Глава 11. Слёзы
Участковый. Полиция. Очевидцы – страшные слова из новостных сводок вдруг стали явью. Следователь, органы опеки и попечительства, жилнадзор – они поселились в соседней квартире. Горе. Пустая маленькая кроватка в углу детской, остывшая подушка и брошенный большой плюшевый друг-медведь. Никого.
Катя стояла на пороге комнаты Машки, обхватив себя за плечи, и смотрела на Тима. Он сидел на Машкиной кровати, с силой давил нижней частью ладоней себе на глаза и молчал. За окном был туман, но ничего не звенело, было тихо, как в морге. И эта тишина давила на уши и глаза, выдавливая слёзы и распаляя горечь в горле.
Филиппа Ивановича забрали на скорой, у него случился сердечный приступ, когда Машка пропала. Катя и сама хотела убраться из квартиры Тимура, только бы сбежать от этого чувства, скребущего душу и убивающего ее. Но он был ее другом, она не могла его бросить. Стояла и приказывала себе быть сильной, чтобы его поддержать.
Тимур сидел рядом с собранной сумкой. Поскольку ему не было восемнадцати, до выздоровления деда его куда-то хотели забрать. Но бабушки Кати уговорили дядечку в синей форме оставить Тимура хотя бы на одну ночь, убедив, что присмотрят. Вдруг Машка вернется? Кажется, бабушки отдали этому упырю последнюю пенсию, только бы он закрыл на эту ситуацию глаза. Он забрал их вместе с собой, чтобы оформить какие-то документы. Они все ушли не больше часа назад. И стало тихо.
- Тим... - прохрипела Катя, опускаясь рядом с сумкой. Она потянула за молнию и стала разбирать вещи Тима. – Хочешь, я останусь сегодня с тобой?
Тим убрал от лица ладони и посмотрел на Катю. Она его не узнала. Это был не Тим, а его бледное измученное подобие. Его трясло. Глаза затягивались густой тьмой, хотя вообще-то были светло-зелёными. Тим сцепил руки в замок и сжал так, что пальцы захрустели.
- Иди домой.
Катя чувствовала, что нужна ему. Вот сейчас они остались вдвоём. В пустой квартире, один на один, против всего мира с его похитителями детей, органами опеки, полицией и всеми этими людьми, которых выдуло из двери ужасной новостью – Машу украли. Это случилось не на тихом часу, а на прогулке. Был густой туман, воспитательница вывела детей на площадку, но видела не всех, а когда пошла собирать их, не досчиталась Маши.
Ворота были закрыты. Охранники не спали. Туман – не бермудский треугольник, чтобы в нём кто-то пропадал. Но Машка просто пропала. Ни следов, ни единой зацепки – только хныкала после тихого часа, что слышит какую-то колыбельную.
Воспитательница ей не поверила. Наверное, из всего мира ей бы поверила только Катя, и именно поэтому чувствовала себя виноватой. Тим смотрел на Катю так зло, будто знал: «Ты тоже слышала эти песни, ты должна была ее уберечь!» Его взгляд убивал ее, он выкручивал узлы ее нервов, рвал и хватался снова. Это не она ему была сейчас нужна. А он ей. Она умоляла небеса, чтобы он не отвернулся от нее, не прогнал, не...
- Иди. Домой. – твердо повторил он.
- Тим, я...
Вдруг он резко встал. Схватил ее за руку и выволок за дверь. Вышвырнул на лестничную площадку и закрыл дверь.
- Тим! – крикнула она, прильнув к двери. – Тим, послушай меня! Я... Я...
Она сцепила зубы и заплакала. А что она? Она не виновата? Она не знала, что это правда? Она...
Катя отшатнулась от двери и схватилась за перилла за спиной. Скуксилась, стараясь подавить всхлип, до боли закусила губу и дала слезам выкатиться из глаз. Тимур ее ни в чем не винил. Он не знал про её ненормальности. Катю убивало собственное Я, которое набатом грохало в голове: «Ты знала. Ты видела. Ты чувствовала». Катя рвано выдохнула, вздохнула, но подавилась всхлипом и закрыла ладонью себе рот. Быстро зашла в квартиру и, дойдя до ванной, оперлась руками на раковину, нависнув сверху.
