Вторая Одалиска Балет

— Нина Голицская, — робко прощебетала девочка из кордебалета вилис, — вас к руководству по поводу Елизаветы Сергеевны.

На секунду я замерла, смотря на нее, как на из дурдома сбежавшую, потому что просто не могла поверить. После премьеры, особенно таких балетов, как «Жизель», всегда сначала банкет, а только потом разбор полетов. Если банкет отменили, значит, это действительно серьезно.

— Что с банкетом?

Девочка переступила с ноги на ногу, теребя край своей тренировочной юбки.

— Отменили, вроде... — Неуверенно проговорила она. — Мне сказали передать сразу, как выйдете со сцены. Я... я не знаю, что случилось. Просто сказали, что это срочно.

Из-за двери показалась голова Вари.

— Что значит «к руководству»? — спросила она, и в голосе её впервые за весь вечер была настоящая тревога. — Это из-за того, что ты сказала Елизавете Сергеевне?

— Нет, по крайней мере, надеюсь.

Я махнула рукой Варе, мол, спускайся к моим родителям, и ждите меня внизу, а сама развернулась к кордебалерине и сказала:

— Веди.

Девочка из кордебалета провела меня по длинному коридору, который я знала наизусть, но который сейчас казался чужим. Мы прошли мимо дверей, за которыми обычно слышался смех и звон бокалов, — сегодня там было тихо. Банкет отменили.

— Сюда, — сказала девочка, останавливаясь у массивной двери в конце коридора. — Вас ждут.

Она развернулась и убежала, оставляя меня одну перед дверью. Я сделала глубокий вдох, поправила воротник кремового платья и постучала.

— Войдите.

Голос был знакомым, но я не сразу поняла, кому он принадлежит. Я открыла дверь и вошла.

На глаза мне сразу попалась Елизавета Сергеевна, которая сидела на центральном стуле, крутя в руках свои очки. Её пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали, когда она надевала очки, а потом снимала их. Она смотрела в стену, а не на меня. На против нее, за столом, сидели замдиректора и Виталий Николаевич, наверное, именно он и сказал мне входить. Я неловок застыла в проходе с желанием сжаться в плечах и опустить взгляд в пол, а лучше сразу убежать, а еще лучше — вообще провалиться под землю. Поодаль от стола сидел Саша такой напуганный, даже, можно сказать, пришибленный. Наверное, я выглядела точно так же. Я села рядом с ним на свободный стул.

Мне хотелось наклониться к Саше и спросить, а что вообще происходит, но почему-то тело меня не слушалось. Я сидела с идеальной балетной осанкой и смотрела в центр комнаты.

Виталий Николаевич резко встал, от чего я дрогнула, но взгляд не отвела.

— Мы все знаем, что премьера прошла не так, как мы планировали. Технически спектакль состоялся. Художественно - мы провалились. Критики уже пишут рецензии, и поверьте мне, они не будут снисходительны.

Замдиректора молчала, но я заметила, как ее пальцы, сцепленные в замок на столе, слегка сжались. Она смотрел на Елизавету Сергеевну, будто хотела прожечь в ней дыру.

— А почему это случилось? — После пары секундной паузы продолжил Виталий Николаевич с нарочито высоким голос. — Может, оркестр сбивался с ритма или кордебалет недотянул? Или Альберт, — он перевел взгляд на Сашу, — плохо справился со своей ролью? А может, кто-то поставил деревенщину на главную роль, и она провалилась, как только можно?

— Виталий Николаевич, — вмешалась замдиректора. Ее голос был холодным, почти стальным, хотя в нем прослеживалось недовольство и усталость. — Прекратите, ради бога.

Виталий Николаевич громко выдохнул, но все же сел на свое место.

Елизавета Сергеевна медленно подняла глаза. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём не было дрожи.

— Я не жалею о своём решении. Люся Гагарина — талантливая балерина. Она не справилась сегодня, но это не значит, что она не сможет справиться завтра.

Замдиректора потерла переносицу, а после сжала ладони в замок. Ее ногти были выкрашены в ярко-красный лак, и это привлекло мое внимание, я следила за каждым движением ее кистей. На ней был одет бордовый пиджак с подкладками для плеч. Замдиректора не имела балетной выправки, не держала спину прямо, в отличии от меня или Сергеевны, зато имела холодный, страшный взгляд, который был направлен на репетитора.

— А кто, извините, вам и этой вашей Люсе это завтра даст? — отрезала она, сильнее сжимая пальцы в замок. — Я? Нет, я в театре работаю, а не в приюте для бездомных. Знаете, за сколько мы продавали билеты, сколько шума было вокруг премьеры, а по итогу что? По итогу спектакль уровня провинциального дома культуры, а не Мариининского театра.

