Небулла. Хозяйка озер

Утро Кати начиналось как в кино...

В страшном кино. Где по утрам все спокойно. Туманная нега стелиться за окнами и свет лениво лезет в комнату, нехотя пробираясь через шторы. Бабушки ворчат за дверью, Катя сушит волосы, и все ждут такого спокойного и обычного дня – всего лишь очередного в этом году. И никто не подозревает, что кульминация близко и уже скоро из-за угла дома выпрыгнет монстр, который обязательно кому-нибудь что-нибудь прокусит.

Стоя напротив зеркала, Катя оглядела свои содранные локти, ссадины на предплечьях и спине, вздохнула и надела рубашку. Заправила в тёмные брюки, надела ремень с красивой бляшкой. Затем расстегнула верхние пуговицы, чтобы сбрызнуть шею духами, но вышло красиво, и Катя решила оставить так: хотя бы на свои ключицы она может и дальше любоваться. Засос Мацуева наконец-то прошел.

Достала сапоги из шкафа, оглядев их острый мыс и высокий каблук, надела и опустила поверх брючины. Украшения, лёгкий макияж, воздушные кудри – Катя выходила из комнаты готовой к тому, что сегодня она должна быть серьезной и очаровательной одновременно. В коридоре она достала из шкафа свое длинное серое пальто и, накинув сверху, вытащила и закатала на рукава пальто манжеты рубашки.

- Ну модница, - цыкнула баба Аля

Катя нежно погладила воротник своего любимого пальто. Оно было цвета мокрого асфальта, подчеркивало Катины блёклые глаза, а черные волосы на серой ткани смотрелись просто восхитительно. Да и вообще, что может порадовать женскую душу осенью сильнее, чем трикотаж и шерсть? Пожалуй, только любовь.

Но любить Кате было категорически нельзя, а красиво одеваться – сколько угодно. Это был не совсем ее стиль, хотелось блёсток и коротких юбок! Но для разговора с Гордеевым Катя готова была потерпеть день.

- Катенька, ты такая строгая сегодня, - вышла баба Люся. – Мероприятие?

- Типа того, - задумчиво протянула Катя, придирчиво осматривая себя в зеркало.

Она скрывала от бабушек, но дико волновалась. Конечно, Гордеев не станет разговаривать с ней только из-за того, что она приоделась. Да и почему он вообще должен с ней разговаривать? Он знает больше, она ему не нужна. Балласт, за который он не хочет брать ответственность. А ей и предложить ему нечего...

- Чего-то не хватает, да? – Катя повертелась и поджала губы, думая.

Потом подошла к шкафу, достала длинные черные перчатки и надела, подсунув под рукава пальто и рубашки, сделала манжеты чуть посвободнее, поменяла сумку. Подкрасила губы и, решив, что выглядит достаточно хорошо хотя бы для того, чтобы набраться смелости поговорит с Гордеевым, вышла из дома.

Многие девушки недооценивали значимости внешнего вида. Может, для кого-то он и вправду был не так важен, но для Кати он служил прикрытием и... плащом-невидимкой, накинув который, очень удобно было спрятаться. За дорогим пальто и фирменной сумкой, за свежими духами и уместным макияжем, за красивой укладкой и шпильками – за всем этим можно было спрятаться. Какой дурак подумает, что у девушки проблемы, если от нее пахнет Chanel, на ее плече сумка от Dior, а под каблуками сапог мелькает надпись «Prada»? Только полный идиот!

Катя остановилась около огромной лужи и посмотрела на себя сверху вниз. Даже в этой мутной серой водице она выглядела хорошо, но вдруг подумала: это больше не поможет. Вчера она сделала огромную глупость – она открылась Славе и как будто... дала ему сжечь свой невидимый плащ. Теперь он знает о ней больше. Куда давить, чем угрожать. Делать это просто так он вряд ли будет, но, если Катя достанет его своими просьбами ей помочь – сделает. И ее не спасет ни ее сумка, ни пальто, ни украшения. Это просто иллюзия, и вчера Гордеев развеял ее, когда начал полыхать глазами в коридоре.

Катя повернулась назад. Резко всё это показалось ей неуместным. Захотелось надеть большой свитер, джинсы, стереть макияж и прийти к Гордееву вечером домой. Умолять его помочь, не притворяясь. Этот фарс его только разозлит. Да Катя сама его почему-то очень сильно злит!

Катя снова глянула в сторону дороги. Или все же пойти в школу так? Он не заметит, даже если Катя придет в школу в купальнике. Ему всё равно, и Катя делает это только для себя. Чтобы самой не струсить и шагнуть к Гордееву со словами «Можем поговорить?» Каблуки и вправду добавляли уверенности. Ну, если уметь на них ходить.

- Вау. Девушка, а вам точно в школу?

Катя обернулась и удивленно приподняла брови. К ней в развалочку подходил Миша Мацуев. Руки он засунул в карманы драных джинс, Катя выразительно осмотрела дырки на его коленках и, хмыкнув, спросила:

- А тебя Вера Дмитриевна не прибьет?

