Вторая Одалиска Балет

Второй акт начался с тишины.

Я стояла за кулисами, чувствуя, как холодный воздух из-за сцены касается моих обнажённых рук. Костюм Мирты был лёгким, почти невесомым — белый, как первый снег, с серебряными нитями, которые мерцали в темноте, когда я двигалась. Венок из мирта на голове казался продолжением моих волос. Я провела пальцами по его краю и глубоко вздохнула.

Из оркестровой ямы донеслись первые аккорды. Они были низкими, тягучими, как дыхание земли перед рассветом. Я знала эту музыку наизусть, ибо репетировала её так много раз, что она въелась в мои мышцы, в мой пульс, в каждую клетку тела. Но сейчас она звучала иначе. Словно я слышала её в первый раз.

Возвышение было невысоким — просто постамент, но с него я видела всё. Вилисы замерли, сложив руки перед собой, и я смотрела, как они заканчивают танец, словно последние ноты были продиктованы мной, а не дирижёром.

Я ступила с возвышения. Я опустилась, и каждый шаг отдавался звоном пуант, будто я вколачивала в паркет свою волю. В центре сцены я замерла в арабеске, и свет софитов скользнул по моей ноге — слишком длинной, слишком бледной, почти нечеловеческой. Я не сказала ни слова, не сделала ни единого жеста, который можно было бы назвать командой. Но вилисы дрогнули, перестроились, выровнялись по линиям, которых я даже не очертила. Они кланялись в ритм музыке, как будто я держала их за нитки. И я держала. Потому что я была их королевой.

Музыка заиграла громче, быстрее — моя тема. Я сделала шаг вперёд, и мир сузился до света и паркета. Я не думала о движениях. Тело помнило их лучше, чем я. Каждый взмах руки был не просто жестом — он был приказом. Каждый поворот — не просто пируэтом, а заклинанием. Я танцевала Мирту так, как будто родилась для этого. Как будто всю жизнь ждала, чтобы выйти на эту сцену и стать королевой, которая не прощает.

Вилисы кружились вокруг меня, и я чувствовала их присутствие как продолжение собственного тела. Они двигались в моём ритме, дышали моим дыханием. Я была центром их вселенной, и они знали это.

Музыка моей сольной партии закончилось. Я остановилась, смотря на то, как Жизель поднимается из-под пола, как из-под могилы. За те пару секунд до того, как я должна увести ее в адажио, я успела ее рассмотреть. Люся была совсем не похожа на девушек из кордебалета — она была меньше ростом, светлее волосами и намного более зажата. А сразу после я сделала шаг к ней. Люся робко подняла на меня глаза, но все же сделала встречный шаг.

Дуэт Мирты и Жизель — это проверка на прочность Жизель, достойна ли она стать одной из вилис. Я начала танцевать, заставляя Люсю повторять за мной каждый прыжок, каждый пируэт. Мои руки были холодными, почти жестокими, когда я вела её в танце, буквально доводя до изнеможения. Каждый её шаг, каждое её движение я контролировала. Я тянула её за собой, и она послушно шла за мной, пока я не чувствовала, что её дыхание сбивается. Люся не играла. Дуэт давался ей очень тяжело, я слышала, как она тяжело дышит, выдела, как недотягивает прыжки. Но она не останавливалась, даже когда я заставляла её делать слишком резкие движения, когда её мышцы начинали дрожать от напряжения. Как будто она знала, что если остановится, то это будет конец. Конец её мечты, её надежды, её самого "я".

С последним прыжком наш дуэт закончился, и я перевела взгляд на Люсю, которая чуть ли не сгорбившись, пыталась как можно незаметнее отдышаться. Я сделала шаг вперед, буквально загородив собой эту картину, и подняла руку вверх. Этим я давала вилисам понять, что чувствую новую жертву, — Альберт, — и нам нужно идти.

Вилисы двинулись за мной. Я слышала их шаги — лёгкие, почти беззвучные, как шелест листьев в ночном лесу. Белые пачки мелькали в темноте, и я чувствовала, как их дыхание становится одним дыханием со мной.

