Небулла. Хозяйка озер

Низкий графитно-серый «BMW» едва успел затормозить. Катя резко шарахнулась назад, отползая, а из автомобиля вдруг вышел водитель и, грубо схватив Катю за локоть, резко вздернул на ноги. Они уставились друг на друга.

- Гордеев? – выдохнула Катя, приходя в себя. Присутствие рядом чего-то настолько нормального как одноклассник, вытаскивало из мутного страха ведьминской жизни. – Ты чё тут делаешь?

Саша осмотрел ее и отпустил. Молча вернулся к машине, вытащил ключи и, закрыв, подошел к калитке. Его манера не разговаривать и не отвечать на вопросы Каю злила.

- Ты что здесь делаешь? – грубо спросил Слава, даже не глянув в ее сторону. Он смотрел во двор, выискивая кого-то.

- А ты?

- Я задал вопрос, - грубо сказал он.

- Я тоже!

Катя закатила глаза и обошла его машину. Подошла к калитке и позвала:

- Эй, хозяева, есть кто?

Гордеев повернулся к ней. Его лицо ничего не выражало, но Кате показалось, что он недоволен. Что ж, раз так, пусть хотя бы нахмурится.

- Ты что тут забыла, Елисеева?

- Тебя спросить, куда мне можно ходить, а куда нет.

- Не дерзи. У меня тут дела.

- У меня тоже.

- Елисеева, я сказал иди отсюда, - устало повторил он и растер пальцами глаза. – Не раздражай меня.

- Если я тебя раздражаю, не таскайся за мной по всей области.

- Что? – хмыкнул он.

- Серьезно, Слав, следить за мной до другого города – это уже перебор.

Слава прожёг ее взглядом, а Катя победно усмехнулась и отвернулась: ну хоть немного смогла задеть его, уже неплохо для начала. Кто знает, может и разонравиться удастся.

- Вам чего? – на крыльцо вышел мужчина и сердито осмотрел Катю со Славой.

- Нам поговорить, - так же враждебно ответил ему Слава. – Вы Артём Романович, отец Ани Селизнёвой?

- Так, пошли вон отсюда, - мужик махнул рукой и снова пошёл в дом.

А Гордеев вдруг перемахнул через калитку и направился к крыльцу.

- Я хочу помочь найти вашу дочь.

- Полиция ищет мою дочь!

- Чем больше ищет, тем больше шансов.

- Валите отсюда, шпана! – свирепо рыкнул мужчина. – Что б я тебя и бабу твою тут больше не видел.

Катя старательно пыталась просунуть руку через прутья калитки, чтобы открыть засов и успеть предотвратить тот мордобой, на который, если честно, Гордеев усердно нарывался. Вид у него был отстранённый, как будто не перед ним стоял мужчина раза в полтора шире в плечах – такой, деревенский кузнец. Слава был высоким, но не таким плечистым, а смотрел на мужика так, будто тот – таракан, навострившийся на орла. Наконец Кате удалось ухватиться за железную головку засова, она открыла калитку и, вытащив руку, вошла во двор. Подлетела к крыльцу и просунулась между мужчиной и Славой.

- Извините нас, мы уже уходим, - она приподняла руки и улыбнулась. – Просто мы дружим с Васечкой Спицыным из шестого дома. Он нас просил спросить, нет ли новостей об Ане.

- С Васей? – нахмуренные брови дрогнули. Мужчина потерянно посмотрел на Катю и выдохнул. – А чего Вася сам не зашел?

- Приболел немного, - соврала Катя, скрещивая пальцы за спиной.

- Мгм, - задумчиво протянул мужчина. – То-то и видно, а то обычно каждый день заходит.

Катя опустила руки и грубо пихнула Матвеева спиной, чтобы отошёл чуть-чуть. Сама она поджала губы и, сочувственно кивнув мужчине, сказала.

- Мы вам сочувствуем. Просто в школе хотят сделать поисковый отряд, мы первые добровольцы. Вы знаете, ведь вчера еще одна девочка пропала.

- Да?

Он глянул так, что у Кати сжалось сердце. Большой и страшный мужчина, который мог одним кулаком отправить Гордеева валяться в кустах, вдруг глянул на Катю так потерянно и жалко, что его захотелось пожалеть.

- Да, - с сожалением пожала она плечами. – Машу, сестру нашего одноклассника. Вася нам сказал, что у вас то же самое случилось. Может, вы меня помните? Я приходила тогда...

Мужчина прищурился, вглядываясь Кате в лицо.

- Да, точно. Журналистка? Написала статью?

- Не пропустили.

- Понятно, - вздохнул мужчина. – Ну... Проходите в дом. Только не пугайтесь, жена у меня еще не отошла от того, что Анька пропала, ходит как привидение, не разговаривает.

Мужчина, а вернее Артём Романович, открыл дверь и вошёл в небольшие сени. Катя быстро повернулась к Гордееву и повертела пальцем у виска.

- Тебя с людьми вообще учили разговаривать? – шикнула она.

- Меня учили людям не врать.

- Нимб протри, Гордеев, запотел, - фыркнула Катя и вошла в дом.

