Вторая Одалиска Балет

Мы вышли из театра через служебный вход, и холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя после всего, что случилось в кабинете руководства. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью, и на мгновение закрыла глаза. Город шумел где-то вдалеке, но здесь, у стены Мариинки, было тихо.

— Ну что, — раздался голос Вари, и я открыла глаза. Она стояла в нескольких шагах, уже переодетая в своё тёмное пальто, и смотрела на меня с той особенной улыбкой, которая появляется у неё, когда она знает, что всё будет хорошо. — Твои родители ждут у выхода в зал. И Мирра. Я сказала им, что ты скоро будешь.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Ты не представляешь, как я рада, что ты здесь.

— Я всегда здесь, — ответила Варя, и в её голосе не было привычной игривости. — А теперь иди. Они уже заждались.

Мы пошли к главному входу, и я увидела их ещё издалека. Мама стояла в своей норковой шубе, вытирая глаза платком. Папа рядом с ней, с тем самым тёмно-синим пиджаком, который они купили утром, и с выражением лица, которое он обычно прятал за суровостью. Мирра крутилась рядом, поправляя платье и явно пытаясь казаться спокойной.

Когда они увидели меня, мама сорвалась с места. Она бежала ко мне — в своих туфлях на низком каблуке, неловко, но быстро, — и я почувствовала, как её руки обхватывают меня, как знакомый запах её духов заполняет всё вокруг. Она пахла домом и теплом.

— Ниночка, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты была великолепна. Я так горжусь тобой. Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой.

Я обняла её в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло. Папа подошёл медленнее, остановился в шаге от нас, и я видела, как он переминается с ноги на ногу, не зная, что делать. А потом он шагнул вперёд и обнял нас обеих — неловко, крепко, почти до хруста, как он всегда делал, когда не находил слов.

— Молодец, дочка, — сказал он, и я услышала, как его голос дрогнул. — Я всегда знал, что ты сможешь.

Мирра подлетела последней, чуть не сбив нас с ног, и повисла на моей шее, сжимая так крепко, что я едва могла дышать.

— Ты просто богиня! — закричала она. — Я видела, как ты танцевала! Все плакали! Я тоже плакала, но я не признаюсь!

— Ты уже призналась, — засмеялась я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Ну и что! — ответила она, отпуская меня и делая шаг назад. — Это был лучший спектакль в моей жизни. И я не вру.

— Ты никогда не врёшь, — сказала Варя, подходя ближе. — Ты просто приукрашиваешь.

— Приукрашиваю, — согласилась Мирра. — Но только когда это действительно того стоит.

Мы все засмеялись, и в этом смехе было столько тепла, что я почти забыла о том, что случилось в кабинете руководства. Почти.

— Мы заказали столик, — сказала мама, вытирая глаза и улыбаясь. — Маленький итальянский ресторан на набережной. Там пахнет пастой и морем. Я подумала, что нам нужно отпраздновать.

— Итальянский? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается удивление. — Мам, ты же говорила, что итальянская кухня слишком тяжелая.

— Сегодня — исключение, — ответила она, и в голосе её звучала твёрдость, которая появлялась у неё, когда она принимала решения. — Ты сегодня заработала право на исключение.

Мы пошли по ночному Петербургу. Город был тихим, почти безлюдным, и я смотрела на отражения фонарей в тёмной воде Невы, на мосты, которые медленно разводились где-то вдалеке. Я шла между мамой и папой, чувствуя тепло их рук, и слышала, как Мирра и Варя обсуждают что-то позади.

— Ты видела, как она кружилась в адажио? — говорила Мирра. — Я чуть не упала в обморок, когда она замерла в арабеске.

— Я видела, — отвечала Варя. — Я была за кулисами. И я чуть не упала в обморок, когда она вышла на сцену. Потому что она была идеальной.

Я улыбнулась, чувствуя, как их слова согревают меня. Мы свернули за угол, и я увидела маленький ресторанчик на набережной. Его фасад был выкрашен в тёплый жёлтый цвет, и из открытых окон доносился запах свежей пасты и томатов. Над дверью горела неоновая вывеска — "Il Tramonto", и я почувствовала, как внутри разливается тепло.