Она медленно поднялась из-за стола. Красный лак на её ногтях блеснул в свете лампы, когда она оперлась руками о столешницу и наклонилась вперёд.

— Елизавета Сергеевна, я не буду говорить вам о том, что вы подвели театр. Вы это знаете. Я не буду говорить о том, что вы подвели Люсю Гагарину, поставив её в ситуацию, где она была обречена на провал. Вы это тоже знаете.

Она сделала паузу. В комнате было слышно только её дыхание — ровное, холодное.

— Я скажу вам другое. Вы подвели меня. Я буду отвечать за эту премьеру перед вышестоящими инстанциями. Я буду объяснять им, почему мы продавали билеты по двойной цене, а получили спектакль уровня провинциального ДК. Я буду оправдываться за то, что вы, человек с тридцатилетним стажем, решили, что ваши личные травмы важнее интересов театра. Вы подставили не один десяток людей, чье положение зависит от театра и от того, чтоб премьера не превращалась в позор.

Она выпрямилась и скрестила руки на груди.

— У меня нет желания вас жалеть. У меня нет желания понимать ваши мотивы. У меня есть желание, чтобы вы осознали: ваше решение стоило нам денег, репутации и, возможно, вашего места.

Елизавета Сергеевна молчала. Её пальцы, всё ещё сжимающие очки, слегка дрожали, но лицо оставалось непроницаемым, будто вырезанным из мрамора.

— Я не ищу оправданий, — сказала она наконец, и голос её звучал ровно, но я слышала, как он дрожит на последней ноте. — Я сделала выбор. Я отвечаю за него.

— Вы отвечаете? — переспросила замдиректора, усмехнувшись. — Вы отвечаете перед собой. А перед театром отвечаю я. И поверьте, когда я буду объяснять вышестоящему руководству, почему мы провалили премьеру, я не буду говорить о ваших благородных мотивах.

Она замолчала, давая словам осесть в тишине. Я чувствовала, как напряжение в комнате становится почти осязаемым, как воздух сгущается вокруг нас.

— Елизавета Сергеевна, — продолжила замдиректора, но уже чуть спокойнее, — вы талантливый педагог. Это знают все. Но талант не даёт вам права рисковать репутацией театра ради собственных эмоциональных порывов.

— Я понимаю, — тихо сказала Елизавета Сергеевна.

— Понимаете? Если бы вы понимали, вы бы не поставили Гагарину на премьеру. Вы бы дали ей шанс, но не в центре внимания, а за кулисами. Вы бы позволили ей расти, а не бросили её в воду, даже не проверив, умеет ли она плавать.

— Когда я была молодой, я тоже была такой, как она, — сказала Елизавета Сергеевна. — Я приехала в Ленинград из маленького городка, думая, что я лучшая. И меня раздавили. Не потому, что я не умела танцевать...

Она не успела договорить, удар замдиректора по столу заставил ее замолчать.

— Мне насрать! — Впервые за диалог она подняла голос, с громких хлопком положив руки на стол. Пару секунд она просто смотрела на Елизавету Сергеевну, а потом, выходную несколько раз, сложила руки на груди и принялась ходить из стороны в сторону. — Мне насрать на вашу историю, Елизавета Сергеевна, — голос замдиректора был тихим, но в нём звенела сталь, от которой у меня по спине пробежали мурашки. — На ваши травмы, на ваши сожаления, на ваше желание быть доброй феей для каждой провинциальной девочки. Это театр, а не реабилитационный центр. Здесь люди платят деньги. Здесь люди строят карьеры. И здесь люди не имеют права рисковать чужими жизнями ради того, чтобы залечить свои душевные раны.

Она остановилась напротив Елизаветы Сергеевны и посмотрела на неё сверху вниз. Репетитор сидела неподвижно, сжимая очки в руках, и я видела, как её пальцы слегка подрагивают. Но она не опускала головы.

— Мы проведём служебное расследование, — сказала замдиректора с тяжестью в голосе. — Я буду говорить с каждым, кто имел отношение к этой постановке. Понимаете?

Елизавета Сергеевна медленно кивнула.

— Понимаю.

— Людмила Владимировна, — подал голос Виталий Николаевич, который до этого просто устало тер глаза, — я вам сразу сказал, что на роль Жизель нужно было брать Голицскую. — Он говорил это, как сварливая бабка говорит «а я же говорила». — Но меня вы не послушали.

— Я вас слушала, Виталий Николаевич, — ответила Людмила Владимировна, и в голосе её послышалась усталость, которую она явно старалась скрыть. — Но я также слушала Елизавету Сергеевну, которая убеждала меня, что Гагарина готова. Я доверилась её профессиональному чутью. Теперь я понимаю, что была не права.