Сени были узкими, место съедали навешанные на крючки толстые куртки. Катя скинула обувь, кинула джинсовку на кушетку и прошла на небольшую кухню, где на газовую плиту Артём Романович поставил чайник. Катя села за стол и без удовольствия подвинулась, когда на кухню вошёл Гордеев. Артём Романович налил им чай и сел напротив.

- Ночь была, - вздохнул он. – Спустилась к нам Анька, говорит, поёт кто-то, страшно ей. Ну она обычно сочиняет про монстров там, про домовых. Я злой был, усталый, со смены только. Анька вроде ушла, потом вернулась, сказала, что вор на крыльце трётся. Я вроде вышел, не было никого. Отнес её, комнату посмотрел – все чисто, тихо было. Да и она не звука больше. Тишина, мы с женой заснули, обычно Анька если и хнычет, то всю ночь, а тут так быстро успокоилась... - Артём Романович закусил губу и помотал головой, пусто глядя в стол. – А с утра пришёл - постель вся раскурочена, и Аньки нет. Маруська дохлая лежит.

- Маруська? – Гордеев облокотился на стол и сцепил руки в замок. Он слушал, следя за Артёмом Романовичем подозрительным взглядом, будто думал, не врет ли он им.

- Кошка наша.

- Артём?

По лестнице спустилась женщина. Выглядела она страшно. Волосы спутались, лицо бледное, хорошо хоть одета – но и то во что-то странное, кажется, это был спортивный костюм Артёма Романовича, потому что его супруге он был явно большим. Она обвела мутным взглядом Катю и Славу, а потом зло хмыкнула и посмотрела на мужа.

- Что, замену Аньке нашел? Ничего, вон та на нее похожа. И взрослая, да? Спать укладывать не надо, да?!

- Оль, ну что ты говоришь... - Артём Романович встал и подошел к ней.

- Не трогай меня! – вдруг заорала на него жена и стала плакать. – Как хорошо, когда дети сразу взрослые. Не ходят, не клянчут, не придумывают!

Он схватил ее за руки, которыми она пыталась от него отбиться. Женщина заорала, попыталась его укусить, но Артём Романович потащил ее куда-то, она продолжала кричать и проклинать его, потом взвыла и запричитала: «Где моя Аня? Где?»

Катя почувствовала себя неуютно. Надо было уходить, но Гордеев вдруг встал и пошёл на второй этаж. Молча и так, будто он тут хозяин.

- Эй, ты куда? – догнала его Катя на лестнице и остановила за рукав. – Пошли отсюда!

- Иди отсюда, - равнодушно пожал плечами Слава и пошел дальше.

Катя прокляла его самоуправство про себя, но пошла следом. Они поднялись на второй этаж, где было две комнаты. Слава оглядел двери и направился к дальней, толкнул ее и вошел в комнату, а заодно затащил мнущуюся на пороге Катю и закрыл дверь.

- Не двигайся, половицы скрипят. Поймёт, что мы здесь.

Он разговаривал очень скупо, вот бы в школе был также разговорчив. Слава осмотрел комнату, и Катя, поняв, что пока все-таки не научилась прожигать людей взглядом, тоже осмотрела комнату. Она была очень просторной и пустой. Скорее всего здесь планировали сделать зал или гостиную на втором этаже, а потом родилась девочка, и к дальнему углу поставили кровать, бросили коврик на пол и объявили комнату детской. В углу в корзине валялись игрушки, Гордеев плавно прокрался к ним, но стоило вслед шагнуть Кате – под ней тут же скрипнул пол.

Слава недовольно обернулся.

- Стой. На месте, - приказал он и стал рыться в игрушках.

Катя закатила глаза и продолжила осматриваться. Вообще, ей было интересно, почему Слава тоже тут. Ему какое дело до пропавших детей?

Вел он себя удивительно спокойно. Закончил с корзиной игрушек, запихнул их обратно, подошёл к кровати. Там порылся, ничего не нашел, пошел к шкафу – у него явно был какой-то план. Он делал все быстро и четко, как будто не в первый раз, и Кате оставалось только мотать головой и сканировать взглядом полупустую комнату.

Вдруг дверь в комнату со скрипом отворилась. Катя от страха подпрыгнула на месте и испуганно отшагнула назад, тут же рядом оказался Гордеев, придержал Катю за плечи, останавливая. На пороге стояла старуха. Очень... древняя, в дряхлой потрепанной юбке и кофте с парой отлетевших пуговиц. На ее глазах была белая повязка, в руке она держала кривую трость.

- Не дыши, - шепнул Слава на ухо Кате.

Катя тихонечко вдохнула и задержала воздух, пока бабушка повела носом направо, потом налево. Видеть она их не могла, но наверняка услышала какую-то возню в комнате и решила проверить.

- Ма? Это ты там? – вдруг крикнул Артём Романович.

Катя испуганно смотрела на старушку, позорно и трусливо прижимаясь к Славе все сильнее. А если это ведьма? А если она и похитила свою внучку? В карельских сказках ведьмы отнюдь не добрые, скорее они тебя сожрут, чем дадут сапоги-скороходы и меч-кладенец.

- Я, Тёма, я.

- Ложись давай!

Катя больше не могла не дышать, и поэтому, когда старушка захлопнула за собой дверь, Катя шумно выдохнула, а Слава отпустил ее плечи.