Маша забрал у Кати сумку и, скривившись, махнул рукой.

- Пофиг на нее. А ты что, прогнулась под школьный устав?

- Решила, что в одиннадцатый класс выгуляю все свои рубашки. Ну и брюки. А потом сожгу! – Катя улыбнулась. Они вместе пошли в школу.

- Тебе идет, - протянул Мацуев, заглянув в вырез, но тут же отвел глаза. – Вера Дмитриевна одобрит все, кроме каблуков.

- Да их почти не видно.

- Но сейчас ты с меня ростом, хотя я прекрасно помню, что выше тебя на голову.

- С чего ты взял?

- С того, сколько я тянулся до твоей шеи. Кстати, - Миша вдруг приобнял Катю за талию и придвинул к себе ближе. Носом коснулся волос, И Катя не успела опомниться, как он шепнул на ухо. – Чудесно пахнешь.

«Что происходит?» - про себя подумала Катя, стараясь как можно беззаботнее улыбнуться Мише.

Для парней у нее была разработана своя схема. Девочка-пустышка не может заинтересовать больше, чем на пару месяцев. А ели она еще и обламывает с сексом, то тогда с ней рвут очень быстро. Любить, конечно, Кате было нельзя, но все эти разговоры с девчонками в школе, причитания бабушек по пятничным вечерам, литература, которую Катя просто обязана была прочитать перед тем, как решить стать журналистом – всё это неумолимо вело к тому, что «полюбить» очень хотелось.

Катя отнеслась к своему недугу, как к аллергии или диабету. Кому нельзя сахар – есть его заменители. И вместо того, чтобы искать себе интересного, доброго, благородного и далее по списку, парня, она решила, что будет отдаваться страсти только с бабниками и кутилами, у которых понтов больше, чем принципов. Они не страдали по девчонкам, уходили просто и чаще всего первыми, на отказы реагировали остро и после этого обычно не возвращались. Каждый раз, улыбаясь таким, Катя заключала с ними договор: мне нужно то же, что и вам – иллюзия того, чего мне не дано почувствовать.

А потому поведение Миши ей показалось странным. Он не обиделся на Катю, но она видела, что потерял к ней интерес сразу, как она не переспала с ним в его машине в последний день лета. И что теперь?

- Ты тоже, - уклончиво ответила она.

Они вместе сели в троллейбус и поехали в школу. Катя отвернулась к окну и, пользуясь в тем, что пока в салоне много народу, Миша к ней не пристает, подумала: что может разозлить бабника и собственника больше, чем отказ девчонки? То, что она влюбилась в другого. Ну хоть где-то спектакль Гордеева сыграет ей на руку.

- А ты не знаешь, Гордеев едет на районные соревнования по футболу между школами?

Миша фыркнул и снова скривился.

- Дела мне нет до этого придурка.

- Что вы не поделили? – улыбнулась Катя. – Мне кажется, вы терпеть друг друга не можете с первого класса.

- Кать, просто поверь: он подонок, каких поискать.

- И все-таки?

Миша вздохнул, повернулся к Кате и, сдавшись под ее пристальным, но милым и располагающим взглядом, сказал:

- У моего отца был бизнес-проект. Крупный отель в карельском лесе, около Сортавалы. Там есть большой... терем. Красивый и в нормальном состоянии. Мой отец нашел инвесторов, это должно было принести огромные деньги региону, настроили бы там еще несколько домов и сделали бы курорт около Ладоги. Но этот дом в лесу принадлежал отцу Гордеева. И он отказался его продавать. Ты прикинь? Миллионы! Миллионы, Кать, если не миллиарды, просто были не заработаны, потому что какой-то упертый баран пожалел свою рухлядь. А год-два спустя, мой отец нашел другую территорию. Захотел построить отель там, договорился с управой, уже взял кредит под стройку и, представляешь, через неделю управа отозвала выданные документы. Был суд, но строительство все равно запретили, сказали, что экспертиза была проведена ненадлежащим образом. Там какие-то плывуны, на которых в десять раз дороже строить и... - Миша вздохнул. – Короче один папин человек, который помогал ему с документами, сказал, что это Гордеев постарался, чтобы стройку завернули. Видите ли, это слишком близко к его усадьбе, что б его, козла!

Какая-то бабушка, сидящая справа, недовольно посмотрела на Мишу. Но он вызывающе глянул на нее в ответ, и она отвернулась. Кате стало немного стыдно, но на следующей остановке они уже вышли, и пошли к школе.

- Странно, - сказала Катя. – Я помню дядю Серёжу, он был... добрым. Кажется...

Что-то смутное  теплилось в памяти. Большой человек с красивыми карими глазами. Первое сентября и улетевший в небо шарик. Мама, опаздывающая с работы. Одиночество без воздушного шарика и хоть какого-то друга в первый школьный день. Холодно, слякотно, хотелось плакать.