Колыбельная. Туман до самых окон. Единственное, что нашли у забора в детском саду – рваный клок тины. Где? Посреди города?!
- Ты не могла ничего сделать, - говорила себе Катя в зеркало. – Ты не была там. Ты никого не видела. Ты ничего про это не знаешь. Ты. Не могла. Ничего. Сделать.
Она смотрела на себя –жалкую, помятую, с потекшей тушью, и испуганную. Содрогающуюся от каждого всхлипа. Она была просто девчонкой. Ей было шестнадцать! Что она могла? Причем тут вообще она? Разве она умеет задерживать похитителей? Разве умеет их искать? Тогда почему чувство вины душит ее хлеще страха, буквально выворачивает наружу и рвётся, раздирая глотку в кровь?
Катя прикрыла глаза, пытаясь успокоиться, но стала задыхаться больше.
Шёпот. Всюду вода. Туман на озере и запах тины. Шёпот. Вода. Тина. Холодно так, что крутит кости. Нечем дышать и скользкие водоросли тянут за ноги вниз. Шёпот. Вода. Тина. Лезут в рот, заталкиваются в глотку... Шёпот. Вода. Тина. Сжимаю грудную клетку до хруста... Шёпот. Вода. Тина. И опять этот шёпот! Вода! Тина! Вода! Шёпот! Тина!
Катю затошнило. Она едва успела добежать до туалета, как ее вырвало. Слезы прибавляли горечи в горле, тело содрогалось от кашля и рваных всхлипов. Живот скручивало, Катя хваталась руками за обод санузла и пыталась дышать через нос, чтобы успокоиться. Ее рвало, тело выжимало из себя страх, толкало к горлу, пихала, и Катя, скручиваясь, едва успевала дышать.
И только когда в ней ничего не осталось, смогла встать и дойти до душа. Вода потекла, но Катя ее не почувствовала. Она уперла руки в стены и, опустив голову, шумно дышала. Вода заливалась в рот, в глаза, стекала по телу и тихо шелестела. Катя дышала. Вода текла. Дышала. Текла.
«А я тоже скоро в первый класс пойду. В следующем году уже!»
Писклявый голос – живой и самый весёлый в мире. Детские наивные глаза и это глупое разочарование: цветы придётся отдать, как только заставят ходить в школу.
«Как у феи!»
Этот щенячий восторг. Искренняя улыбка до ушей, потому что уши еще не так далеко – Маша так смешно улыбалась.
Катя засунула себе кулак в рот и завыла. Свои горячие слезы она чувствовала даже под водой. Больно схватилась себя за волосы и потянула в разные стороны. Оступилась. Чуть не поскользнулась, но коснулась спиной стены и, дрожа, сползла вниз. Обхватила себя за колени и уперла подбородок в ноги, чтобы не дрожал. Между зубов зажала язык, чтобы боль хоть немного приводила в себя. И опять эта вода... И вот-вот запахнет тиной...
«Ты ничего не могла сделать. Ее найдут. Найдут профессионалы, а не ты, жалкая испуганная девчонка» - пустой взгляд в пустое стекло.
Катя до такой силы стиснула зубы, что прикусила язык. Почувствовала металлический привкус во рту и тут же вспомнила: так пахло вчера ночью. Болотной сыростью и кровью – это был тот привкус железа, который Катя не разобрала.
Ее рука так дорожала, что Катя еле заставила поднестись ее к лицу. Коснулась рта и посмотрела на мутный розовый развод, который тут же смыла вода. Кровь. Тина. Туман.
Катя не выдержала и заревела с новой силой. Ей стало так страшно, что она долго боялась выйти даже из душа. Она чувствовала себя самым последним трусом на земле. Сидела и плакала, уговаривая себя, что ничего не может сделать. Шептала, словно обращаясь к Машке и извиняясь, как будто она уже мертвая! Плакала снова, просила прощение, что не сможет помочь. Не будет. Выла, затыкала рот кулаками, драла волосы.