Старуха не ушла. Она захлопнула дверь, чуть приподняла голову, «посмотрела» прямо на Катю и скривила мятые узкие губы в чем-то наподобие улыбки. Голос у старухи был хриплым, рваным, замогильным. Катя не видела ее глаз за повязкой, но как-то поняла: старуха смотрит прямо на нее.

Страз ударил в грудь резко. Прополз до горла и скрутил. Катя замерла, снова пытаясь не шевелиться и вдруг четко поняла: просто так их не отпустят.

- Чего пришли? – сипло спросила старушка.

Ее голос был похож на скрип половиц. Больше хрип, чем голос. Катя едва разобрала, что старуха сказала.

- Мы ищем вашу внучку, - спокойно ответил ей Слава, но шёпотом.

- Дело гиблое.

- И все-таки мы попытаемся. Знаете что-нибудь?

Он прищурился, и Катя перевела взгляд на Славу, потом опять на старуху. Ты пожевала губы беззубым ртом, снова повертела головой и, опираясь на трость, прошла к небольшой кроватке. Села на нее, погладила одеяло и вздохнула:

- Ты, паренёк, садись. А ты, девочка, иди.

Катя удивленно вскинула брови и спросила:

- Почему я иди?

- Страшно тебе, - хмыкнула. – Меня-то испугалась, аж дышать перестала, а тут дело пострашнее будет.

Слава, издевательски пожав плечами, обошел Катю и сел около кровати, бесшумно придвинув себе стул. Катя растерянно посмотрела на него, но Слава больше не обращал на нее внимание, только старуха продолжала «смотреть». Кате ничего не оставалось – она пошла к выходу, прокрадываясь на мысочках, но, схватившись за ручку, остановилась.

Вот так сдастся? Снова просто уйдет, когда не получилось? Только в этот раз на кону не ее жизнь, а жизнь Машки. Если Кате так страшно, то Машке-то как?

- Эм... - Катя отпустила ручку и повернулась. – Вам, наверное, показалось. Я не боюсь.

- Да ну? – старушка открыла рот, оттуда вырвался какой-то сиплый звук, вроде смешка. – А чего кофту мнёшь?

Катя опустила глаза и поняла: правда теребит рубашку. У старушки на глазах была плотная повязка, неужели она всё так хорошо слышала?

- А вы зачем глаза прячете, если зрячая? – неожиданно вступился Гордеев.

- Хм...- старой это понравилось. Она довольно кивнула Славе и развязала узел на затылке. Сняла повязку, и Катя тихо коротко выдохнула, сжав кофту еще сильнее.

У глаза у старухи были разные. Один заплыл бельмом, растёкшимся по всему яблоку, даже зрачка было не видно за светлым мутным пятном. Другой был темным и как будто рваным, от него по всему белку разбегались толстые темные нити сосудов. В темноте было не видно, красные они или черные, но складывалось такое ощущение, что радужку подрали, и она растеклась по всему глазу.

Катя прислонилась спиной к двери и сцепила зубы, заставляя себя ровно дышать. На самом деле, ей стало так жутко, что она была готова вылететь из комнаты после первого же слова старушки. Слава держался достойнее: внимательно осмотрев глаза старухи, он вдруг довольно хмыкнул и кивнул:

- Шильва.

«Кто?» - нахмурилась Катя

- Коль не боишься, подойди, - прохрипела старуха.

Катя заставила себя отлипнуть от двери и, глупо улыбаясь, приблизилась. Стула больше не было, Гордеев, в который раз доказывая, что он ни капли не джентльмен, так и не встал. Катя сцепила руки за спиной и показала старухе свою самую дружелюбную и располагающую улыбку, на которую только была способна. А старая все смотрела на нее и смотрела... У Кати уже скулы начало сводить.

- Смешная она у тебя, - вдруг обратилась старуха к Славе.

- Зато нескучно.

- И не жалко.

Гордеев неопределенно пожал плечами.

- Так вам есть, что нам сказать? Если дело в ней, - Слава пренебрежительно кивнул в сторону Кати, - я выставлю ее.

- Пусть остаётся, если от страху не помрёт. Да угомонись ты уже, дурная. Хорош зубами сверкать, а то даже слепые глаза разболятся.

Гордеев хохотнул, а Катя быстро перестала улыбаться. Страх немного отступил перед злостью. На старого человека Катя себе злиться на разрешала, все-таки, у всех свои причуды с годами, а вот на Гордеева... Ох, ему очень повезёт если он доживет до конца школы, потому что какой-то из Катиных зубов уже точно для него был заточен.

- Дурна вонь стояла с утра. По ночи-то я спала, проснулась только к утру и чую смертью пахнет. Я в комнату – там Маруська. Не дышит, убили. А кто кошек убивает попусту, у того душа черна, тот руки марает и пахнет всегда от этих рук кровью кошачьей. Вот только крови не было, косточки Маруськи целы. А пахнет тиной. Жуть как пахнет.

Катя отвела глаза, хмурясь. Она помнила затхлый запах гробовой тишины. Тину и металл – кровь. Туман до окон, качающийся силуэт на кромке котлована. Колыбельную...

