Вторая Одалиска Балет

Это последняя полная глава «Второй одалиске», даже не верится, что осталась только она и эпилог.

Я стояла перед открытым шкафом, глядя на висящие вещи, и чувствовала, как внутри поднимается странная тяжесть. Выходные пролетели слишком быстро — словно их и не было. Сначала я просто спала, потом мы с Варей гуляли по Петергофу, смеялись над туристами, которые фотографировали фонтаны с закрытыми глазами, и ели мороженое, хотя на улице было уже совсем не летно. Это было легко, невесомо, а теперь снова нужно было возвращаться.

Я сняла с плечиков серое пальто и накинула его, чувствуя знакомый запах старой ткани и пыли. Пальцы сами нашли нежно-розовый шарф, который Саша вернул мне таким же чистым, как в день, когда я впервые его надела. Я повязала его на шее, затянула узел и посмотрела в зеркало. Девушка, которая смотрела на меня, выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, которые я не могла скрыть даже тональным кремом, а плечи казались чуть более сгорбленными, чем обычно. Но взгляд — он был спокойным. Твёрдым. Я не знала, что ждёт меня в театре после всего, что случилось на премьере, но я знала, что должна идти.

В прихожей меня встретила Мирра. Она уже была одета в своё рабочее платье и собирала сумку. Увидев меня, она остановилась и внимательно посмотрела.

— Ты выглядишь так, будто идёшь на расстрел, — сказала она, и в голосе её не было привычной колкости. Только лёгкое беспокойство.

— Я иду на репетицию, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем я себя чувствовала. — Хотя, это тоже самое после выходных.

— Ну, удачи, — сказала Мирра, и вдруг шагнула ко мне и обняла — быстро, почти незаметно, но я почувствовала тепло её рук. — Если что — звони.

Я вышла из дома, и холодный утренний воздух ударил в лицо. Петербург просыпался медленно, неохотно. Где-то вдалеке слышался гул машин, но здесь, в тихом дворе, было почти безлюдно. Я шла к метро, сжимая в руках зонтик, и чувствовала, как внутри поднимается странная смесь волнения и спокойствия. Я не знала, что ждёт меня в театре. Но я знала, что готова.

В метро было привычно шумно. Люди спешили по своим делам, кто-то читал книги, кто-то смотрел в телефоны, и я сидела в углу вагона, глядя на проплывающие мимо туннели. Я думала о том, что изменилось за эти выходные. Я больше не была той Ниной, которая боялась, что её заменят. Теперь я знала, что я — та, кого выбирают. И это знание согревало меня, как тот самый нежно-розовый шарф, который я повязала утром.

Я вышла из метро на привычной станции, и знакомые улицы снова встретили меня своей серостью и красотой. Я шла к Мариинке, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

Когда я вошла в театр, меня сразу же накрыла знакомая атмосфера — запах старого дерева, канифоли и пыли. Коридоры были такими же, как всегда — полутемными, с мерцающими лампами и приглушённым гулом голосов. Но я чувствовала, что что-то изменилось. Я не знала, что именно, но это чувство витало в воздухе, как тот самый запах, который невозможно описать словами.

Проходя мимо афиш, я заметила новое объявление. Оно было напечатано на белой бумаге и аккуратно прикреплено к доске, и моё внимание сразу привлекло знакомое название — «Корсар». Я подошла ближе, и внутри всё сжалось.

Глаза быстро нашли графу с составом одалисок. Первая — Василькова, вторая — Гагарина, а кто там стоял на роль третьей, мне уже было все равно, ибо внутри все сжалось. Я стояла перед объявлением, чувствуя, как внутри всё сжимается. Василькова. Гагарина. Два имени, которые перевернули всё. Василькова — та, что всегда смотрела на меня с завистью и ненавистью, которая шепталась за моей спиной в раздевалках и мечтала занять моё место. Гагарина — та, кого я сама недавно похоронила как балерину, та, чья репутация была уничтожена после провальной премьеры.