Мы вошли внутрь, и официант, улыбчивый итальянцем с седыми висками, провёл нас к столику у окна. Я видела, как папа удивлённо оглядывается, как мама снимает шубу и садится на стул так, будто она здесь уже сто раз была. Я заметила, что мы заняли целый отдельный угол, отдаленный от других посетителей.

— Это заведение ещё с советских времён, — сказал папа, вертя в руках меню. — Здесь когда-то отдыхали партийные работники и фигуристы.

— А что, сегодня балет пришёл на замену фигурному катанию, — усмехнулась Мирра.

— Смешно, Мирра, — ответил папа, но я видела, как его глаза улыбаются.

Официант принёс меню, и я смотрела, как моя семья выбирает еду. Мама долго изучала названия, папа сразу заказал что-то с морепродуктами, Мирра и Варя перешептывались, советуясь. А я просто сидела и смотрела на них, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Я смотрела на маму, которая поправляла волосы и улыбалась чему-то своему, на папу, который уже успел заказать вино, на Мирру, которая спорила с Варей, что её платье лучше, и думала о том, как долго я ждала этого момента. Я никогда не решалась открыться им, всегда пряталась за станок и боялась, что они не поймут, а они — вот они, сидят напротив и гордятся мной. Мы заказали пасту и салаты, и я чувствовала, как разговоры текут легко, будто мы не виделись не год, а неделю. Мама рассказывала, как папа еле влез в свой новый пиджак, Мирра жаловалась на своих коллег в салоне, а Варя добавляла комментарии, от которых папа краснел и отмахивался. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Счастье.

Когда мы доели, Мирра достала телефон.

— Ну что, — сказала она, — идём на набережную. Моя подруга уже ждёт.

— Мирра, — начала я, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое сопротивление, — не надо.

— Надо, — твердо, но в тоже время с нежностью ответила Мирра. — тебя была премьера. У тебя была премьера в Мариинском театре. И если мы не сделаем фотографий, ты будешь жалеть об этом через десять лет.

— Твоя сестренка права, — сказала Варя, вставая из-за стола. — Ты будешь смотреть на эти фотографии и вспоминать, какой ты была красивой. А я буду смотреть на них и думать, какая я тоже красивая.

— Ты всегда красивая, Варя, — ответила Мирра с лёгкой усмешкой. — Но сегодня ты просто объект на заднем плане.

Варя со всей театральностью закатила глаза и чмокнула губами, но уже через секунду мы все захохотали.

Мы вышли из ресторана, и ночной Петербург встретил нас свежим ветром с Невы. Мама закуталась в шубу, папа поправил воротник пиджака, а Мирра уже бежала вперёд, размахивая телефоном и крича кому-то в темноту:

— Мы здесь! Идите сюда!

Я обернулась и увидела девушку, которая шла к нам от набережной. Она была невысокой, с короткой стрижкой и ярко-рыжими волосами, которые горели в свете фонарей. На ней был пуховик и смешная шапка с помпоном, а в руках она держала большую камеру, которая выглядела профессионально и тяжело.

— Это Настя, — сказала Мирра, когда девушка подошла ближе, светясь от гордости за свою подругу. — Моя подруга. Она фотографирует всё подряд — свадьбы, выпускные, котиков на улице. Я сказала ей, что сегодня будет особенный случай.

— Я слышала, у нас тут звезда, — сказала Настя, улыбнувшись мне, и я заметила, как её глаза скользнули по моему кремовому платью. — Мирра сказала, что ты сегодня танцевала в Мариинке. Это не шутка.

— Без шуток, — ответила я, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Ну тогда мы должны сделать такие фотографии, чтобы ты запомнила этот день навсегда. — Настя уже поднимала камеру к глазу. — Идём на набережную. Там свет лучше.

Мы двинулись к Неве. Город был почти пустым — только редкие прохожие и машины, которые проезжали по набережной, рассекая темноту фарами. Нева была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались огни противоположного берега, дрожащие и расплывчатые, как акварель.