- Пел кто-то, - вздохнула старушка. – А кто понятно. Конец, ребята. Это конец.

Катя почувствовала, как ползет вверх ее бровь.

- Что значит конец? – возмущенно спросила она.

- Того, лапуля, с родными прощайся.

- Нет, подождите, а почему конец?

Старуха подняла на нее страшные разные глаза, и Катя поняла: ей сказали заткнуться. Но говорить что-то было жизненно необходимо, иначе за ненадобностью голос бы просто пропал. Было слишком страшно, чтоб еще и молчать.

- Тома-а-ан, - на распев протянула старая и безумно рассмеялась, чуть прикрыв веки. Поскольку сделала она это не до конца, получилось так, будто у нее закатились глаза. – Мир это заслужил.

Катя тягостно вздохнула и присела на кровать, поборов брезгливость. Старушка выглядела так, будто не переодевалась лет сто. Но что поделать: старые тайны могут рассказать только старые люди.

- Кто такая Томан? – спросила Катя и проигнорировала Славу, который устало опустил голову на ладонь.

- Рассказал бы что ли ей, - снова говорила старушка со Славой.

- Томан – это ведьма, - кратко пояснил Гордеев. – Но причем тут она?

- Вернулась, - коротко сказала старушка. – Вернулась за дитя своим, невиновно убиенным. Дочь ее утопил в озере Великий Закат, да так до Томан и смог добраться. Сила света янтарного зло-то победило, вот только цена тому – жизнь детская.

- Томан заперта, - вдруг сказал с нажимом Слава. – Или легенды врут?

Старуха хрипло рассмеялась, не закрывая глаз. Катя прикусила щеку, чтоб не заскулить, когда у старухи натурально потемнели разбегающиеся от черного глаза стрелы, а бельмо, кажется, заволокло белёсой дымкой. Хорошо, что в темноте было плохо видно, иначе Катя бы точно уже убежала.

- Ведьму заточить можно. Тиной ко дну привязать, кровью кандалы смазать, глаза светом закатным выжечь. Но мать нельзя. Сердце материнское даже со дна Ладоги к дитя своему дотянется. Цепи сорвёт, глаза не пожалеет, всю тину на брег выкинет – а достанет.

Слава опустил глаза и нахмурился. Он думал над чем-то, а Катя думала над тем, почему он такой спокойный и не смотрит на старуху, как на сумасшедшую. Катя подумала, что ей так страшно только потому, что она, в отличие от Гордеева, во все эти легенды про ведьм очень даже верит. Она сама вроде как... ведьма. А Гордеев наверняка слушает старуху только из уважения, ну и ищет что-то в ее бредовом рассказе, что может натолкнуть на реальную разгадку.

- А причём тут ваша внучка? – спросила Катя.

Старуха медленно повернула к ней голову и впилась глазами в лицо Кати. Вдруг ее седые брови дрогнули, она как будто прищурилась и протянула сухую, изуродованную шрамами руку к Кате, но задержала пальцы у Катиных глаз, так и не дотронувшись – Гордеев перехватил ее ладонь. Взгляд у него был суровый, он быстро отвёл запястье старухи, грубо сунул ей повязку и встал.

- Не дури.

Старуха судорожно выдохнула, сминая пальцами свою древнюю тряпку.

- Пошли, Елисеева.

Он вышел, и Катя, неловко улыбнувшись старухе, глянула на ее повязку.

- Давайте я помогу вам завязать? А лучше вот, - Катя сняла с шеи платок, которым пока что прикрывала синяк на шее, чтобы не влетело от бабушек. – Возьмите мой, а то этот у вас грязный. Может раздражение начаться. Этот шелковый, говорят, что природный антисептик.

Катя снова неловко усмехнулась.

- Вяжи, - разрешила старуха.

Катя приложила свой платок к глазам старухи и вздрогнула, когда та резко схватила ее руку. Повернулась и снова безумно осмотрела Катины глаза.

- Глаза у тебя красивые, девка, зачем только замалёвываешь, прячешь?

- Красиво... вроде, - дрожа, ответила Катя.

- Коль платок повяжешь, я у тебя глаза заберу. А тебе свои отдам.

Катя вскинула брови: это что, новая проверка на храбрость?

- Хочу мир ясно увидеть. А у тебя глаза прозрачные, голубые, как хрусталь небуллы.

- К-кого?

- Того, что ты в тумане слышишь, только увидеть не можешь. Звенит в ушах, да? Частенько звенит. Кто тебя проклял? Душа человеческая, тело тоже, а глаза у тебя ведьминские. Я твоему молодцу не скажу, не бойся. Мои глаза пусть страшные, зато жизнь спокойную сулят, а с твоими – горе, колдовство, да и только. За такие глаза Закат мир сломал, за такие ведьмы Нечистой души продали. Нельзя человеку с такими глазами – больно будет. Смерти много будет. Не так страшно, что ты ими видишь, как страшно, что другие их увидят. Увидят и голову потеряют. Тебя найдут. Уже ищут.

Катя выдохнула. Мельком глянула на дверь, проверяя, а не караулит ли ее там Гордеев.

- Нет его, - сказала ей старуха. – Спрятаться мог бы, да правда ушел.