Я смотрела на эти два имени и чувствовала, как внутри поднимается странная смесь. Не злость, не ревность, а скорее принятие. Балет всегда был жестоким. Он выкидывал тебя, как только ты переставал быть нужным, и поднимал того, кто был готов занять твоё место.

— Голицская! — раздался голос из коридора, и я обернулась. Люся стояла в нескольких шагах, сжимая в руках свои пуанты, и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Она выглядела бледной, но в её глазах не было того страха, который я видела раньше. Только усталость и какая-то странная решимость.

— Привет, — сказала я, закрывая тему афиши, чтобы не смотреть на неё.

— Ты видела? — спросила Люся, кивая на афишу.

— Да, — ответила я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я видела.

Люся подошла ближе. Она была без макияжа, в простом тренировочном костюме, и выглядела почти беззащитной. Но когда она заговорила, я услышала в её голосе сталь, которой раньше не было.

— Ты что, не собираешься уезжать обратно в Ярославль? — Спросила я, стараясь скрыть внутренне любопытство.

— Меня выгнали из театра, — сказала она без дрожи в голосе, но на последнем слоге он сел, а сама Люся отвела взгляд на ленточки своих пуант. — Позвонили, сказали, что им не нужно прима с... такой репутацией.

— Люся... — я замолчала, не зная, что и с какой интонацией сказать.

— Не надо меня жалеть. — Оборвала меня Гагарина. — Ты же сама говорила, что мне нужно взять ответственность за свою карьеру и перестать просить жалости. Я сама согласилась, думала, что буду лучшей и здесь, как в Ярославле.

— Знаешь, я тоже начинала со второй одалиски.

Ее уголки губ немного приподнялись, но через секунду снова упали.

— А я начала с Жизель, но провалилась, и теперь буду второй одалиской.

— Удачи, — сказала я ей на последок, а сразу после пошла к гримеркам солисток — мне нужно было найти Соню Лебедеву.

Я остановилась у двери с табличкой "С. Лебедева" и постучала. Внутри было тихо, и я уже подумала, что Соня не пришла сегодня, как вдруг услышала её голос:

— Войдите.

Я открыла дверь и замерла на пороге. Гримёрка Сони выглядела так, будто её готовили к переезду. На столе стояли пустые коробки, на полу — несколько пакетов, а на стуле висела вешалка с пустыми плечиками. Соня стояла у шкафа и аккуратно складывала в коробку свои пуанты. Она была в простом сером свитере и джинсах, без макияжа, и выглядела почти неузнаваемо — без привычной театральной маски она казалась моложе и одновременно старше, уставшей и спокойной.

Она подняла на меня глаза и чуть заметно улыбнулась. Не той улыбкой, которую я видела у неё на сцене, а настоящей — тихой, почти грустной.

— Нина, — сказала она, и голос её был мягче, чем я привыкла слышать. — Я думала, ты придёшь.

— Ты уходишь? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается, хотя я уже знала ответ.

Соня положила пуанты в коробку, аккуратно поправила ленты и закрыла крышку. Потом она повернулась ко мне и опёрлась спиной о стол.

— Ухожу, — сказала она, и в голосе её не было сожаления. Только усталое принятие. — Я подала заявление на увольнение вчера.

— Но почему? Ты же была лучшей первой одалиской.

Соня усмехнулась, но в усмешке не было горечи. Она провела рукой по краю коробки, и я заметила, как её пальцы на мгновение задержались на розовых лентах пуант.

— Василькова оказалась лучше, а я — устала бороться. Я танцевала первую одалиску несколько лет, это моя последняя хоть чего-то стоящая роль. Теперь ее нет, и я не вижу смысла оставаться.

— И куда ты пойдешь?

— Преподавать, — ответила она. — Я хочу танцевать, Нина. Не бороться. Просто танцевать. И преподавание — это способ остаться в балете.

— Преподавание? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается удивление.

Соня кивнула, взяла со стола потрёпанную визитку и протянула мне. Я взяла её и прочитала: "Детская хореографическая студия "Первые па", Санкт-Петербург, ул. Рубинштейна, 12". Рядом с названием был нарисован маленький силуэт балерины в пачке.