— Встаньте все вместе! — скомандовала Настя, и мы послушно собрались в кучу, как стайка взволнованных птиц. — Мама, вы ближе к Нине. Папа, обнимите их обеих. Мирра, не кривляйся! Я снимаю!

— Я всегда кривляюсь! — засмеялась Мирра, но послушно встала рядом, прижимаясь к моему плечу.

Настя сделала несколько кадров, и я слышала, как щёлкает затвор, как она тихо командует: «Ещё раз! Улыбнитесь! Теперь посмотрите друг на друга!» Её голос звучал легко, почти музыкально, и я чувствовала, как напряжение, которое держало меня весь вечер, начинает отпускать.

— А теперь Нина одна! — сказала Настя, и Мирра тут же отступила в сторону, выталкивая меня в центр кадра.

— Я не люблю фотографироваться одна, — призналась я, чувствуя, как внутри поднимается неловкость.

— Нина, — сказала мама, и голос её был мягким, почти просящим, — позволь себе просто быть красивой.

Я подняла голову, и Настя нажала на спуск. Я слышала, как щёлкает затвор, и видела, как она делает несколько кадров подряд, меняя ракурсы.

— Ты наконец улыбнулась, — сказала она, отрываясь от камеры. — Я уже думала, что придётся тебя щекотать.

— Я не щекотливая, — ответила я, хотя улыбка всё ещё не сходила с моего лица.

— Нина, сфоткайся с Варей! — сказала Мирра.

Варя подошла ко мне, и мы встали рядом — две балерины в кремовом и чёрном платьях, которые только что пережили премьеру и драму за кулисами. Настя щёлкала кадр за кадром, а я чувствовала, как Варя слегка сжимает мой локоть, как бы говоря: «Я здесь. Всё хорошо».

— А теперь Нина с мамой! — продолжила Мирра.

Я обняла маму, чувствуя, как её рука ложится мне на плечо.

— Ты выглядишь такой счастливой, — сказала мама тихо, так, чтобы никто не услышал. — Я так давно не видела тебя такой.

— Я счастлива, мам, — ответила я, и это было правдой.

— А теперь, — сказала Мирра, вставая в центр, как режиссёр на съёмочной площадке, — селфи! Все вместе! Настя, дай свой телефон, у тебя фронталка лучше!

— Ты серьёзно? Я же твой фотограф! — посмеялась Настя, но уже доставала телефон.

— Ты можешь быть и фотографом, и участником одновременно, — ответила Мирра. — Никто не узнает, если мы не скажем.

Настя подошла к нам, и мы все сгрудились вокруг неё, глядя в экран её телефона. Свет фонарей падал на наши лица, и я видела, как мы улыбаемся — по-настоящему, без притворства, без напряжения.

Настя нажала на кнопку, и кадр застыл на экране. Я посмотрела на него, и на мгновение у меня перехватило дыхание. На фотографии мы стояли все вместе — уставшие и счастливые, с лёгкими тенями под глазами и теплыми улыбками.

Мы стояли на набережной ещё около часа. Настя делала снимки — то крупные планы, то издалека, то заставляя нас бегать друг за другом и хохотать, как дети. Она поймала момент, когда папа поправлял маме воротник шубы, и когда Мирра что-то шептала на ухо Варе, и та заливалась смехом. Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри разливается тепло, которое я так долго не позволяла себе чувствовать.

— Хватит, — сказала мама, когда часы показали почти полночь. — Нине нужно отдыхать. У неё был тяжёлый день.

— Мам, я не устала, — сказала я, но это была неправда. Я была вымотана, но это была хорошая усталость.

— Мы можем завтра ещё погулять, — сказала Мирра, пряча телефон в карман. — Я завтра выходная, и Варя, кажется, тоже.

— Я всегда выходная после премьеры, — усмехнулась Варя. — Это правило, которое я сама себе придумала и ему следую.

Мы пошли обратно к ресторану, где оставили вещи, и я смотрела на отражения фонарей в тёмной воде Невы. Где-то вдалеке разводился мост, и я слышала, как его металлические конструкции медленно поднимаются, разрезая ночное небо.

Когда мы подошли к дому, я обняла всех по очереди — маму, папу, Варю, Мирру. Настя осталась на углу, помахав мне на прощание, и я уже подумала, что вечер закончился, как вдруг Мирра достала из кармана телефон и помахала им.

