале, Селигере... Стоит только потерять из виду сушу, ты можешь окунуться в Ладогу, а вынырнуть в Каспийском море. У воды свои правила. Она вьет из своих кос нить мироздания, в ее волосы-реки вплетаются руны заклятий. Седая старуха или девочка. Где-то там, куда мы с тобой никогда не попадём, сидит, расчесывает серебряные локоны, вкалывает заколки. Одну вколола – Валаам, другую побольше – вот тебе Европа.
Катя улыбнулась, и Слава почувствовал, что улыбается тоже. Взглянул мельком на нее и получилось выдавить что-то посолиднее кривой усмешки. Катя, оказывается, умела и улыбаться тихо – так скромно, как будто деве-воде нельзя было заметить. Вся ее пёстрость куда-то делась, притухла, осела, задрожала и замерла, а когда ничего не сияло так ярко, стало видно грустные Катины глаза. Грустные весь день.
Слава хотел спросить, но подумал, что потерял право спрашивать там, на острове, когда осек ее своими батарейками, небулла раздери. В тишине и покое озера его злость прошла, показалась еще более глупой, но вернуть назад он ничего не мог: оттолкнул, так...
- У меня нет знакомого на Валааме, - призналась Катя, опуская взгляд на кружку. – Я просто встретила там монаха и попросила.
Слава хотел снова молча кивнуть, но не стал. Выжидающе посмотрел на Катю, потому что почувствовал: она хотела сказать не это. Весь день начинает с чего-то далёкого от той темы, которая слезами дрожит у нее в глазах с момента, как она попросилась на Валаам. Она пытается что-то сказать, но спотыкается о Славины хмыре взгляды и потарапливания. И за булку, пожалуй, можно ее послушать.
Катя прикусила щеку, все так же смотря на чай. Слава не видел ее слез, пока одна не капнула на палубу – Катя не двинулась. Какое-то время собиралась с силами и мерно дышала, а потом дёргано пожала плечами и сказала:
- Это же святое место, да? – Она повернулась, и Слава увидел, как расчертила ее замерзшую щеку кривая дорожка слезы. – Ведьме бы там стало плохо или... ее бы не пустили?
Вздохнула, быстро глянула на воду и тряхнула головой.
- Просто... Просто тоннту постоянно мне это говорит. И я сама давно понимаю, что что-то происходит. И вчера, когда этот демон со мной танцевал, мне было хорошо, а потом я поняла, что он колдовал. И я... Причем тут я? Вдруг я правда ведьма? А если так, то...
Слава протянул ей носовой платок, потому что слёзы уже градом катились из ее глаз. Великий Закат, Слава даже не подумал, что страшно может быть просто от незнания. От чьих-то брошенных слов и пары совпадений, которые в сумме приведут к выводу «ты ведьма!» Должно быть, страшно родиться человеком, а стать избранницей Варата, слышать звон тумана и быть не в силах себе это объяснить, разговаривать с тоннту, видеть шевелящиеся корни и пауков, судорожно хвататься за мысли и знания о мире, но не находить связи. Кто знает, может, так и сходят с ума.
- То что? - Он смотрел ей в глаза прямо и серьезно. - Если ты ведьма, то что? Бог от тебя отвернётся? Святая вода будет жечь, а кресты - отпугивать? Или Ему важнее, что ты трясешься от страха, но ищешь маленьких похищенных детей?
- Откуда я знаю, - без сил выдохнула она.
Катя медленно повернулась к Славе. Он не умел жалеть и поддерживать, подставлять плечо и гладить по голове, потому что, по правде сказать, слова утешения редко помогали. И он возненавидел слово "сочувствие" после того, как сам получил его столько, что едва ли в них не захлебнулся. Не вытащит чье-то "мне жаль" из дыры в собственной груди. Только утопит.
- Я хотела туда съездить, чтобы убедиться, что... - Катя дрожала, и ее голос тоже. Холодный озерный воздух обжигал дорожки слез на ее щеках. - Что я нормальная.
«Понимаешь?» - продолжали за неё её глаза.
И Слава кивнул. Не отмахнулся, не поторопил, не обрубил – кивнул так, словно понимает. К святым местам часто тянет, когда вокруг всё заплывает ужасом и кровью. Слава почему-то отвернулся от Валаама после смерти отца, не хотел бередить душу, но съездил туда и почувствовал: стало легче, а не тяжелее. Как будто эта булка с чаем, голубые купола и красные стены собора, черные рясы и белые лавки сказали ему «Я тебя помню. Мне жаль, что сегодня ты пришёл один». И это было правильное «мне жаль», не бесполезное. Безмолвное, но отдающееся в сердце чем-то тёплым. Оно не топило, а помогало всплыть. Вытаскивало из ледяной воды, когда не было сил грести руками. Подсаживало на шею, когда не было видно, что там, за периллами.