Она перевела взгляд на меня, и я почувствовала, как её глаза изучают меня — быстро, внимательно, оценивающе. Я заставила себя не отводить взгляд.

— Голицская, — сказала она, и голос её стал чуть мягче, хотя в нём всё ещё звучала та стальная нотка, — вы сегодня были великолепны. Я говорю это не для того, чтобы сделать вам приятно. Это факт. Ваша Мирта — это то, на чём можно строить репертуар.

Она замолчала, давая своим словам осесть в тишине.

— Мы обсудим будущее «Жизели» на ближайшем худсовете, — продолжила Людмила Владимировна, поворачиваясь к Елизавете Сергеевне. — Но я должна предупредить вас, Елизавета Сергеевна: ваше положение в театре может измениться. Обсудим это так же на ближайшем худсовете, ясно?

— Абсолютно, — без эмоционально проговорила Елизавета Сергеевна.

— А сейчас, мне бы хотелось узнать о вашей работе из первых уст. — Сказала замдиректора, садясь на свое место и поворачиваясь в нашу с Сашей сторону. — Я слышала вы, Румянцев, не были очень довольны выбором Жизели.

— Я не был доволен, — сказал Саша, и его голос звучал ровно, почти спокойно, но я чувствовала, как он сжимает подлокотники стула. — Я говорил об этом Елизавете Сергеевне. Неоднократно.

Людмила Владимировна перевела взгляд на него, и я видела, как её глаза сузились.

— И что именно вы говорили?

Саша на мгновение замолчал. Я видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются на подлокотниках, как он пытается подобрать слова. Я хотела коснуться его руки, но не могла при всех. Поэтому я просто смотрела на него, надеясь, что он чувствует мой взгляд

— Я говорил, что Люся не готова, — сказал он наконец. — Что она технически слаба, что она не чувствует партнёра, что она не справится с поддержками. Я говорил, что если мы выпустим её на сцену, это будет катастрофа.

— И вы были правы, — сказала Людмила Владимировна, и в голосе её не было упрёка. Только констатация факта. — Вы были правы, Румянцев.

Саша сжал челюсть, но ничего не ответил.

— А вы, Голицкая? — спросила она, переключая внимание на меня. — Что вы думаете о происходящем?

Я почувствовала, как все взгляды в комнате устремляются на меня — Людмилы Владимировны, Виталия Николаевича, Елизаветы Сергеевны, Саши. Тяжело сглотнув слюну, я сначала приоткрыла рот, чтобы начать, но слова не выходили, робко закрыла его, чувствуя, как щеки покрываются розовым румянцем и, закинув ногу на ногу, отвела взгляд.

— Я же не работала с Люсей напрямую, не думаю, что могу сказать что-то полезное...

Комната замерла. Я чувствовала, как взгляд Людмилы Владимировны прожигает во мне дыру, как пальцы Саши сжимают подлокотник стула, как Елизавета Сергеевна замирает с очками в руках, даже не пытаясь их надеть. Тишина была такой плотной, что я слышала собственное дыхание.

— Вы не работали с Люсей напрямую? — переспросила Людмила Владимировна, и в голосе её появилась интонация, которую я слышала только у следователей в старых фильмах. — Но вы работали с Румянцевым. Вы репетировали с ним дуэт. Вы видели, как он танцует с Гагариной. Вы видели, как она готовится. И вы видели, как она танцует сегодня. Я права?

Я медленно подняла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Да, — сказала я, и голос мой был тише, чем я хотела. — Я видела.

— И что вы видели? — спросила она, подаваясь вперёд.

Я заставила себя выпрямиться, чувствуя, как спина становится прямой, как встают плечи. Я не могла позволить себе выглядеть слабой.

— Я видела девочку, которая приехала из маленького города с большими мечтами, — начала я, и каждое слово давалось с трудом. — Но если оценивать только не навыки... — я снова замолчала, отводя взгляд на носки своих туфлей.

— Я этого от вас и жду. Расскажите о ее профессиональных навыках.

— Она средняя, — пробормотала я, — старается, впитывает слова репетиторов, пытается, но сцена Мариинки ей совсем не дается.

Людмила Владимировна откинулась на спинку кресла, и я увидела, как уголки её губ дрогнули — почти неуловимо, но я заметила.

— Средняя, — повторила она, и в голосе её не было осуждения. — Среднячков не бывает в рядах прим не бывает. Либо гений либо кордебалет.

— Я не хотела быть жестокой, — сказала я, чувствуя, как голос становится тише, — но вы спросили.