«А чего ты плачешь, шарик улетел? Тоже мне беда. Слав!»

Кажется, это было первое воспоминание о Гордееве: он протягивал Кате свой шарик. Может, с того момента она и решила, что он хороший человек. И дядя Серёжа... Какой же он был? Катя помнит, как его звали, и как он здоровался с ней, когда приходил на родительские собрания, а она сидела на продлёнке, пока мама не заберет из школы. Она всегда опаздывала.

- Добрым? – фыркнул Миша.

- Да, - пожала плечами Катя, смотря на асфальт.

Было что-то еще, что она не помнила. Это чувство... как будто она ждала его иногда даже больше, чем Слава. Помнила, как дядя Серёжа приходил с тётей Алиной. Он подавал ей руку, когда она выходила из машины. И Катя заворожённо смотрела, как сначала показывается изящная туфля или каблучок сапожка, потом подол платья, а потом тётя Алина. В дорогой блестящей шубе или безумно красивой накидке. С удивительной прической, в которую она собирала свои светлые волосы. Почему-то Катя это помнила... Как стояла у ворот и смотрела на родителей Славы.

- Может, там и вправду нельзя было строить? – спросила Катя.

- Защищаешь его? – вдруг презрительно фыркнул Миша, останавливаясь у ворот школы. Отдал Кате сумку, осмотрел сверху вниз и, прищурившись, уточнил: - Ты что, реально переспала с ним у Титова?

Вопрос был неожиданным, и задан с обидой. Катя взяла секунду, чтобы подумать, как бы ответить, не обидев Мишу. Мама всегда говорила Кате об одном правиле: никогда не отрицай. Ярое «нет!», сказанное немедля после вопроса, звучит как «да», а потому Катя пожала плечами, обошла Мишу и негромко сказала:

- И ты туда же...

- Так да или нет? Кать! Кать, ну стой... - Миша нагнал ее у дверей школы. Обошел, придержав за руку и виновато улыбнулся. – Прости, но он меня бесит жуть! Я ревную тебя.

«Приехали», - выдохнула Катя про себя. Хорошо, что в школу заходил кто-то помимо них, и Мише с Катей договорить не дали. Катя прошла в школу в общей толпе, оставила пальто в гардеробе и пошла на свой этаж. На каблуках быстро не побегаешь, даже перед звонком. И Катя шла медленно, с каждым шагом все больше отстраняясь от мира, в который так любила погружаться. Школьная суета отстраняла ее от проклятья. Она была громкой – не слышно звона. Яркой – без темноты, которой очень боялась Катя. И школа половину Катиной жизни была оплотом ее спокойствия, но вдруг... коварное чувство одиночество пробралось и сюда.

Диана болтала с Ритой и Раей, они не заметили Катю, и она не стала здороваться – не хотела. Мимо пробегали ребята, спешно здоровались, что-то спрашивали и уносились дальше.

- Репетиция, помнишь? Играем в пятницу в кафе.

- Кать, спектакль, ты же не забыла?

- Елисеева, с тебя статья. Я не буду по сто раз напоминать, кто у нас ответственный за школьную газету?

Это было кино, где Катя медленно шла по шумному и быстрому миру, смазанными тенями проносящемуся мимо. На самом деле, Катя слышала только стук своих каблуков и как колотиться сердце. Вот сейчас она зайдёт в класс и сядет с Гордеевым. А если он пересядет? И ведь он сделает это молча. О, Катя даже представляет как! Без единого слова возьмет свой портфель и отсядет, все будут пялиться на него, но он уткнётся в свой телефон и просто...

Когда дверь класса оказалась перед глазами, Катя замерла. Решительно выдохнула, открыла дверь и тут же стрельнула глазами в конец класса. Но Славы там не увидела. На его парте сидел Титов и, оперившись руками в столешницу, болтал ногами. Рядом стояли другие ребята и громко болтали, меша Вале Шарикову читать что-то в тетради.

Титов заметил Катю. Сначала мазнул беглым взглядом, но потом повернулся снова и одарил таким... Будто Катя – самое недостойное из всех существ, что он видел в жизни. Взгляд у Титова был тяжелым, и Катя чуть ли не споткнулась, но прошла до первой парты и села за нее. Странно, Маши тоже не было, хотя что Гордеев, что она никогда не опаздывали.

- Возьми себя в руки, - приказал себе Катя. Потом встала и пошла в конец класса.

- Ребят, привет! А Гордеева не видели?

Немая тишина была сигналом об опасности, а когда даже Валя Шариков мельком глянул за спину и отвернулся, Катя поняла: что-то случилось после того, как они с Гордеевым вчера вместе смылись с физкультуры. Конечно, физрук наверняка опоздал на полчаса, и у всех было много времени обсудить... все, что вчера сказал Гордеев и Светка.

- Он уехал, - лениво ответил Титов, отворачиваясь. – До конца недели.

- Куда?