Слава пытался понять формулу правильной поддержки, но не смог, поэтому выдохнул и сказал то, что на самом деле думал.
- Разве важно, кто ты: ведьма или человек, проклята, заколдована, если ты спасаешь жизни раздражающим одноклассникам и терпишь все эти ужасы ради детей?
Вода осторожно покачивала катер, чай в кружке тихо булькал, булка закончилась, и Слава просто смотрел на пар, поднимающийся от кружки. Он чувствовал себя странно, будто его вырезают из собственной черно-белой картинки и пытаются вставить в чужую, в Катину. Он слишком груб для этого девчачьего фона, не влезает, ужимается в плечах, но всё равно не помещается, а только мешает. Что бы он ни сказал, это всё равно будет недостаточно точно, не до конца откровенно, это не поможет, потому что вся его искренность, все его эмоции давно отреклись от его тела и голоса. Он может сказать что-то приятное, но с таким лицом, как будто его заставили это сказать. Он может взять ее за руку, но не умеет правильно сжимать, чтобы поддержать, а не потащить за собой куда-то.
Слава выветрился. Он выдул из себя что-то, что раньше выливалось через край. Детский восторг, с которым можно было поздороваться с огромной рыбой. Фантазию, которая показывала хранителей шхер. Он открыл окно и проветрил свою душу от той шелухи, которая почему-то показалась ему лишней. И может, Аня сотню раз была права, когда назвала его мёртвым.
- Я не брошу тебя с этим.
Сказал и почему-то отвернулся от Кати в другую сторону, уставившись на противоположный берег. Он чувствовал, как быстро повернулась к нему Катя, но не хотел смотреть ей в глаза.
- Так что хватит реветь. Ты такая плакса, Елисеева, озеро переплюнешь.
Вдруг он почувствовал, как его руку накрыла её ладошка – ледяная и маленькая. Повернулся, устало и слегка недовольно уставившись на Катю, словно спрашивая, ну чего ты опять ко мне лезешь? Катя умела не принимать его недовольство на свой счёт. Она опять улыбалась, и на мокром от слёз лице ее улыбка показалась Славе в несколько раз счастливее.
- Спасибо. Я тоже тебя не брошу.
Он хмыкнул, пренебрежительно, как будто ему-то это совсем не было нужно. Но тут же осёкся, подумав, что может ее этим обидеть. «Спасибо» не вырывалось из горла, кивать на ее слова он уже устал, поэтому как дурак сидел и молчал. Катя тоже молчала. Так они молча и смотрели друг другу в глаза, пытаясь найти ответы на все свои не заданные вопросы: кто ты? Что случилось? Знает кто-нибудь еще? У нас есть шанс?
Вода тихо шуршала за бортом, надвигалась ночь. Мир темнел, небо становилось ближе к воде, зеркало озера отражало пасмурные тучи. А дождь так и не пошёл. Стал появляться первый туман – еще прозрачный и тихий, но уже бежал к шхерам и заползал на холодные камни. На Ладогу опускалась ночь, и тишина становилась пугающей.
***
«Тихо... Так тихо, что слышно, как делают что-то жуки в траве. Слава старался не дышать, чтобы не спугнуть ни одного чудесного жителя этой шхеры. Он ел чернику, которую набрал папа и раздал им с Алексом пополам. Алекс всегда отдавал половину от своего Славе, он чернику не любил. Как можно не любить чернику, Слава не понимал, да и зачем Алекс ел тогда другую половину?
Вопросы копошились в голове и градом обваливались все новые и новые. В тишине их было особенно много. Они приобретали звук, пусть никто их и не произносил.
«Ах, как не хочется делать домашнее чтение, но уже июль, разве не пора начинать»?
«Лёша завтра пойдет играть в футбол?»
«Интересно, Алекс правда видел настоящую ехиду, когда ходил на вылазку в лес в этом месяце?»
- Как прошёл день? - папа повернулся к Славе и мягко улыбнулся.
- Скучно, - признался Слава.
- А у тебя, Алекс?