— Я скину все фотографии завтра, — сказала она.

Мы поднялись в квартиру, и я почувствовала, как усталость наваливается на плечи, тяжёлая и тёплая, как одеяло. Я сняла платье, повесила его на спинку стула, и села на кровать, глядя на пустые рамки, которые всё ещё ждали своего часа на столе. Через минуту я начала доставать из сумки купленные на рынке рамки — нежно-розовое сердце, белую с резными краями, коричневую из тёмного дерева. Я поставила их на стол, и они смотрелись почти как новые, хотя на самом деле были старыми, с потёртостями и царапинами, которые делали их ещё более красивыми. Прямоугольная рамка из тёмного дерева — я решила, что для общего семейного фото. Коричневый цвет был тёплым и основательным, как папины руки.

Белая рамка с резными краями — для фото с мамой и папой. Её кружевной узор напоминал о том, как мама поправляла воротник моей шубы и улыбалась. А нежно-розовое сердце — для меня самой. Я хотела поставить туда фото, где Настя сняла меня одну на набережной, когда я впервые за вечер позволила себе улыбнуться без притворства.

Я взяла телефон и снова открыла чат, где Мирра уже отправила несколько фотографий, сделанных Настей. Я долго прокручивала их, пока не нашла ту, на которой мне действительно нравилась я сама. Сохранив ее, я ещё долго смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти забытое чувство — гордость. Я улыбнулась. На фото я была почти счастливой, не знающей о служебной катастрофе, а просто молодой балериной, вернувшейся с триумфом к своей семье.

Взяв нежно-розовую рамку, я вставила туда фотографию и отошла на шаг, чтобы увидеть её в окружении пустых стен комнаты. Рамка смотрелась органично, будто всегда была там. Я открыла ящик стола, откуда достала маленький гвоздь и молоток. Сделав пару тихих ударов, я повесила рамку на освободившееся место. На минуту я замерла, думая, не сломаю ли я розовую красоту, но нет — рамка висела ровно и красиво. Отойдя назад, я снова окинула комнату взглядом, представляя, как здесь появятся и другие семейные снимки.

Внезапно телефон, лежащий на тумбочке, засветился уведомлением. Я подошла и увидела, что экран высветил имя Ани. В груди кольнуло — остро и неприятно, как напоминание о том, что день не был идеальным. Внутри всё сжалось, и, взяв телефон, я прочитала сообщение:

«Нина, я всё знаю. Смотрела твою Мирту с балкона. Ты была прекрасна. Я так горжусь тобой. Знаю, что ты сейчас злишься, и я не прошу прощения. Просто хочу, чтобы ты знала: я всегда буду твоей подругой. Даже если ты не готова быть моей. Я видела, как ты танцевала, и поняла, что ты всегда была сильнее меня. Просто не знала этого. Спи спокойно. Ты заслужила этот день.»

Я перечитала сообщение трижды. Пальцы, сжимающие телефон, слегка дрожали. Я хотела ответить что-то тёплое, но слова застревали в горле. Потом я хотела ответить что-то резкое, но в груди не было злости. Только пустота и усталость.

Тогда я просто написала:

«Спасибо. Я не готова сейчас говорить.»

И отложила телефон в сторону. Через минуту он снова засветился:

«Я понимаю. Когда будешь готова — я здесь.»

Я смотрела на экран несколько секунд, а потом перевернула телефон экраном вниз. Я посмотрела на рамку, которая теперь висела на стене, и вдруг поняла, что этот вечер был особенным не потому, что я танцевала Мирту, а потому, что я была окружена людьми, которые любили меня. И даже если Аня не была рядом, она всё равно была где-то там, на балконе, и смотрела на меня.

Легла в кровать, чувствуя, как усталость наконец накрывает меня, как тёплое и мягкое одеяло. Я закрыла глаза и начала перебирать в уме события дня: выход на сцену, аплодисменты, слова замдиректора, поцелуй Саши и голос мамы в ресторане.

«Ну что ж, — подумала я, засыпая, — кажется, я справилась.»