Но так и не подошла тем вечером к окну.
***
Было поздно, но Слава ждал, пока из дома выйдут все эти... полицейский, попечители, прочие представители власти. Для верности он посидел еще час на лавке соседнего дома, а потом встал и зашёл в дом Тимура. Поднялся на его этаж и позвонил в звонок.
Дверь ему открыли не сразу. Слава звонил три раза, и только после этого замок нехотя щелкнул, и на пороге Славу встретил Тимур. Видок у него был такой, будто недавно вышел из склепа. Так бывает, когда сальвары тушит в себе собственный огонь. В моменты эмоциональных переживаний свет разыгрывается в душе сальвара, контролировать его становится сложнее, и львиная доля сил уходит на то, чтобы просто не разрубить светом все вокруг себя.
- Я зайду? – спросил Слава.
Тимур молча отступил. В квартире было пусто. Алекс сказал Славе, что деду Тимура тоже стало плохо, и его увезли в больницу. На самом деле, старик Филипп был чистильщиком – человеком, который убирает осколки пауков после битв. Он уже находился на пенсии, и когда семья Славы взяла Тимура и его сестру под защиту, их мать необходимо было спрятать, а детей отдали старику, чтоб присматривал. Девочка была совсем маленькой, Старик к ней прикипел, а для легенды стали говорить, что Филипп – дед Тимура и его сестры. Оформили все документы, так они и стали «семьей».
Слава вздохнул, осматривая мрачную квартиру. Включил свет и зашёл на кухню. Тимур поморщился, но промолчал. Слава сел за стол и кивнул на соседний стул, приказывая Тимуру садиться.
- Сейчас возьми себя в руки и послушай меня, - сказал Слава, строго заглянув Тимуру в глаза. – Это сделала не Меркулова.
Тимур сухо кивнул – так, чтобы Слава отстал.
- Я сказал, это сделала не Меркулова. Алекс, оказывается, уже несколько дней в городе. Он следит за ней и его семьей. Недавно какая-то девчонка приходила к твоей матери, они тоже думали, что ее подослала Меркулова. Но это не она.
Тимур быстро перевёл взгляд на Славу.
- Что за девчонка?
- Везунчик.
Везунчиками называли людей, которых выбрала себе в жертвы небулла, но не смогла добраться. Обычно люди не могли слышать хрустальных пауков, но если небулла выбирала себе конкретную жертву и шла на нее охотиться, то человек мог услышать звон.
- Это я к тому, что можно себе накрутить, если постоянно думать об одной – о том, что ведьмам есть за что вас убивать.
Тимур глухо хмыкнул и посмотрел на фотку, приклеенную магнитом к холодильнику.
- За что? За то, что ведьмам было нельзя рожать от сальваров ребенка. Или нельзя было рожать его в тайне. Надо было спросить разрешение? Зарегистрировать меня? Когда этим тварям самим нужен такой ребёнок, они пришли и предложили одну тебе. Даже к наследнице ковена они относятся как к подстилке...
- Хватит, - оборвал его Слава, строго заглянув в глаза. – Я тебе не сопли утирать пришёл. А предупредить, чтобы ты не натворил глупостей. Тронешь Меркулову хоть пальцем – я сам отдам тебя на суд сальваров. А они последнее время очень ратуют за мир с ковеном Поволжья. С удовольствием устроят показательную казнь и назовут это дружеским жестом.
Слава говорил твёрдо, смотря Тимуру в глаза. Нытье и злость никого не спасут. Слава мог понять Тимура, его чувство бессилия, жажду мести, которая ослепляла его, как мелких сальваров ослепляет свет, когда они только учатся его приручать. Но это не поможет. Слава не собирался никого жалеть.
- Ты понял меня? – с нажимом спросил Слава и почувствовал, как свет начинает полыхать у него в глазах. Свет всегда вылезал, когда чувствовал силу. Власть и превосходство – то, что разжигало его без заклинаний.