- А тебе какое дело, Елисеева? – Титов спрыгнул с парты и угрожающе шагнул ближе. Но Катя не была ниже его и вспомнила, зачем надела каблуки: уверенности и вправду прибавлялось, когда на тебя никто не мог посмотреть сверху вниз. – Или тебя до школы Мацуев провожает, а от школы, - выделил он, - Гордеев? Схема рушится?

Катя смотрела в его злые глаза и не понимала, чего он так на нее взъелся и за что. Она никогда и ничего плохого Титову не делала. Но было то, что было: Титов злился и был готов смешать Катю с грязью, как Светка вчера.

Мама говорила, что в любой сложной ситуации, нужно поправить волосы, передернуть плечами и сделать вид, что ты не заметила. Катя улыбнулась, откинула волосы за спину и пожала плечами:

- Ты чего такой злой, Вань? – улыбнулась она. – Хочешь, ты меня сегодня домой проводи?

- Больно надо, - шикнул Титов.

- Ну тогда не дуйся. – Катя шагнула ближе и шепнула так, чтобы только Титов услышал, - Я у Саши тогда спрошу. – ухмыльнулась и добавила: - ой, в смысле, у Александра Сергеевича.

Хлопнула глазами, круто развернулась и пошла за парту, чувствуя, как ни пойми за что расстреливает ей взглядом лопатки Титов. Но урок истории начался и пришел другой учитель, начиная с того, что у Александра Сергеевича появились неотложные дела и он уехал. Катя представила, как глумливо улыбается Титов на задней парте, повернулась и поняла: так оно и есть. Злость подскочила к горлу и румянцев вспыхнула на щеках, правда, за тональным кремом этого все равно не было видно.

За день выяснилось, что Маша заболела. Диана, Рита и Рая с Катей не разговаривают, потому что вчера Светка первым делом доложила им, после чего Гордеев вступился за Катю. Где сам Гордеев никто не знает, по каким-то семейным обстоятельствам – отмазка на все случаи жизни. Половина класса считают Катю шлюхой, вторая половина – незаслуженно обиженной. Итого к концу уроков Катя почувствовала, как медленно перетягивают на свою темную сторону Светка девчонок, с которыми Катя всегда хорошо общалась. И мир становится всё тусклее и невыносимее.

Когда прозвенел последний звонок, Катя вышла из класса первой. Схватила пальто и вылетела на улицу, чтобы ее никто не вздумал провожать. Когда она отошла от школы достаточно далеко, чтобы никто не увидел, сложила руки на груди и, сбавив шаг, стала медленно гулять по мокрому асфальту, чувствуя, как с каждым шагом все больше ноют ноги. Эта боль ее немного отрезвляла, потому что в голове Катя рвала и метала все, что попадается ей на пути, она злилась на... Гордеева, который пропал! Тимура, который даже не звонил! На себя!

А на себя она злилась за то, что после приезда из Сортавалы она так ни разу не зашла в больницу к Филиппу Ивановича. Она уже давно хотела сходить к нему, но Филиппа Ивановича не переводили из реанимации. Кома – страшное дело. Катя по первости звонила в больницу, но врачи Кате ничего не говорили, потому что родственником она не была, а были ли у Филиппа Ивановича хоть какие-то родственники кроме Тимура и Машки?

Про родителей Тимур ничего не рассказывал, и Катя за время их общения как-то поняла: случилось что-то страшное. Она не спрашивала, потому что откровенничать в ответ тоже не могла и не хотела. Ей хватало дружбы с Тимуром, Тимуру хватало ее. Все детство спускаться вместе по лестнице, закидывать друг друга в сугробы зимой, лизать сосульки и получать сначала от Филиппа Ивановича, а потом от бабушек. Покупать морошку на последние карманные, грызть батон на детской площадке – один на двоих, рассуждать о том, почему маленькие дети постоянно кричат и смотреть «Молодёжку» по вечерам вместе. Вот этого им хватало.

Без Тимура жизнь не опустела. Наоборот, Катя бы очень хотела хоть немного отдохнуть, но без Тимура ширма ее счастливой жизни покачнулась. Больше не к кому было пристать на перемене, не натягивая улыбку на губы. Больше не с кем было пойти домой, не поддерживая разговор, когда говорить ни о чем вообще не хотелось. Больше никто молча не садился с Катей за одной парту, не ел бутерброды с ней на подоконнике, не закатывал глаза на ее шутки.

Кате как будто оторвали руку, отняли плечо, на которое она всегда опиралась, выбили подпору. И теперь у нее не было такого тихого мирного уголка, где можно было остаться собой, хныкнуть, устать, поплакать, не испугавшись слухов или того, что об этом узнают бабушки или папа. Не к кому было прибиться, ничего не объясняя, упереться лбом в плечо и просто устало вздохнуть: «Я задолбалась» - Тимур всегда это озвучивал, хотя Катя ничего не говорила.

- Здравствуйте, я к Филиппу Ивановичу Воробьёву, - сказала Катя дежурной медсестре и протянула ей шоколадку. Купила по дороге.