Алекс вздохнул и помотал головой. Видимо, он вправду встретил в лесу ехиду и упустил её. Алекс очень сильно их ненавидел и после той вылазки ходил хмурый и молчаливый уже несколько дней, только иногда бурчал себе под нос что-то вроде: «Найду эту гадину и убью!» Ему было семнадцать, он вымахал так, что задевал затылком дверные проемы в доме в Сортавале. А еще теперь с ним невозможно было подраться, Алекс сразу опрокидывал через бедро или зажимал шею так, что Слава, как ни брыкался, не мог выбраться. Но всё равно побеждал. Как-то у Славы так получалось: ловко и внезапно повалить Алекса на пол, забраться сверху, пока соперник приходил в себя, и успеть объявить себя победителем.
Папа смотрел на Алекса грустно. Слава видел, что папа хотел помочь и поддержать, но не знал как. И это незнание доставляло папе... боль? У него наливались чем-то тоскливым глаза, тяжелели брови, он долго высматривал что-то на лице Алекса, а потом отворачивался. В этот раз он пошёл снова собирать чернику, пока не стемнело. Слава проводил папу взглядом и сел к Алексу поближе.
- У тебя брови друг к другу прирастут, если продолжишь в том же духе, - хохотнул Слава и пихнул Алекса в плечо, чтобы он оторвал взгляд от воды. – Реально, чего ты такой... серьезный?
Алекс был антонимом к слову «серьёзность». Но уже почти неделю ходил чернее тучи, а вместе с ним становились такими же грустными мама с папой... Мрачная тень залегла у Алекса под глазами, она же оттолкнулась от его вихрастых рыжих волос, упала на глаза и как будто скрыла их в своей темноте. Это был не Алекс, а какой-то его мрачный клон.
- Может, я взрослый, поэтому серьезный? – Алекс повернулся к Славе, но тут же отвёл взгляд снова к воде.
А Слава увидел. Он успел заметить, как блеснул свет в мокрых глазах. Алекс плакал? Честное слово, он не делал этого ни разу в жизни! Никогда, даже когда разбивал себе коленки, даже когда сломал руку, когда расшиб затылок, свалившись с их домика на дереве летом. Не плакал, когда измотанный возвращался с тренировок, когда его отчитывал при папе дядя Антон за то, что Алекс безответственный, не плакал даже тогда, когда разбил свой скутер, который ему подарили на день рождения и на котором он катал иногда Славу. Словом, Алекс не плакал ни-ког-да.
Что сказать брату, когда он плачет? А что Алекс говорил, когда Слава хныкал? У Алекса это как-то само собой получалось: сказать что-то такое, отчего становилось не так уж и грустно. Мама запрещала играть в компьютер – Алекс предлагал поиграть во дворе. Заставляли делать уроки – Алекс помогал с английским и математикой. Наказывали и не разрешали идти играть в футбол с одноклассниками – Алекс оставался со Славой дома и смотрел кино, даже если у него были свои дела.
Слава знал, что у Алекса есть какая-то тайна. О ней иногда перешёптывались родители на кухне, иногда мог что-то ляпнуть о том дядя Антон. Высшие сальвары других домов, когда приезжали в гости, почему-то не относились к Алексу, как к Гордееву, смотрели на него как-то... странно, будто он дворовая собака, а не наследник. Папа с детства говорил, что сила достанется Славе, но что теперь, Алекс не его сын что ли? Да будь хоть так – Алекс точно Славе брат.
- А может ты эгоист, поэтому серьезный?
Алекс усмехнулся. Вымученно и страшно, словно это смелся не Алекс, а кто-то сожжённый, слепленный заново из пепла и сажи, старый и уже сто раз умерший.
- Хватит, - Славу пробрало от этого звука. – Мама плачет по вечерам, когда ты с ней не разговариваешь и запираешься в комнате. Днями смотришь в свой телефон, только киваешь, когда что-то спрашивают. Ты даже улыбнуться нормально не можешь. Тебя как будто... заморозили. Что случилось, тебя прокляли? Ведьмы, да?
Алекс смотрел на горизонт. Хмурым пристальным взглядом, посеребренным от невыпущенных на волю слёз. Он казался на несколько лет старше, и Слава даже мог бы перепутать его в сумерках с папой. Алекс поджимал челюсть так, что дрожали его скулы, жевал губы и впивался ладонями в острые каменные сколы под собой. Ему было больно.
- Тебя ранили, да? – вдруг догадался Слава и подскочил. – Ну-ка, подними майку?
- Чего? – нахмурился Алекс еще больше, но Слава не отстал:
- Подними! Я читал про спартанца, который спрятал лисёнка под одеждой и не успел до построения. Лисёнок драл ему живот, а спартанец терпел. И он умер в итоге!
- Лисёнок?