Я вывела их на кладбище. Декорации были простыми, почти аскетичными — серый камень, несколько крестов, тусклый свет луны, который лился сверху, делая всё вокруг призрачным. Но я не видела декораций. Я видела Альберта.

Он стоял у могилы Жизель сломленный, растерянный, готовый умереть от горя. Саша играл это так, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Его плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела, и он смотрел на надгробие так, будто мир вокруг него перестал существовать.

На секунду мои плечи дрогнули, я начала терять королевское величие, но сразу взяла себя в руки. Я утешала его в гримерке, но сейчас была готова отдать приказ убить его.

Я остановилась в нескольких шагах. Вилисы замерли за моей спиной, ожидая моего приказа. Я видела лицо Саши — бледное, с расширенными зрачками. Он смотрел на меня, и я знала, что он видит не Нину. Он видел Мирту.

Медленно я подняла руку и указала на Альберта, и вилисы начали кружиться вокруг него. Они двигались, как вода вокруг камня, и я слышала, как Альберт пытается удержать ритм, но его тело уже начало поддаваться усталости. Он танцевал не для зрителей — он танцевал за свою жизнь. Каждое движение было отчаянным. Я стояла и смотрела на его руки, на его ноги, которые начинали дрожать, и на мгновение внутри меня что-то дрогнуло.

В гримёрке я держала Сашину голову у своего плеча. Я чувствовала, как он дышит, и видела его страх. Я обещала себе, что помогу ему. А сейчас я приказывала вилисам затанцевать его до смерти. И это было правильно.

Я сделала шаг вперёд, и вилисы расступились, давая мне пройти. Саша стоял на коленях, тяжело дыша, его плечи опустились, и я видела, как он почти сдался. Я подошла ближе и протянула ему руку не для того, чтобы помочь, а чтобы добить.

В этот момент из темноты выбежала Жизель.

Люся была бледной, почти белой, и её руки дрожали, но она бежала к нему. Она встала между мной и Сашей, закрывая его собой.

Музыка замедлилась. Я стояла неподвижно, глядя на Люсю и Сашу, и чувствовала, как свет начинает меняться. Начало светать, и вместо лунного, холодного, наступали предрассветные лучи. Сила вилис действовала только ночью, поэтому, по сюжету балета, мы должны отступить. Вилисы за моей спиной начали отступать, их пачки мелькали в полумраке, пока они исчезали в тумане.

Я уходила последней, и мои губы шептали проклятья — те самые слова, которые Мирта говорит Альберту на прощание. "Ты умрёшь. Не сегодня, но однажды." Я повторяла их снова и снова, пока свет за моей спиной не погас.

Оказавшись за сценой, я стала просто Ниной, балиериной, у которой жутко заболели ноги от партии Мирты. Спиной я оперлась о холодную стену, даже не смотря на прощание Альберта и Жизель. Я повернула голову в сторону вилис. В ушах все еще были те аплодисменты, — не вежливые, а те, что накрывают, как волна, — посвященные мне.

— Вы молодцы, — тихо, чтобы не перебивать музыку, сказала я.

Я продолжила стоять у стены, чувствуя, как ноги гудят, а сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Рядом суетились вилисы, кто-то уже начинал смеяться от облегчения, но я слышала их голоса как сквозь воду. Я была здесь, но я была и там, на сцене, где секунду назад была Миртой.

Из-за скопления белых пачек появилась Варя, уже переодевшаяся из костюма Батильды на серый костюм, но все еще была в балетках.

— Ты просто богиня! — Сказала она, крепко сжимая меня в объятиях.

Я обняла ее в ответ, не так сильно, конечно, потому что сил на это не было.

— Твоя Батильда тоже прекрасна, — я немного отдалилась, чтобы посмотреть на ее лицо, — можно только смотреть и думать, как Альберт только посмотрел на Жизель.

Варя хихикнула мне на ухо, а после чмокнула меня в щеку, оставляя там жирный след от своего бальзама. Я тоже быстро поцеловала ее в ответ.