- Откуда вы знаете? – спросила Катя, снова поворачиваясь. – Вы одна из них?

- Убьют тебя просто, - пожала плечами старуха и затянула узел на макушке. – А детей не спасти. С Томан только один колдун мог справиться – Закат. Ушёл он давно в мир, где счастье, Сампо молотое, с неба сыпется.

- Сампо? – нахмурилась Катя. – Но это же сказка. Подождите, а...

Вдруг Катя увидела в дверях Гордеева. Он стоял, недовольно сложив руки на груди, и поторапливая Катю взглядом. Потом кивнул на лестницу, мол, давай живее. Вроде приятно, что вернулся, но странно: во-первых, кажется, он двигался бесшумно. Во-вторых, он прожигал старуху таким грозным взглядом, что любой бы вспыхнул. Потом подошел, глянул на платок, который Катя так и сжимала в руке, недовольно поджал губы и, резко схватив Катю за руку, подтолкнул к двери.

- Я бы не взяла, - хрипло хмыкнула старушка.

Они посмотрели друг на друга. Слава – с ясным недовольством, бурлящим в его карих глазах даже в темноте, а старуха – сквозь подранную серую повязку.

- Еще бы, - зло ответил ей Слава.

А потом развернулся и, подталкивая Катю к выходу, открыл ей дверь и перестал пихать в спину только когда они оказались за калиткой. Катя сердито дернула плечом, хотела уже что-то сказать Гордееву, но осеклась – увидела, как он пристально смотрит в верхнее окно. В нем стояла старуха. Как призрак за пыльным стеклом – она опустила голову, на которой была повязка, и неподвижно наблюдала за Катей и Славой, кривя сухие губы в какой-то очень страшной ухмылке.

Слава глянул на нее, чуть приподняв бровь, как будто спросил «что надо?» Старуха не шевельнулась и Гордеев, закатив глаза, пошел к машине.

- Садись, я тебя подвезу, - сказал он так, будто единственное, что омрачало его сегодняшний день – то, что он вынужден подвезти Катю.

- Я сама!

- НУ да, - хмыкнул он и остановился за открытой дверью. Оперся рукой на крышу машины и улыбнулся Кате – скупо и холодно, но хоть как-то. – Ты же у нас любишь гулять по трассам одна, чтобы потом клеить парней постарше, да?

Катя от такой наглости даже не сразу нашлась, что сказать. Открыла рот, хмыкунуа, пораженная его бестактностью, помотала головой и, улыбнувшись, пожала плечами:

- Завидуешь брату, что выбрала его, а не тебя.

- Безумно, - было сказано с угрозой. Слава ни повел бровью, ни шевельнул ни единым мускулом лица, но в его взгляде, позе и долгом напряженном молчании буквально все говорило, что если Катя немедленно не сядет в машину, будет хуже.

- Ладно, можешь меня подвезти, - разрешила Катя и легко перекинула волосы за спину.

Элегантно перешагивая рытвины и канавы в проселочной дороге, дошла до машины и села рядом со Славой. Закрыла дверь, положила платок на коленки, разгладила и посмотрела в окно, всем видом показывая, что не очень-то и хотела ехать со Славой в одной машине. Он вырулил на дорогу, они ехали в полной тишине, и скоро Кате стало неуютно: атмосферу Гордеев создавал такую, что хотелось выпрыгнуть на ходу, только бы не глотать этот густевший от его темной ауры воздух. Что с ним было не так – сказать было трудно, но мрачная тоска буквально шпарила Кате по левому виску – то есть с той стороны, где сидел Слава.

- А у тебя права вообще есть? – вдруг спохватилась Катя. – Тебе же семнадцать.

Слава не ответил, смотрел упрямо на дорогу. Катя проверила, что на педали он держит правую ногу, что коробка у него автомат, что руль он держал обеими руками, правда, лежали они на нем так расслабленно, будто машина должна была ехать на автопилоте, и руль Слава держал только для вида.

- Зашибись, если нас остановят, кого-нибудь посадят! – решила Катя. – Тебя, Гордеев! Представляешь, в личное дело впишут привод в полицию. Уголовная ответственность с шестнадцати лет, помнишь, на правоведении рассказывали? И вообще, мой вопрос все еще актуален: зачем ты туда пришел и что вынюхивал? Говори давай, сом пестропёрый!

Слава сухо хмыкнул.

- Почему сом?

- Потому что молчишь, как рыба, - зло шикнула Катя. Она сама не знала, почему так злилась: может, потому что ей было дико страшно.

- Сказал бы, что твой юмор тонкий, но он плоский, как тот же самый сом.

Катя наигранно рассмеялась, сим звуком давая понять: юмор Славы – тоже не верх похвал. Какое-то время они снова ехали в тишине. Катя сердито сопела, отвернувшись к окну, Слава молча смотрел на дорогу. За окном на вересковые поля медленно наползал туман. Кате казалось, что он не просто расстилается, а именно ползёт медленно переваливается, как груда стекла, цепляется тонкими когтями за землю, подтягивает свое громадное разливающееся тело, протаскивает хрустальное пузо, которое трется о траву и звенит. Стекло переваливается, ломается, бьется, хрустит – надвигается на поле, как один большой невидимый монстр. Звон – его поступь. Его предвестник. Слышать ее равно знать, что скоро придёт конец.