Медсестра пристально ее осмотрела и, опуская глаза снова в бумаги, взяла шоколадку.

- Он еще в реанимации.

Катя вздохнула и, выдавив из себя всю доброжелательность, что осталась за сегодняшний день, улыбнулась медсестре шире:

– А какие прогнозы?

Медсестра подняла на нее взгляд и снова опустила, и Кате это не понравилось. Филипп Иванович не первый день в коме, но раньше Кате об этом говорили спокойнее.

- Что случилось? – нахмурилась Катя.

Медсестра вздохнула. Встала, вышла из-за стойки и куда-то пошла.

- Ему стало хуже? – пошла за ней Катя.

- Ты кто, родственница?

- Нет, но я близкий друг их семьи. Что случилось? Да подождите же вы!

- Сердце старое, у старика уже был инфаркт, - ровно стала говорить медсестра.

Она только вчитывалась в строчки и совала скрепленные карты в кармашки на стене. Один за одним. И вдруг увидела доктора. Он выходил из отделения, а медсестра быстро подошла к нему, перегораживая дорогу, что-то сказала и кивнула в сторону Кати.

Доктором оказался суровый мужчина метра два ростом, с крепкими жилистыми руками, прячущимися под рукавами халата. Он нахмурил густые брови, спустив их к переносице, осмотрел Катю и кивнул.

- Понятно, иди, Лен.

Лена, кажется, была рада уйти. Врач со вздохом повернулся к Кате, потом отошел, набрал в кулере воды и вернулся обратно. Катя наблюдала за ним, молча ожидая. Она знала, что он ей скажет, но это было настолько невозможно, что даже думать об этом было глупо. Катя ждала, старательно давя вежливую улыбку. Уже сводило скулы, уже жгло яростью грудь: да скажите, что с ним?!

- Он умер, - сухо сказал врач. – Мне жаль, это случилось вчера. Родственников поставили в известность. А ты...

Мир дрогнул. Смазались огни фонарей, улетел за горизонт звук, картинка качнулась в одну сторону, потом в другую. Катя стояла ровно, но всё вокруг улетело от нее. Ноздри широко раздулись, она со свистом втянула воздух. Мозг ошпарило чем-то страшным, и ни единый глоток кислорода до него не мог добраться, чтобы остудить. Голова вспыхнула, огонь добрался до груди. Сжег и раздавил все, что там было и билось. Осыпал сухой трухой и выдул...

И только тогда Катя слабо замотала головой.

- Мне очень жаль, - повторил врач и, найдя внизу Катину руку, дал ей стакан с водой. – Лен, успокоительное принеси.

Катя с силой моргнула, прогоняя из глаз слёзы. Врач довел ее до стульев и усадил, впихнул в ладонь две таблетки и заставил выпить. Но таблетки не помогали от огня, раздирающего тело. Воздуха не хватало, он сжигался, не добираясь до легких. Слезы стекали по щекам бесшумно капали на рубашку, Катя пусто смотрела в пол и до боли сжимала зубы, проталкивая горький ком подальше в горло.

- Послушай меня, тебя есть кому забрать?

Удивительно участливый к ее судьбе врач так и сидел рядом. На все его вопросы она мотала головой, толком не слыша, что он спрашивает.

- Где он? – сипло спросила Катя. – Его некому забрать, вы... А что вы делаете с...

Катя не смогла сказать дальше. Это стало настолько страшно, что она вдруг поняла, что не помнит таких слов, чтобы спросить, где сейчас Филипп Иванович. И слово, которое она услышала от врача, убило ее:

- В морге.

Как быстрая пуля, летящая в висок, слова выбили мозги и убили. Наступила тишина. Люди, их разговоры, суета спешащих куда-то врачей, всё это вдруг замедлилось и уплыло. Все, что Катя могла слышать, это пульс в висках и в горле. Старые глаза врача еще хоть как-то держали ее в этом мире, выдергивая с пропасти, в которую она летела.

Этого не могло быть. Но вот оно – было.

И вся ее жизнь вдруг становилась кошмаром, которые раньше мучили только по ночам. Монстры, демоны живые корни, туманный звон – все вдруг стало такой жуткой ерундой. У Кати обмякли руки, из них вывалился на пол стакан, а она все продолжала смотреть в глаза врачу. Где-то внутри она умоляла его рассмеяться и сказать, что это шутка. Ну да, вот такая дурацкая, но шутка! Или ошибка. Или...

Катя молча зарылась пальцами в волосы и сжалась. До боли закусила губу и зажмурилась, горечь в горле добралась до головы, по телу прокатилась обжигающая волна горя.

- Тебя есть, кому забрать?

«Позвоните Тимуру», - молча умоляла Катя. Она моргала и давала слезам капать на пол, не отрывая от плитки взгляд.

Позвоните Тимуру! Он заберет ее отсюда, он уведет ее домой, он впихнет в нее пачку успокоительного и скажет, что они справятся.