- Спартанец! – Слава ловко подобрался к футболке Алекса и задрал.
Удивленно посмотрел на целый живот Алекса.
- Здоров, - кивнул Слава. – Может, у тебя голова болит? Мама даёт папе с собой цитрамон. Хочешь, я...
И снова это качание головой – усталое, как будто тяжело даже моргнуть. Всё, на что у Алекса остались силы – это смотреть в горизонт и дышать. Слава не знал, что делать. Дать этому дураку подзатыльник – так получит в обратку десять. Но родителей тоже было жалко, да и Алекс... если он просуществует еще так хотя бы пару дней то, Слава был уверен, непременно умрёт.
- Ну что с тобой? – сдаваясь, жалобно спросил Слава. – Хочешь я тебе бутерброды дома сделаю? Наши с тобой: с колбасой, кетчупом, горячим сыром и огурцами сверху. И сладкий чай. Хочешь? Посмотрим «Форсаж», ты же любишь про гонки. Хочешь я тебе отдам свои карточки футбольные?
Алекс медленно повернул голову и чуть наклонил в бок, так, что его челка приоткрыла левый глаз.
- Это же твои бесценные карточки.
- А ты мой брат, - протестовал Слава. – Хоть не бесценный, но единственный. Хочешь, я вместо тебя в следующий раз на эту вылазку пойду? Хочешь, поймаю эту ехиду и притащу тебе? Хочешь, когда я стану главой дома, я их всех переловлю? Или...
- Хочу, - вдруг кивнул Алекс. Взгляд его был задумчивым, он буравил лицо Славы. Но вдруг Алекс улыбнулся, криво, как будто нормально улыбаться ему было сложно, но все-таки это был первый проблеск эмоции за неделю. – Хочу бутербродов и чай с сахаром. Будет достаточно.
- Фух, - выдохнул Слава. Хорошо, что Алекс не попросил карточки. – Слава Закату, ты снова в себе. А то я думал ты останешься таким замороженным на все летние каникулы.
Алекс смотрел и смотрел. Молчал, слушал болтовню Славы и слабо улыбался, иногда усмехался, кивал, мог поддержать сухим «вот-вот», но понемногу оттаивал. Пепел с его глаз медленно осыпался, и Слава все говорил и говорил, только бы эта проклятущая тишина, снова не сделала из Алекса его молчаливого клона. Только бы не дать этой тишине опять причинить Алексу боль.
Они так и сделали. Приехали домой, Алекс снова пошёл к себе, чмокнув маму в щёку, папа грустно покачал головой, а Слава метнулся на кухню. Сделал бутерброды, сунул в микроволновку, а пока та грела сыр, заварил чай. Потом порезал на плавленный сыр огурцы, положил их на тарелку и, пригибаясь под диваном, чтобы мама не видела, что они с Алексом опять едят в комнате, побежал на второй этаж, где Алекс уже поставил «Форсаж».
А следующим утром что-то случилось. Слава, как всегда, всё проспал, услышал только как Алекс разговаривал о чем-то с родителями на кухне, но, когда Слава спустился, Алекс уже ушёл, а мама суетливо носилась по кухне, то вытаскивая, то засовывая обратно разные баночки. Она улыбалась, тараторила, у нее что-то сгорело. Алекс быстро вернулся и помыл посуду, потом ушёл гулять с друзьями, подмигнув Славе у двери.
Это был прежний Алекс, и Слава подозрительно за ним наблюдал. Повернулся к папе и, продолжая болтать ложкой в тарелке манную кашу, спросил:
- Так что с ним было? Заболел?
Папа читал книгу. За столом мама делать этого не разрешала, но пока она на второй этаж, было можно. Папа снял очки, посмотрел в окно, через которое было видно, как Алекс выходит со двора.
- Есть такая болезнь, Слав. Называется «одиночество». Она может накатывать временами, потом отступать. У Алекса случались в жизни страшные трагедии. Он помнит о них и иногда чувствует себя особенно одиноким. И я... - папа пожал плечами, - никто и ничего с этим не сделает. Но ты молодец, справился в этот раз.
Папа подмигнул. И сделал это так же, как делал Алекс. Слава не понимал, как Алекс может чувствовать себя одиноким, ведь у него было полно друзей, мама называла его душой любой компании, а прятать его девчонок Слава уже замучился у себя в комнате, когда родители невовремя возвращались. Правда, было смешно, когда Алекс, наспех застёгивая штаны, умолял Славу дать девчонке вылезти через окно в его комнате. Славе всегда перепадало что-нибудь за услугу.