- Я хочу найти сестру Тима, - тихо призналась Катя, только бы не пускать в уши туманный звон. – Вот, что я там делала. Теперь ты.

- Откровенность за откровенность, - Слава прикинул, стоит ли эта сделка того. – Не спрашивай у меня ничего, Елисеева.

- Но я сказала тебе!

- Да, потому что тебе страшно и ты хочешь с кем-то поговорить. Ты воспользовалась мной, а не сделала услугу – я тебе ничего не должен.

- Ответить на вопрос – банальная вежливость, а не встречное предоставление, - Катя спародировала голос их учительницы по правоведению.

- Просто сиди молча.

- Просто скажи, почему ты такой... спокойный! – Катя отвернулась к окну и тут же отвернулась и оттуда тоже. Туман почти дополз до дороги. Еще чуть-чуть и его колючие лапы стари скрежетать об асфальт.

Как бы ни пыталась Катя разговорить Славу – у нее ничего не получилось. Он молча довез ее до дома, и на вопрос, откуда он знает, куда ехать, он снова ничего не ответил. Глянул на ее шею и чуть скривил губы в противной усмешке, Катя запоздало вспомнила, что синяк, оставленный Мацуевым на ее шее, за неделю из темно-синего стал жёлто-фиолетовым и теперь привлекал внимания еще больше.

- Держи язык за зубами, хорошо? Меня там не было.

Кате не нравилось, что он разговаривает с ней, как с... деткой, которой старший брат диктует условия. Только они не родня, Катя не то что бы сильно младше, да и вообще не позволит кому-то разговаривать с ней так снисходительно-покровительственно. Мол, так для тебя же будет лучше, Катя, если ты придержишь свой язычок.

- Ну... - Катя откинула зеркальце и стала повязывать платок. – Если ты скажешь мне, почему туда пришел и что искал – я подумаю.

Слава хмыкнул, будто его веселила ее борзость. Вел он себя до тошноты надменно, словно весь этот диалог – просто хоть немного отвлекал его от вселенской задумчивость и грусти, в которой Слава по обыкновению предпочитал пребывать. А тут Катя – клоун для его мрачного пожизненного шоу.

- Скажешь хоть кому – я зажму тебя у подоконника и расцелую на глазах у всей школы. Кажется, - он глянул на Катю в зеркало над торпедой, - тебе влетает за это.

Катя, наверное, должна была разозлиться, но увидела в глазах Славы: это то, чего он ждет. А быть предсказуемой для девушки – это быть доступной. Катя же была другой: лисой с улыбкой ангела – она ласково посмотрела на Гордеева, пожала плечиками, покачав головой, и кивнула Славе:

- Славочка, да мы можем даже переспать в школьном туалете, только... - Катя прикусила губу и накрутила волосы на палец, - боюсь тогда я не смогу устоять перед соблазном разболтать всему классу, что ты тащишься от новенькой. А со мной решил просто забыться. Сказать, как быстро поверят мне? Просто потому что этот слух будет предпочтительней, чем то, что ты втрескался в меня по уши.

Слава брезгливо и тихо фыркнул, но Катя не обиделась. Вышла из машины и, обойдя, остановилась около окна Славы. Наклонилась, постучала, подождала, пока он опустит стекло и, притворно мило улыбаясь, сказала:

- Один-один. Либо завтра ты мне говоришь правду, либо я жду тебя у подоконника. Давай, - она хмыкнула и коснулась его щеки, - посмотрим, кто кого.

Слава не скинул ее руку. Он смотрел на нее прямо, ничего не выражающими глазами. Ни интереса, ни азарта. Ни скуки, ни усталости. Там не было абсолютно ничего. Он подождал, пока она сама уберет руки от его щеки, хотя Катя надеялась, что этот жест его обидит, покажется ему слишком снисходительным, как будто его похлопали по щечке, как хорошего щенка. Но Слава уехал молчал, и Катя осталась стоять во дворе одна, провожая его машину взглядом. Фыркнула, откинула волосы за спину и гордо пошла домой: будет еще какой-то зарвавшийся пацан ей указывать, что и кому говорить.

- Расцелую у подоконника, - ворчала Катя, входя в квартиру. – Казанова чертов, бесит!

- Ву-а-а-а!

- А-а-а-а! – завизжала Катя и шарахнулась к двери. – Ах ты, дрянь!

Катя схватилась за сердце и шумно выдохнула, когда разглядела в чучеле, внезапно выпрыгнувшем из комнату, Тонту. Она напялила Катины колготки, просунув руки внутрь, а под глаза вырезала себе две дырки. Катя сползла по двери, глубоко дыша.

- Что, сердце подводит? – вредно прохрипела Тонту. – То-то еще будет. Я тебя, ведьма, изведу! Ну! Поймаешь?

Катя сидела на полу и смотрела на Тоннту. Лохматую, в драных колготах, страшную, но... нормальную. За много лет обоюдной войны они как-то привыкли друг к другу. Катя знала ее: она вредная, пакостная стерва, мешающая ей жить. Но из всего ненормального в Катиной жизни, Тоннту была самым нормальным. Кому рассказать о том, что Катя дома болтает и периодически гоняется с чем-то тяжелым по квартире за домовой – покрутили бы пальцем у виска, но вот Тоннту стояла перед ней – настоящая и не более жуткая, чеб старуха с разными глазами.