— Я знаю, на кого еще смотрит Альберт, — ответила хитро Варя, вытирая с щеки отпечаток белого грима, который я оставила ей, когда целовала.

Я не стала отвечать, только улыбнулась улыбкой с долей неловкости, когда тебя ловят на чем-то.

Варя хитро прищурилась, но не стала настаивать. Вместо этого она взяла меня под руку и потянула в сторону гримёрок.

— Пошли, — сказала она, и в голосе послышалась особенная лёгкость, которая появляется после удачного спектакля. — Тебе нужно переодеться, пока зрители не начали расходиться. Мы же не хотим, чтобы ты вышла к родителям в образе королевы вилис.

Ты права, — ответила я, чувствуя, как усталость начинает отпускать плечи, уступая место странной, почти эйфорической лёгкости. — Если я выйду в венке из мирта, мама решит, что я сошла с ума.

— Она и так так решит, когда увидит, как ты танцевала, — усмехнулась Варя. — Я видела её в третьем ряду. Она плакала.

Я остановилась на мгновение, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.

— Правда?

— Правда, — ответила Варя, и в голосе её не было привычной игривости. — Я видела, как она вытирала глаза, когда ты вышла на сцену.

Я ничего не ответила, но внутри разлилось что-то тёплое. Мы дошли до моей гримёрки, и я открыла дверь, чувствуя, как знакомый запах — старого дерева, канифоли и моего крема для рук — обволакивает меня. Но в запахе было что-то незнакомое, и пройдя внутрь, сразу стало понятно что.

На столе стоял большой букет, — почти сто роз, если смотреть на глаз, — из красных роз. Я сразу поняла от кого это, — именно он дарил розы так, будто хотел заполнить ими пропасть между нами, — поэтому достала телефон и, открыв чат с Ильей, написала ему:

«Подойди к моей гримерке.»

— Ого-о, — протянула Варя, — богатые у тебя поклонники.

— Это от Ильи, — глухо ответила я.

Варя, доставшая одну розочку, чтобы понюхать, быстро вставила ее обратно и выпрямилась, как по команде.

— И что теперь?

— Я сказала ему подойти сюда, хочу с ним поговорить, — я говорила это тихо, почти спокойно, хотя живот уже начинало крутить от волнения.

Варя неловко положила руку мне на плечо и, после пары протяжных «эм-м», сказала:

— Я тогда пойду, наверное.

— Конечно, — ответила я.

Она уже направилась к двери, но из нее резко раздался стук. Варя, как кошка от воды, отскочила от нее и спряталась за открытой дверцей шкафа. Я замерла, посмотрев сначала на нее, а потом на дверь, из-под которой снова раздался стук.

— Ниночка, — приглушено донося до нас голос Ильи, — открой. Это я.

Варя замерла за дверцей шкафа, и я видела, как её глаза округлились. Она прижала палец к губам, давая понять, что будет молчать, а потом беззвучно показала на дверь — мол, открывай.

Я сделала глубокий вдох, поправила воротник водолазки и открыла дверь.

Илья стоял на пороге. На нём был тёмно-синий костюм, который сидел идеально — дорогой, сшитый на заказ, с платком в нагрудном кармане. В руках он держал ещё один букет. На этот раз белые лилии, перевязанные серебряной лентой.

— Нина, — сказал Илья, и голос его звучал мягко, почти нежно, — я хотел поздравить тебя лично. Ты была невероятна. Правда.

Я взяла букет, чувствуя, как холодные стебли касаются моих пальцев. Лилии пахли сладко, почти приторно, и этот запах смешивался с ароматом роз, уже стоящих на столе.

— Спасибо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это очень щедро. Но я уже получила твой букет.

Илья усмехнулся, и в его глазах мелькнула лёгкость, которую я так хорошо знала. Он всегда улыбался именно так, когда слышал что-то, что не вписывалось в его картину мира.

— Один букет — для спектакля, — сказал он, кивнув в сторону стола, — второй — для тебя. Чтобы ты помнила, что я здесь.

— Илья, — проговорила я, чувствуя, как слова застревают в горле, — нам нужно поговорить.