Позвоните Тимуру! Он хмуро кивнёт, выслушав врача, накинет Кате на плечи свою куртку и выведет на улицу, даст подышать, а потом доведёт до дома, потому что Катя, кажется, не знает, куда идти.

Позвоните Тимуру! Он...

- Вы звонили его внуку? – спросила Катя. – Тимур Воробьев.

- Да, - кивнул врач. – Сегодня утром. Звони родителям, девочка. Папе, маме, парню – мне неважно, одну я тебя в таком состоянии не отпущу.

Слово «папа», резко вставило мозги на место. Катя помотала головой, утирая слёзы.

- Я сама.

- Звони.

- До свидания.

- Так, понятно, значит звоним в школу... - со вздохом сказал врач.

Катя остановила его за руку.

- Я парню позвоню, - тихонько сказала она и достала из кармана телефон. Пролистала записную книжку и поняла, что звонить некому. Вернее, есть кому, но у Тимура, кажется, отобрали телефон. – Можно я от вас позвоню?

- Лен, вытащи телефон.

Лена посмотрела на Катю, и в ее уставшем взгляде вдруг скользнуло сочувствие. Она быстро поставила телефон на стойку, а рядом – еще один стакан воды. На негнущихся ногах Катя подошла к стойке и стала набирать номер. Пошли гудки. Врач попросил приглядеть за Катей, а сам пошел на осмотр.

Горькие всхлипы подкатили к горлу, сознание снова отчаянно закричало: «Нет!», и от бессилия захотелось просто провалиться в обморок. Только бы не жить сейчас. Не в этот момент, не когда Филиппа Ивановича не стало, не в том мире, где его больше нет, где Тимур остался совсем один, где врачи говорят эти страшные вещи, где от успокоительного горько во рту, где рука дрожит, с трудом прижимая к уху телефон и...

- Алло?

Когда Катя услышала его голос, реветь захотелось с новой силой.

- Это из больницы вас беспокоят. Филипп Иванович... - Катя скрипнула зубами, прогоняя слёзы из глаз, - скончался. Вы знаете об этом?

Какое-то время на том конце трубки была тишина. Потом тихий вздох. Потом вопрос:

- Катя?

- Да, - надрывно выдохнула она со всхлипом. – Как мило, что ты не забыл мое имя. Телефон у тебя отобрали, да?

- Что ты там делаешь?

- Ты придурок, что ли, Воробьев? – крикнула она, не помня, себя от злости. Зачесала волосы рукой назад, рассмеялась сквозь слезы и огляделась. – Как ты мог мне не сказать? Ну как ты мог, Тимур? Как...

«Он не сказал тебе», - ясно пронеслось в голове.

«Он ушёл», - появилось так же четко.

Катя выронила трубку, и она свесилась на проводе со стойки, гулко стукнувшись о борт. Что-то заворчала Лена, упал пластиковый стаканчик, и разлилась вода. Катя глянула на лужицу под ногами, на медсестру, которая выходила из-за стойки, на телефон... и слабо прошептала:

- Извините.

Развернулась и быстро пошла к выходу.

Прохладный осенний ветер чуть остудил горевшие щёки. Катя плотнее запахнула пальто и придерживая сумку одной рукой, стала натягивать на ходу перчатки. Слезы заслоняли мир, с каждым шагом становилось все тяжелее дышать. Перчатка не надевалась. Сумка сползала с плеча. Волосы задувало в глаза.

И Катя бросила перчатки на землю! Швырнула за ними сумку, содрала вторую перчатку – и кинула тоже. Да пошло оно всё! Да полетело к чертям, да...

Она села под дерево в роще и закрыла голову руками. Дала волю рыку со слезами, злости и страху. Ей казалось, что это самое худшее, что может терзать ее душу. Что больнее быть уже просто не может, потому что именно сейчас больно так, что хочется разорвать себе горло, только бы там так не жгло.

«Он не сказал тебе, потому что вы больше не друзья», - говорила Катя себе и никак не отбивалась от этой горькой правды. Если на ее плечах кто и сидел, то в тот момент только на левом. И шептал, шептал, шептал...

«Какое право ты имеешь обижаться. Из-за тебя. Это всё произошло из-за тебя!»

Размазывая слезы по щекам, Катя давила каблуками в землю и рыхлила ее.

«Он ушёл, а ты не стала за него бороться. Ты плачешь, потому что осталась одна. Но ты это заслужила».

- Х-хватит, - умоляла себя Катя.

«Ты так просто отпустила маму. Без нее было проще, но почему ты тогда столько плакала?»

- Мам, - жалко прохрипела Катя.

«Ты могла бы узнать, как снять проклятье. Но тебе легче не видеться с отцом годами»

- Хватит...

«И Тимура ты тоже просто отпустила. Это у него горе, а ты просто опять прячешь голову в песок»

- Я сказала, хватит! – крикнула Катя изо всех сил и стукнула рукой по дереву за спиной.