- Хочешь мёду? – предложила Катя. – Знаю, ты любишь. Если бабушки банку не закрывают – на утро там ничего нет.

Тоннту засмеялась, попыталась стянуть с себя колготки, но запуталась и стала ругаться. Катя помогла, а как только получилось освободить Тоннту, она тут же побежала к шкафу. И через минуту уже показалось сверху, недоверчиво поблескивая маленькими страшными глазками.

- Чего это ты?

- Да так, - Катя пожала плечами, с сожалением глядя на свои колготки. – Вопрос у меня к тебе есть, готова заплатить. Мёд, варенье, конфеты?

- А колбасы дашь?

Катя хмыкнула и подняла взгляд.

- Дам.

Через минуту Тоннту уже жевала кусок докторской колбасы, которую Катя поставила на блюдечке на шкаф. Тоннту громко чавкала, не сводя с Кати настороженного взгляда. Она ждала подвоха и ела очень быстро, будто Катя должна была вот-вот отнять у нее заветную колбасу. Но Катя сидела в кресле и только так же внимательно рассматривала Тоннту. Молчала, но сама думала, что именно спросить? В тишине в голову стали закрадываться трусливые мысли: спросишь и забудешь, какое твое дело? Ну встретила какую-то сумасшедшую, сказала она что-то непонятное, тебе-то что?

- Второй кусок дам, если кое-что расскажешь, - деловито скала Катя и, разложив руки по подлокотникам, закинула ногу на ногу. – Идёт?

- Ну... - протянула Тоннту, облизывая пальцы. Потом жадно посмотрела в сторону кухни и нехотя согласилась: - Ладно, ведьма, но только один вопрос!

Катя прищурилась, задумавшись. Если один, спросить надо самое важное.

- Кто такая Томан?

Тоннту подпрыгнула и грохнулась со шкафа. Тут же испуганно вскочив, она метнулась обратно к стене, юркнула под диван, а оттуда тенью переползла на штору. Глянула на Катю уже с гардины, которая просела под ее толстым тельцем. Катя не двигалась – только следила за перебежками Тоннту взглядом.

- Другое спроси!

Ага. Значит, попала в яблочко.

- Но я спрашиваю это.

- Не буду!

- Как знаешь, - пожала плечами Катя. – Мне тут сказали, что она скоро придёт. Думала, ждать или нет. А то мы, ведьмы, любим по гостям шастать...

Катя встала, пожала плечами, но вдруг остановилась, когда Тоннту возникла прямо перед ней. Толкнула в ногу, подсекла и повалила. Катя больно ударилась копчиком и сердито глянула на домовую, которая скрестила руки под обвисшей грудью и, угрожающе нахмурившись, покачала головой.

- Дурная, да Томан душу твою заберет, глаза вырежет, волосы на платье пустит, а из коши кошель сделает, да жилами твоими по швам прошьет! Положи туда твои зубки да косточки, а сердце в кулаке сожмет, чтобы сок весь вышел. Кровушку по своим венам пустит...

- Кто. Она. Такая, - тихо повторила Катя.

Глаза в глаза. Катя видела перед собой Тоннту, ее маленькие блестящие зрачки, всклоченные волосы и грязную рубаху. Катя видела перед собой старуху с с пылающим бельмом и черной густой тьмой в глазах. Катя видела лицо бледной женщины на краю оврага, чье лицо заволок туман, но почему-то было точно видно, что зияет пустота на месте, где должны быть глаза.

Катя смотрела на Тоннту, твердо хмурясь, приказывая себе продолжать на нее сомтреть. Не отвернуться, не струсить – просто узнать. Не отшагнуть от калитки, не отдернуть руки от замка. Узнать ведь еще не вляпаться. Можно узнать и не полезть в это дальше – решит завтра. Но сейчас, когда Тоннту напугана не меньше, чем Катя, все надо узнать?

- Дура ты, - сплюнула Тоннту, - да такими недоучками, как ты, Томан даже закусывать не будет.

- Она есть людей?

- Больно надо! – фыркнула Тоннту. – Кровь девичью пила, говорят. Озёра от крови той красными были, ведьмы сами подходили к болоту, руки в воду окунали да кровь пускали – чтобы Томан напоить. Ой...

Тоннту помотала головой и отошла к шкафу. Катя села на полу.

- Дура ты. Дура, - повторяла Тоннту, наматывая по комнате круги и сосредоточенно пялясь в пол. – Хорошо, что Томан под водами Ладоги лежит – встать не может. Хорошо, что держат ее на дне оковы, кровью дочери ее смазанные. Хорошо, что глаз ей Закат выжег, и тебя она не увидит.

- Расскажи мне, - ласково попросила Катя, доставая из салфетки другой кусок колбасы. – Просто расскажи, как сказку.

Тоннту посмотрела на колбасу и отвернулась. Катя поняла: плата за такую тайну недостаточная, но что еще предложить домой – не знала. Просит и умолят ее было бесполезно: Тоннту говорила какую-то правду о ведьмах либо чтобы расстроить Катю, либо чтобы напугать. Но сейчас она отвернулась, почему-то не убежала, только уперлась взглядом в стену и все повторяла: «Дура, дура...»