— Я понимаю, у тебя был тяжёлый день, — мягко произнёс Илья, но я чувствовала сталь, скрытую за этими словами. — Но мы всё обсудим позже.

Он протянул руку и взял мою ладонь в свою.

— Нет, — твердо сказала я. После мой голос немного смягчился, но остался бескомпромиссным. — Нам нужно поговорить сейчас.

Я выдернула свою руку из его ладони. Не резко, но достаточно решительно, чтобы он понял — это не жест нежности. На секунду Илья опешил, а его улыбка стала натянутая, как рубашки ткань, надетая не по размеру.

— Хорошо, — сказал он, и голос его потерял ту бархатистую мягкость, которая была секунду назад. — Я слушаю.

Я сделала шаг назад, впуская его в гримёрку, но оставляя между нами расстояние. Достаточное, чтобы он не мог до меня дотянуться.

— Илья, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — ты был очень щедр со мной. Цветы, рестораны, внимание... Я ценю это. Правда, но...

— Но? — Переспросил Илья.

— Но я не могу продолжать это, — сказала я, и каждое слово давалось с трудом. — Я не могу быть с тобой.

Илья молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но я видела, как его пальцы, сжимающие букет лилий, слегка дрогнули. Он медленно положил цветы на край стола, рядом с розами, и повернулся ко мне.

— Почему? — спросил он, и голос его был ровным, почти спокойным, но я чувствовала, как под этим спокойствием закипает что-то.

— Потому что мы разные, — ответила я. — Ты хочешь, чтобы я была женщиной рядом с тобой, мужчиной, а я балерина.

Илья смотрел на меня так, будто я говорила на языке, которого он не понимал. Его пальцы, ещё секунду назад сжимавшие букет, теперь медленно разжались, и я видела, как он пытается переварить мои слова.

— Разные? — переспросил он. — Нина, мы не разные. Мы просто... не привыкли друг к другу.

— Нет, Илья, — сказала я, чувствуя, как голос становится твёрже. — Мы действительно разные. Ты смотришь на балет как на красивое зрелище, а я этим живу.

— Я вижу, как ты танцуешь и как ты живёшь этим. Я не прошу тебя выбирать между мной и балетом.

— Нет, ты просишь! — Возразила я громче, чем хотела. Голос сорвался, и я почувствовала, как дрожь пробегает по рукам. — Ты просишь меня быть другой. Ты хочешь, чтобы я была девушкой в розовом пальто, которая ходит с тобой в рестораны, слушает твои рассказы об охоте и улыбается, когда ты даришь ей цветы. Но это не я.

Илья шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила, упершись спиной в туалетный столик. Я перевела взгляд на Варю, всего на секунду, чтобы Илья не заметил и не обернулся. Она стояла, вжавшись в стену спиной и прикрывала рот ладонями.

— Я не прошу тебя быть другой, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее напряжённым. — Я прошу тебя быть со мной. Но ты даже не даёшь мне шанса.

— Я дала тебе шанс, — ответила я, чувствуя, как слова выходят с трудом. — Ты пришёл на мой прогон, и я была рада. Ты пригласил меня в ресторан, и я пошла. Но когда я попыталась рассказать тебе о том, что для меня важно, ты сказал: "Я не понимаю в балете ни черта".

— Я сказал это не для того, чтобы обидеть тебя!

— Я знаю, но это не меняет сути.

Илья замер. Его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, на мгновение дрогнуло.

— Я не понимаю в балете ни черта. Но я пытаюсь понять тебя.

— Ты пытаешься понять ту, которую придумал, — ответила я. — Ты видишь во мне то, что хочешь видеть. А я не могу быть твоей фантазией.

Илья смотрел на меня, и я видела, как его глаза темнеют. Он сделал шаг назад, и между нами снова появилось расстояние. Его руки, которые секунду назад сжимали букет, теперь висели вдоль тела, как ненужные.

— Значит, всё, что было между нами... — начал он, но не закончил.

— Это было красиво, — сказала я, чувствуя, как голос становится мягче. — Правда. Но это было не по-настоящему.