- Да, понял.
Слава довольно кивнул.
- Где у тебя туалет?
- Прямо по коридору и налево первая дверь.
Слава встал и вышел с кухни.
В туалете, уже моя руки, он вдруг услышал тихий вой. Потом скулеж и кашель. Сдавленный гортанный рык – приглушенный, будто тому, кто рычал, заткнули рот. Оглядевшись, Слава понял, что рычит и плачет кто-то за стенкой. Рыдания стали громче, чье-то безнадежное «а-а-а...», дрожащее от судорожных вздохов, пробралось в туалетную комнату, и Слава, открыв дверь, сказал Тимуру подойти.
- Катя, - пожал плечами Тимур. – Плачет.
- Ну и чего она ревёт? – задумчиво оглядел Слава потолок.
- Она любит Машу. Ей страшно.
Он сказал это зло и тихо, словно не видел смысла вообще это говорить. Как будто Славе некогда не понять, что такое «страшно». Слава хмыкнул и вышел из туалета. Помогли бы слёзы справиться ему хоть с одним страхом в этой жизни – он был бы им очень признателен. Но они только выжигали силы – бесполезная трата.
- И чего она не тут? - Слава вытер руки о полотенце и еще раз покосился на люк вентиляции.
- Я выгнал ее.
- Вот как, - хмыкнул Слава и, засунув руки в карманы, подошёл к Тимуру. Тот живо опустил глаза в пол.
- Испугался, что сожгу ее, - пожал плечами Тим и с трудом моргнул. Свет сушил глаза и иногда закрывать веки было дико больно и горячо. - Я не контролировал себя.
Тимур поднял глаза и посомтрел на Славу.
- Можно мне наручники, Вячеслав? Я давно не колдовал, свет все хуже подчиняется мне.
- Только свет? - Слава пытливо прищурился.
Тимур был потомком ведьмы и сальвара - тем самым ребенком двух рас, которого мечтал заполучить Меркулова, если б знала о его существовании. Конечно, салвары и до этого крутили с ведьмами, рождались в основном сальвары, потому что их кровь выжигала кровь ведьм. Но мать Тимура была не простой ведьмой, а Верховной сестрой некогда славного Таёжного ковена. И Всем было дико интересно, способен ли Тимур на что-то кроме колдовства светом, потому что если он сможет управлять лесами, как это делают ведьмы... Сальвары наконец-то перестанут шарахаться от них, а ведьмам придется поджать хвосты.
- Только свет, - тихо ответил Тимур.
- Наручников мало. Сваливай в интернат, если боишься ее задеть. И еще. Если ты вылезешь или вляпаешься в эту историю, ведьмы тебя найдут, - предупредил Слава у выхода. - И твою маму. Тебе ещё есть кого беречь.
Тимур резко вскинул взгляд. Сальваром он был сильным и, если бы не приходилось так тщательно прятаться, мог бы даже сразиться со Славой. Ну... минут на пять. Тимур сжал кулаки в карманах домашних штанов, прожёг Славу злым взглядом и хмуро спросил:
- Угрожаете мне?
- Мы снова на вы, - усмехнулся Слава и подошел. Глянул на Тимура сверху и вниз и вкрадчиво пояснил. – Пока я не стану главой дома проблемы твоей семьи вынуждена решать моя мама. И если у нее из-за твоей мамы начнутся проблемы, то я выберу свою. А твою сдам Меркуловой. Поэтому сиди тихо. Лучше бы тебе вообще не появляться в школе.
Тимур несколько секунд выдерживал тяжелый взгляд Славы, но отвернулся. Понятливо кивнул и прикусил щеку. Слава про себя его похвалил за сообразительность.
- Меня хотели забрать в интернат, пока дед... то есть Филипп Иванович не поправиться.
- Отличная идея. Пересидишь там, пока мы будем разбираться.
- Вячеслав, - Тимур окликнул его, когда Слава уже открывал дверь. Он повернулся. – Я...