- Ладно, - вздохнула Катя, поднимаясь. – Сама узнаю.

Она кинула кусок колбасы на стол, а сама пошла на кухню. Взяла ноутбук и решила поискать в интернете, но не успела ввести в поисковую строку запрос, как экран опустился, а перед глазами возникло серое изъеденное морщинами лицо Тоннту. Катя посмотрела на нее и поторопила, приподняв бровь.

- Не надо, - вдруг помотала головой Тоннту. – Не надо тебе это.

- Я сама решу, что мне надо.

- Ты дура, ты не знаешь...

- А я ничего про себя не знаю, - зло ответила ей Катя. – Я бы отца родного убила, если бы ты меня вовремя не остановила.

Она сказала это тихо, но злости в словах было столько, что Тоннту скривилась. Эта злость... старая хваткая зараза. Она пропитала стены и въелась в обои. Грибком расползлась по углам, пылью забилась в ковры, чернотой прожгла герметик окон. Она была везде – постоянно спрятанная за широкой улыбкой, алыми губами и бесподобным нарядом. Затолканная так глубоко внутрь, что даже если копаться – не найти. Ни разговором по душам, ни добрым поступком, ни безграничным доверием – ничем не вытащить эту злость, проевшую своими голодными корнями самое сердце. Там не осталось крови, только ядовитый сок бессилия, который жадно пила эта тварь из Кати, и убивала.

- Что ты смотришь на меня так... - вдруг тихо сказала Тоннту, опуская глаза, - как будто мертвая.

- М, - горько хмыкнула Катя, - извини, что обидела.

- Да хватит тебе. Я пусть тебя и ненавижу, в лес согнать хочу, а смерти не желаю. Ну... не такой.

- Хватит пугать, говори!

Тоннту вздохнула и села на стол. Потом воровато глянула на окно, тенью шмыгнула туда, закрыла шторы. Потом забегала по всей квартире, закрыла окна, заперла двери, все проверила и только после того вернулась – села на стол и, сверкая только своими глзаками в темноте кухни, тихо сказала:

- Томан – ведьм королева. То самая сильная ведьма на всем белом свете была. Ведьма тумана и вод. Жила она на Ладоге в шхере, а по вечерам выходила на воду, дула на нее и сгоняла всю силу злую, что в воде пряталась, на землю. Та сила называлась небулла, но люди того не знали и прозвали ее по имени госпожи – томан, а до твоих дней стало быть дошло «туман». И сила эта была беспощадна. Слуги Томан были невидимые, аки воды Ладоги, настигали они внезапно, убивали мгновенно, с каждой шхеры, с каждого брега в ночи кровь на землю карельскую лилась, по рытвинам к озеру стекала, да красила его. И был туман красный. И пахло студёную водою. Невообразима была той ведьмы мощь, каждый, кто тягаться с ней думал, тот в Ладоге пропадал – даже косточек не находили.

Катя сглотнула. Сразу перед глазами встала та девушка в драном платье на краю котлована. Худая, мокрая, с рваными движениями и безумно красивым голосом. Без глаз, но со взглядом. Взглядом страха и зла.

- И куда она делась? – тоже шепотом спросила Катя.

- Один вопрос! – вдруг разозлилась Тоннту. – Колбасу дай!

Катя закатила глаза и потянулась к шторе. Вот что за домовая? Сначала так нагнетет, что хоть со страху вой, потом «дай колбасу!» Кате пришлось отрезать еще полбатона, но как бы потом они ни пыталась подкупить Тоннту – она не поддавалась.

Ночью Катя включила ночник и легла на кровать. На штору она только несколько раз покосилась, но к окну подходить не стала. Подтянула одеяло к носу и мельком глянула на шкаф, где наверху, сверкая грязными пятками, сидела Тоннту.

- Хватит на меня пялиться, спать мешаешь!

- Не ищи эту девочку, - Тоннту вздохнула и посмотрела на свои пухлые ладошки. – Добрая она была, маленькая, но рок у нее такой.

- Какой? – раздраженно переспросила Катя. – Успокойся, я просто спросила.

- Нет, - Тоннту глянула на Катю и покачала головой. – Ты вчера слезами ванну затопила, воем душу оглушила, горе из тебя все, что было, вытянуло. Стены почернели. Ты не видишь, а они почернели. Ведьма ты, и мир на тебя острее откликается. Я тот мир вижу – чуть не умер он вчера. Вместе с тобой. И про Томан просто так ни человек, ни ведьма не спросит. Дело давно было, забыто уже. А если ты спросила, значит сказал кто. Если сказал, значит спросила. Спросила, значит нужно было. Нужнее, чем жизнь спокойная.

- С тобой все равно никакой спокойной жизни, - Катя заплела косу и бережно пригладила волосы, чтобы не пушились ночью. – Спокойной ночи!

Но Тоннту уже не было на шкафу. Снова настигал уши противный звон, но Катя надела на уши наушники и даже не услышала, как ночью пришли бабушки. Только тепло улыбнулась, почувствовав поцелуй в щеку.