Снова зарылась пальцами в волосы и спряталась за их черной простыней от остального мира. Стянула корни на макушке, когда особенно сильно хотелось закричать. В кровь раздирала губы, чтобы не выть. Все, что она себе – шумно выдыхать и давать слезам скатываться из глаз.

- Ха-а-а...

Чей-то сиплый выдох вдруг обдал холодом лицо. Катя распахнула глаза и тут же вскочила на ноги, испуганно прижавшись спиной к дереву. Повсюду был туман. Такой густой, что Катя не видела даже соседнего дерева. Слезы резко стали холодными, прилипли к щекам влажной мерзкой паутиной. Катя завертела головой: неужели она просидела под деревом до вечера?

Туман перекатывался клубами, и Катя на секунду подумала, что спит. Точно такой же густой и плотный туман был в ее снах. Он уносил папу, он гладил Катю по рукам и бежал к горизонту, медленно заполоняя собой мир. Но Катя несколько раз щипнула себя за руку и поняла, что не спит. Огляделась еще раз и вдруг увидела темный силуэт за туманной пеленой.

Как в фильме ужасов: он появился на мгновение, а потом новая волна тумана развеяла его. Катя вглядывалась, но больше никого не увидела. Страх, видимо, уже не уместился в груди, потому ничто не сковало грудь и не дало в мозг, требуя бежать. Катя просто посмотрела вниз, нашла перчатки, подняла их и пошла искать сумку. Ей казалось, что за ней кто-то смотрит. Прямо в спину, в затылок! Схватив сумку, она резко повернулась, но опять никого не увидела.

- Ну, - сказала она хриплым от слёз голосом. – И где ты?

Туман стал течь быстрее.

- Почему ты прячешься? – без сил усмехнулась Катя и снова бросила вещи на землю. – Какой в этом смысл? Твой туман окончательно сломал мне жизнь, так выйди и посмотри мне в глаза! Слышишь, ты! Выходи! Подлый ты трус, выйди и скажи мне! Скажи мне, где она!

Катя крутилась вокруг себя и кричала. Махала руками, шипела, шумно выдыхала, чтобы не всхлипывать, но слезы все равно стирали мир. Теперь они были другими – злыми, горькими, а не солёными. Такие слёзы придавали сил и безумия, а потому Катя кричала дальше:

- Выбирайся из своего тумана, потому что я всё равно тебя найду. Найду, слышишь!? Я не дам тебе отобрать ее у меня! Она ребёнок, гребанная ты нечисть! Ребенок, слышишь?! – Катя зло выдохнула. – Ну должны же быть у вас какие-то правила. Ну забери ты меня вместо нее, ну скажи ты этой своей Том...

Вдруг к Катиным губам что-то прислонилось, холодное и тонкое. Она опешила и замолчала, а затем увидела, как начинает густеть туман под стеклом чьего-то тела. Демон появлялся медленно. Свет доносился с неба, и стекло отражало его, а Катя – видела. Но в этот раз он не остался стеклянной оболочкой с внешностью человека. Стекло вдруг помутнело, сложилось пластинами на его плечах, превращаясь в эполеты, спустилось витиеватыми змейками вдоль его куртки. Туман уплотнился, стал тканью и стек в красивый молочно-серебристый камзол и высокие сапоги, от которых отлетали шлейфом туманные клочки. Катя медленно оторвала взгляд от его штанов и посмотрела на лицо.

Перед ней стоял человек. С удивительно бледной кожей, как будто немного прозрачный, как призрак, но в то же время плотный. Он был так красив, что поначалу перехватило воздух в груди. Правильные, строгие и четкие черты лица, суровые глаза под густыми бровями и волосы цвета серебра. Он был выше не на голову... А на две точно. Стоял над Катей, грозно нависая, а его палец прислонялся к ее губам, и Катя вяло стала вспоминать, что нельзя говорить имя одной ведьмы в тумане. Но он же ей служит...

Вдруг демон поднял вторую руку, снял с нее расшитую серебром перчатку и приложил к Катиной щеке. Медленно провел вверх, стирая остывшие слезы, отнял палец от губ и прислонил вторую руку к Катиному виску. Большими пальцами утер слезы под глазами. Очень нежно, едва касаясь подушечками, после его прикосновения по коже разбежался приятный холодок, он убрал жгучую боль из глаз

Катя отшагнула назад. Демон опустил руки. Он смотрел на нее прямо, но без злости, скорее... выжидающе. А Катя – настороженно. Гордеев пусть и бросил ее вчера одну, а все же человек и за одиннадцать лет ничего плохого не сделал, а стеклянных демонов она видит не так давно.

- Тебя зовут Варат? – первой начала Катя и тут же замолчала, потому что голос дрожал как ненормальный.

Он медленно кивнул. Вышло тихо, ничего не звенело. Теперь он был бесшумный, как простой туман.

- А меня Катя.

Он помотал головой, не согласившись.

- Мне лучше з-знать, - Катя поймала себя на том, что пятится назад. Остановилась только тогда, когда уперлась в дерево. – Ты знаешь, где пропавшие девочки?