— Я не думала, — сказала я, пытаясь представить Соню, которая резала пуанты, рядом с девочками в балетных трико, — я не знала, что ты можешь быть такой.

Соня усмехнулась, и в этой усмешке впервые за всё время не было горечи, только короткая вспышка тепла.

— Я тоже не знала, пока не попробовала, — сказала она, отворачиваясь к шкафу и доставая оттуда ещё одну коробку. — В прошлом месяце меня попросили провести мастер-класс для детей. Я думала, что это будет просто работа — прийти, показать несколько движений, уйти. А потом я увидела их глаза. Они смотрели на меня так, будто я была богиней. И я поняла, что хочу видеть этот взгляд каждый день.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается странное чувство. Соня всегда была для меня кем-то вроде недосягаемой вершины — холодной, идеальной, неприступной. А сейчас она стояла передо мной в простом свитере, с коробкой пуант в руках, и говорила о том, что хочет учить детей. Это было так непохоже на неё, что я на мгновение растерялась.

— Я не знала, что ты любишь детей, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

— Я и не люблю, — ответила Соня с лёгкой усмешкой. — Я люблю балет. И дети — это единственные люди, которые ещё не научились ненавидеть друг друга за роли.

Она замолчала, и я видела, как её пальцы сжимают край коробки. Она смотрела куда-то в стену, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала — усталость, смешанная с надеждой.

Я бросила взгляд на висящие на стене часы, которые показывали, что до репетиции осталось меньше десяти минут. Помещавшись пару секунд, я все же заключила Соню, убирающую тренировочные пачки в пакет на полу, в объятия, неловкие, потому что мы стояли почти минуту как две деревяшки с руками, но обе не хотели их распускать, потому что понимали, что они — последние.

— Мне пора, — сказала я, отстраняясь, — удачи, Соня, если не против, я и Варя навестим тебя.

Соня на секунду улыбнулась.

— Вам делать нечего? — Ответила Соня с долей упрека, но скорее шуточного, чем серьезного. — Если так, то я тогда тоже приду в Мариинку смотреть балет с тобой в главной роли.

— Ты серьёзно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но уголки губ уже предательски поднимались.

— Я никогда не шучу, когда дело касается балета, — ответила Соня, и в её глазах мелькнул тот самый холодный блеск, который я так хорошо знала. Но теперь в нём не было злости или высокомерия. Только лёгкая усмешка, которую она позволяла себе только в редкие моменты.

— Тогда я буду ждать тебя в первом ряду, — сказала я, чувствуя, как улыбка становится шире. — И если ты не придёшь — я обижусь.

— Обещаю, — сказала Соня, и её голос был твёрже, чем я ожидала. — Я приду на твою премьеру. И я буду хлопать громче всех. Даже если ты упадёшь.

— Я не упаду, — ответила я.

— Знаю, — сказала она, и в этом коротком слове было столько уверенности, что я на мгновение почувствовала себя так, будто уже стояла в центре сцены в образе Жизель.

Мы стояли в дверях, и я смотрела на Соню, которая держала в руках коробку с пуантами. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, и я вдруг поняла, что впервые вижу её такой — уставшей, но свободной. Без маски, без ролей, без борьбы.

— Ну, — сказала она с каплей тяжести в голосе, — иди. У тебя репетиция. А у меня — новая жизнь.

Я кивнула, чувствуя, как в груди оседает тяжесть, но еще теплиться тепло. Я сделала шаг назад, потом ещё один, и уже почти ушла, но обернулась на пороге.

— Соня, — сказала я, и она подняла на меня глаза. — Удачи тебе. В новой жизни.

— И тебе, Нина, — ответила она. — Удачи в твоей.

Я вышла из гримёрки, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком. Стоя в коридоре, я смотрела на закрытую дверь, а после в голову пришли отрезвляющие мысли о том, что совсем скоро репетиция, и я не могу на нее опоздать. Поэтому последний раз взглянув на дверь, я быстрым шагом направилась в сторону репетиционного зала.