— И вы ответили честно. Это ценно. А теперь, молодые люди, — она обвела взглядом меня и Сашу, — можете идти. Я спросила, что хотела.

Я медленно поднялась, чувствуя, как колени слегка дрожат. Саша встал рядом со мной, и я заметила, как его рука на мгновение коснулась моей едва заметно, но достаточно, чтобы я почувствовала.

Я сделала шаг к двери, но на пороге остановилась. Я чувствовала на себе взгляд Елизаветы Сергеевны — он был тяжёлым, почти осязаемым. Я обернулась. Она сидела неподвижно, сжимая очки в руках, и смотрела на меня так, будто видела впервые.

Я вышла из кабинета, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком. В коридоре было холодно. Свет ламп падал на старый паркет, и я смотрела, как тени танцуют на стенах. Саша вышел следом за мной, и я услышала, как он выдыхает — глубоко, с облегчением, будто держал воздух в лёгких весь этот разговор.

— Ты как? — спросил он тихо.

Я повернулась к нему. Он стоял в двух шагах, и свет ламп падал на его лицо, делая черты более резкими, более уставшими. Под глазами залегли тени, которых я не замечала раньше.

— Я не знаю, — честно ответила я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Я просто хочу провести остаток вечера со своей семьей, думая и говоря только о моем триумфальном выступлении.

— Погоди, — сказал вдруг Саша, сразу неловко отвернувшись.

В груди что-то дрогнуло, начало цвести бутонами роз. Сделав быстрый вздох, я сделала шаг к нему и, положив руки на плечи, нежно накрыла его губы своими. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — как первый снег, который касается земли и сразу тает. Я чувствовала, как его губы дрогнули под моими, будто он не верил, что это происходит. А потом его руки легли на мою талию осторожно, словно ю я была сделана из фарфора, и он боялся, что я разобьюсь. Почувствовав его руки, я сразу подалась вперед, прильнув к его груди своей и, обняв руками за шею, углубила поцелуй. Саша ответил. Не сразу — на мгновение он замер, а потом его руки на моей талии сжались крепче, сильнее притягивая меня. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в ткань моего платья, как его дыхание становится глубже, как он отвечает на поцелуй с той же жадностью, с какой я его начала. Он целовал так, как танцевал — страстно, отдаваясь полностью, будто боялся, что это мгновение может закончиться. Я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как они путаются между ними, и прильнула к нему ещё сильнее.

Я отдалилась от него на пару миллиметров, чтобы набрать воздуха в легкие, тихо хихикая. Через мгновение я не возобновила поцелуй, а легко укусила его за кончик носа, фиксируя своими ладонями, которые в ту же секунду положила ему на щеки, его лицо, и принялась расцеловать его. Я целовала его лицо — лоб, закрытые глаза, скулы, кончик носа, уголки губ, — и чувствовала, как он замирает под каждым прикосновением

— Нина... — прошептал он, и голос его был хриплым, сбитым, будто он только что бежал марафон.

— Молчи, — ответила я, прижимаясь губами к его шее, туда, где бился пульс.

Он послушно замолчал. Только его руки скользнули выше, к моим лопаткам, притягивая меня ещё ближе, так, что между нами не осталось ни сантиметра. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, гулко, в унисон с моим.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В них всё ещё был тот самый свет, который я видела на сцене, когда он танцевал Альберта — живой, настоящий, без капли притворства.

— Я... — начала я, но он перебил меня, улыбнувшись той улыбкой, которая делала его мальчишкой, а не уставшим артистом.

— Ты только что поцеловала меня, — сказал он, и в голосе его была лёгкая усмешка. — И теперь хочешь сказать, что это была ошибка?

— Нет-нет, — ответила я, слегка покачивая головой. — Но мне пора идти.

Саша расслабил хватку на моей талии, отступил на шаг, а после накрыл губами мою щеку — не страстно, как мы целовались до этого, а так же нежно, как поцелуй, с которого все началось. Касание длилось около семи секунд, а после Саша отдалился, убрав руки.

Я стояла, чувствуя, как его губы всё ещё касаются моей щеки — даже после того, как он отстранился. Тёплое пятно на коже, которое медленно остывало, но не исчезало. Я подняла руку и коснулась того места, будто могла сохранить это ощущение.

Мы оба улыбнулись во все зубы.

— Встретимся в театре. — Сказала я, первая уходя в сторону своей гримерки.

Но сделав десять шагов, я обернулась назад и увидела, как Саша делает тоже самое. Я послала ему воздушный поцелуй и пошла дальше, а потом, через десять шагов, все повторилась еще раз и еще раз.