Снова мотнул головой и шагнул ближе. Но Катя резко выставила руку вперед, и он остановился.

- Не подходи, - попросила Катя. – Я боюсь тебя.

И вдруг он смешно склонил голову на бок – вышло очень по-человечески. Это несостыковка: его облика и жеста, вдруг смутила Катю, и она нахмурилась, подпуская демона ближе.

Они снова остановились друг напротив друга и стали вглядываться в лица. Горе и злость уступили место интересу и восхищению. Катя не могла поверить, что на свете существуют настолько красивые мужчины, пусть и не люди. Взгляда оторвать было просто невозможно и единственное, что возвращало в настоящий мир – ноющее чувство пустоты в груди. Катя увидела, что глаза демона все еще стеклянные. Они спрятаны под вполне человеческими веками, но один из них – вдребезги разбит, стеклянный зрачок зияет дырой внутри, от него в стороны разбегаются сколы и трещины по всему белку.

Его кожа чуть переливалась. Катя протянула руку, дотронулась до холодной щеки и провела кончиками пальцев от верха скулы к подбородку. Варат мягко перехватил ее ладонь, снова прижал к своей щеке и вдруг зажмурился, прильнув к руке сильнее.

- Стоп, - Катя резко отдернула руку. – Мне снится, да? Это всё и ты – просто во сне. А даже если нет, я... Я хочу только знать, как найти пропавших девочек. И всё! Мне интересно, кто ты и почему мне помогаешь. Но мне тут немного объяснили, знаешь ли.

Варат сложил руки на груди и приподнял бровь, при этом грозно глянув Кате на руку. Из-под закатанных манжет выглядывал Славин браслет. Катя быстро спрятала руку в карман пальто.

- Ты не убьешь меня? – уточнила она и огляделась. – Как ты это сделал посреди дня? И еще, ты помог тогда мне, а кто был тот старик с козой? Мне рассказали про тебя, ты...

Варат отвернул голову и глянул себе за спину. Катя осеклась: тараторила она как ненормальная, но лишь потому, что нервы били тревогу, а мозг кричал, что всё это невозможно! Щеки палило жаром, тело, кажется, тряслось, холодный воздух обжигал распираемое горечью горло. Хотелось пить...

Звон послышался внезапно. Варат взмахнул рукой, и Катя увидела, как сбегаются к ней из-за его ног какие-то стеклянные жучки. Они наползли один на один, зазвенели в три раза громче, сложились в вытянутую дугу, на которой протянули Кате чашу, она протянула руку и поняла: чашу держали пауки. Они мельтешили и переползали через друг друга, их острые лапы скрежетали и звенели. Сами они, маленькие и прозрачные, крепко держались друг за друга.

Катя отшатнулась назад и стукнулась спиной о грудь Варата. Он придержал ее за плечи.

- Я боюсь пауков, - быстро призналась Катя. – В-в плане... Обычных-то не очень, а вот этих...

Варат не понял, как можно боятся того, что протягивает воду. Но, видимо, был джентльменом-демоном: взял чашку сам и подал Кате. Она немного сомневалась, но отпила воды и удивленно посмотрела на Варата: вода была очень вкусной. Он кинул чашу назад, где она разбилась, но продолжила звенеть. А Катя тряхнула головой, искренне пытаясь не представлять, во что именно превратилась чашка.

Всё это было чересчур.

- Извини, мне... надо идти. Ты не мог бы убрать туман, - Катя отошла от Варата и, замявшись, искоса на него глянула.

Вдруг туман сползся к нему. Резко и бесшумно, у Кати закружилась голова. Она оказалась в роще, за спиной валялись сумка и перчатки, а перед ней сиял своей серостью мир, погруженный в туман. На его границе стоял Варат, совсем не боясь быть увиденным людьми. Туман заслонил мир позади него. От неба и до земли. От лавки рощи и до самого горизонта. Катя, вытаращив глаза, вспомнила, что именно так начинаются фильмы про апокалипсис, и сглотнула.

Вдруг послышались людские голоса.

- Опять тройка! Артем, ну как так? Всё, никакой приставки!

- Ну мам!

Катя испуганно глянула на Варата. А он всё понял: шагнул в мглу своей магии, но вдруг остановился. Замер на мгновение, обернувшись назад, посмотрел на Катю и вдруг протянул ей руку.

Голоса приближались:

- Так нечестно!

Варат ждал.

- Мам, я исправлю!

Катя смотрела на него и чувствовала, как толкает ее что-то к этому красивому демону и туману за его спиной.

- Ты уже третий раз мне обещаешь!

- Ну мам!

- Ладно! – выдохнула Катя и подлетела к Варату, вкладывая ладонь в его руку.

Он улыбнулся. Только не губам, а глазами: чуть живее стали его мрачные стеклянные зрачки, дрогнула идеально ровная кожа, чуть сморщившись вокруг глаз.

«Будь что будет», - решила Катя, когда за ее спиной схлопнулся туман.