Илья молчал. Я видела, как он смотрит на меня, и в его взгляде было что-то, что я не могла прочитать — боль, злость, растерянность, или всё вместе.

— Я не хочу тебя терять, — сказал он, и голос его дрогнул.

— Ты приятный молодой человек, правда, но мы не можем быть вместе. Я хочу, чтобы мы разошлись по-человечески, хорошо?

Я улыбнулась, чтобы хоть немного сгладить ситуацию, но уголки губ быстро задрожали и опустились.

— Да... — ответил он неуверенно и, быстро поставив лилии на стол, развернулся чтобы уйти.

Я смотрела, как Илья выходит из гримёрки. Его плечи были напряжены, а шаги — слишком быстрыми, чтобы быть просто уходом. Он не обернулся. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я осталась стоять, чувствуя, как воздух вокруг меня становится легче, но в груди всё ещё тяжело.

Я перевела взгляд на два букета — красные розы, подаренные до разговора, и белые лилии, которые он принёс, надеясь, что я передумаю. Они стояли рядом, такие разные, как и мы с Ильёй.

Из шкафа, скрипнув дверцей, показалась Варя. Выражение лица у нее было такое, будто она только что покинула кинозал после просмотра самого драматического фильма в её жизни.

— Ну и ну... — протянула она, выходя из своего укрытия. — Я думала, он начнёт кричать, или цветы швырять.

— Илья не из таких, — ответила я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Он слишком хорошо воспитан для этого.

Варя подошла к столу, взяла одну из роз, которую принёс Илья, и повертела её в руках.

— Была бы я на его месте... — начала Варя, но я быстро оборвала ее.

— Ради бога, давай не будем обсасывать ситуацию. — Твердо сказала я.

— Хорошо-хорошо, — Варя вставила розу обратно в букет, выпрямляя спину.

Я достала из лежащей на стуле сумке свое кремовое платье.

Через несколько минут мы уже стояли у зеркала — я поправляла воротник кремового платья, а Варя, присев на край стула, наблюдала за мной с той особенной лёгкостью, которая появляется у людей, когда они знают, что драма позади.

— Ты уверена, что хочешь выйти к зрителям? — спросила она, поправляя серебряную цепочку на своей шее. — После такого разговора можно было бы просто уйти через служебный выход.

— Не могу, — ответила я, чувствуя, как усталость смешивается с волнением. — Там мои родители. И Саша.

Варя усмехнулась, и в её усмешке не было привычной хитринки — только теплота.

— Твои родители, Саша и я. Тебе повезло, что я согласилась составить тебе компанию и не бросила ради таблеток канапе с икрой.

— Не бросила бы, — засмеялась я, — иначе я бы рассказала всем о том, как ты однажды перепутала пуанты и вышла на сцену в двух левых.

— Это был один раз! — возмутилась Варя, но я видела, как её глаза смеются. — И вообще, в тот день я не выспалась.

— Конечно, не выспалась, — ответила я, застёгивая последнюю пуговицу на платье. — Ты же всю ночь обсуждала с Соней, как лучше подрезать пуанты Васильковой.

Варя фыркнула, но ничего не сказала. Она подошла ко мне, поправила воротник моего платья, убрала выбившуюся прядь волос и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.

— Ты готова, — сказала Варя, и в голосе её не было вопроса. — Иди, твои зрители ждут.

Я кивнула, взяла с кресла свою маленькую сумочку и направилась к двери. У самого выхода я обернулась. Варя стояла у зеркала, поправляя свою прическу, но она тоже на мгновение замерла, глядя на меня в отражение.

— Варь, — сказала я, — спасибо, что была рядом.

— Всегда, — ответила она.

Я вышла из гримёрки, вздохнула полной грудью, закрыла глаза и представила, как в фойе меня встретят очарованные моим танцем зрители и критики, родители и Мирра, но мои грезы резко оборвал чужой девичий голос.

— Нина Голицская, — робко прощебетала девочка из кордебалета вилис, — вас к руководству по поводу Елизаветы Сергеевны.