Вечером, когда Алекс пришел домой - а делал он это всегда под поздний вечер, - Слава дождался его в гостиной. Кажется, Алекс был немного пьяный, и на воротнике его светлого свитера опять было пятно от бледно-розовой помады. Алекс упал на диван, растрепав волосы на голове и блаженно потянулся. Заметил Славу, подмигнул и пошёл спать. Слава пошёл следом.
- Ну чего, мелкий? – спросил Алекс, переодеваясь в комнате. – Спать хочу, давай быстрее.
Слава не знал, как сказать то, что собирался. В мире не придумали нужных слов, и болезни наверняка такой не было «одиночество», а потому как вылечить то, чего вообще не существует? И тем не менее Слава чувствовал, что должен был сделать что-то еще. Кроме бутербродов и чая. Чтобы поймать всех ехид, так это еще вырасти надо, но что-то другое, может, поменьше и не такое важное было нужно сделать прямо сейчас.
- Ты проклят, да? – спросил Слава, закрывая за собой дверь. Алекс натягивал футболку, но остановился, вопросительно глянув на Славу. – Мама с папой говорили, что у тебя какая-то беда. Я подслушал, извини.
Алекс натянул футболку и пригладил волосы на голове, смотрясь в зеркало.
- Да, - коротко ответил он. – Но это не слишком вредное проклятье.
Он отмахнулся от вопроса и упал на кровать, но Слава так просто уйти не мог, ведь не сказал еще самого важного.
- Я просто хотел сказать, - Слава пожал плечами, проходя в комнату, и отвернулся к окну. Не мог смотреть на Алекса. – Я тебя никогда не брошу. Вообще никогда.
Замолчал и замер. В комнате было темно, ничего не шуршало и не ерзало, идеальная тишина для того, чтобы почувствовать, как глупо и пафосно звучало всё, что Слава сказал. Они же мальчишки, они не кидаются фразочками из мультиков, а говорят по-мужски! Славе стало стыдно, и он решил уйти, но Алекс встал с кровати и подошел. Сел на корточки и посмотрел на Славу снизу вверх, неожиданно тепло улыбнувшись. Так он улыбался только маме, как будто только девочек можно было так любить: не по-мужски нежно.
- Испугался, да?
Конечно, Слава испугался. Может, даже больше мамы с папой, потому что он ничего не понимал. Видел, как Алекс медленно умирает, и боялся будить его по утрам, потому что думал, что может вместо Алекса найти кого-то мёртвого в его постели. Тихого. Сначала Слава просто не обращал внимание, на второй день начал замечать, третий и четвертый – паниковать. Признался себе в этом только сейчас. Родители обычно ограждают детей от других проблем, и Славу просили иногда уйти к себе, его могла увести мама – она так и сделала, когда Слава случайно спустился вниз в спортзал и услышал, как Алекс орет и долбит в грушу кулаками. Орет так, словно его режут, от дикой, невыносимой боли.
Слава не хотел в этом признаваться, но кивнул.
- Не молчи больше, пожалуйста, - попросил Слава. – Ты всегда можешь со мной обо всем поговорить. Я же не мама, я не буду плакать. Я тебя выслушаю и помогу.
- Слова не мальчика, но мужа, - хмыкнул Алекс и вдруг положил Славе руку на плечо. Сжал. – Я тебе обещаю, что больше... - он запнулся, прикусив губу, и посмотрел в глаза Славе особенно пристально. Подумал какое-то время и продолжил: - больше не буду. Это проклятье, оно... на самом деле его нет. То есть дело не в проклятье. И...
Алекс глянул в пол и задумчиво поджал челюсть.
- Мне надо тебе кое-что о себе рассказать, - Алекс поднял взгляд. – Это будет очень серьезный и страшный разговор, ты точно готов? Мама убьет нас, если узнает, что мы болтали об этом ночью.
Слава кивнул. Когда он соглашался, не знал, что Алекс начнет с того, что никакой он Славе не брат. А продолжит страшной жестокой историей о ехидах и своей настоящей семье. Слава слушал и сжимал между пальцев покрывало. Он терпел и заставлял себя не бояться, потому что намного страшнее для него была тишина, в которой захлебывалось болтливое сердце Алекса только день назад. Пока Алекс говорил, было хотя бы привычно: он наворачивал круги по комнате, трепал волосы, возмущался и полыхал глазами, злился и бил кулаком подушку, валялся рядом со Славой, задумчиво смотря в потолок, усмехался, вспоминал не только плохое, но и что-то хорошее. В общем, он снова жил.
А не молчал».