Ему было тяжело говорить. От злости и страха, которые когтями драли его душу. Этот черный паук безысходности уже уцепился хваткими лапами Тимуру за плечи и впился в шею. Перекусил что-то, отчего голос рвался и хрипел.
- Пожалуйста. – выдохнул он и сильно стиснул челюсть, набираясь сил. – Если вы хоть что-то можете сделать...
Жалкий умоляющий взгляд. Мольба. Он бы встал на колени, если б Слава захотел.
- Я сделаю всё. Любая служба. Люб-бая – его голос дернулся, - Любая работа. До конца жизни. Вашему дому. Что угодно.
Слава осмотрел его и, тяжело вздохнув, надавил пальцами на глаза.
- Девочек ищут. Все, что ты можешь сделать, это не отсвечивать. Так что завтра уезжай в интернат. Я пришлю тебе человека, как будут новости.
- Спасибо, - сдавленно хрипнул он.
Слава вышел. А на лестнице встретил двух старушек, поднимающихся наверх. Одна вела под руку другую, вторая хваталась за сердце.
- Да как же так-то...
- Тише, Люсь. Все обойдётся. Здравствуйте, молодой человек. А вы к Тимуру приходили, да?
Слава кивнул.
- Одноклассники, - сухо пояснил он и, обойдя старушек, направился вниз.
Только остановился на следующем пролёте, глянул наверх и понял, что старушки заходили в соседнюю квартиру. Кажется, это была квартира Елисеевой. Разве она живет не с родителями?
Впрочем, это Славу мало волновало. Он вышел из дома, сел в машину и откинулся на спинку сиденья, растерев виски. Четвертая похищенная девочка за два месяца, алый туман, призраки на озере и ковен Поволжья с внезапным предложением. Это не может быть не связано. Ехиды и раньше воровали младенцев, потом сальвары находили – мертвыми в лесах, но первые девочка пропали еще летом, а ехиды любили выставлять своих жертв напоказ.
Кто-то вёл свою игру. Из тумана, откуда его не было видно. Тот мёрзлый ужас в кровавой пелене на озере с голосом покойника, пробирающего до костей. Слава видел: в тумане кто-то был, кто-то пел. Но Славе никто не поверит, а если он скажет маме, то не поверят ей. Этот гребаный брак отнял у Славы право слова! Что он ни скажи сейчас – все спишут на его желание отсрочить помолвку. И что остаётся?
А оставалось одно – разобраться в этом самому. Прийти и кинуть доказательства Павлу Пожарскому на стол.
Слава не привык ни на кого рассчитывать. С детства зная о своей силе, он прекрасно понимал: быть высшим сальваром – верная смерть. Не погибнешь от леса или пауков небуллы – так сгниешь в интригах домов. Смерть его отца была закономерна. Его смерть тоже будет закономерной, и зачем заводить себе близких друзей, влюбляться и заставлять кого-то любить себя, если все это обреченно. Если никто не выдержит его судьбы. Никто не будет достойным его рока. Слава ни на кого не обижался, не мог, потому что прекрасно знал: быть им, наследником без отца и трона, пушечным мясом для своих же и мишенью для врагов – хуже не придумаешь.
Но сам он над этим не сильно горевал. Будь как будет, сейчас не об этом надо думать. А жалеть себя – вообще занятие вредное. Вон Елисеева ревёт, а кому это поможет, что ей себя жалко, мелкую эту жалко. Никому.
Оставив бесполезные слезы девчонкам, Слава набрал одному сальвару. Подождал, пока пройдут гудки и поздоровался:
- Здарова, Ром. Скинь мне адрес первой девочки, которая пропала.
- Вячеслав Сергеевич? – сонно спросил сальвар, явно вскакивая с кровати. – А... Сейчас.
Он быстро скинул Славе адрес, и Слава сбросил вызов. Забил в карты и понял, что деревня совсем недалеко от Петрозаводска. Завтра съездит.
Только после уроков.Потому что теперь, увы, Алекс следит за его посещаемостью. Педагог, что б его...