Вторая Одалиска Балет

Варя пыталась аккуратно выглянуть из-за кулис в зал, где еще не потух свет. Она почти сделала шаг на сцену, чтобы рассмотреть кого-то из первого ряда, но я схватила ее за руку и оттащила.

— Ты чего? — Пискнула она.

— Знаешь, что любопытной Варваре на базаре оторвали? — Сказала я, ставя руки в боки.

Она закатила глаза, недовольно цокнув языком.

— Мы не на базаре, а в Мариинском театре. — Ответила Варя с легкой смешинкой в голосе.

— Значения не имеет.

Варя фыркнула, но послушно отошла от края сцены, поправляя кружевной воротник своего платья Батильды. Она выглядела почти как настоящая аристократка — если бы не блеск в глазах, который выдавал в ней ту самую Варю, что могла за два часа перерыва перемыть кости всей труппе.

— Я просто хотела посмотреть, пришёл ли твой Румянцев, — протянула она, и в голосе зазвучала ее фирменнаякошачья интонация.

— Он не мой, — ответила я, хотя щёки предательски потеплели.

— Ну да, конечно, — Варя опять закатила глаза. — Он просто стирает твои розовые шарфы, терпит побои и смотрит, как кот на кошку в марте.

— Это было один раз. — Твердо отрезала я. — Один раз я стукнула ему носиком туфли по ногам, один раз он отстирал мой шарф.

— Ну-ну, — протянула она мурлыкающим, почти ласковым, но все же хитрым голосом, — это всегда может повторится.

Варя подмигнула, от чего наступила моя очередь закатить глаза. Но уже через секунду медленно выключающийся свет в зала, заставили нас сосредоточиться и уйти вглубь кулис. Свет в зале окончательно угас, погружая все в полумрак. Я чувствовала, как сердце начинает биться быстрее, хотя до моего выхода оставался еще целый акт.

Варя уже исчезла в глубине кулис — её выход был раньше, и она успела только сжать мою руку на прощание. Её пальцы были тёплыми, почти горячими, и я на мгновение задержала их в своей ладони.

— Не подведи меня, — шепнула она, и в голосе не было привычной игривости. Только искренняя, почти сестринская забота.

На секунду я замерла, чувствуя только фатин белой пачки и бледно-розовые лоскутные ленты пуант до боли сжимающие икры. В груди колотилось, но это был уже не тот липкий страх, который я чувствовала перед выходом на «Корсаре». Страх, конечно, был, но не всепоглощающий — было еще желание доказать, показать всем от критиков до иностранных туристов, насколько прекрасно я могу танцевать.

За моей спиной послышались шаги. Я не успела обернуться — теплое дыхание и мягкий шепот накрыли мое ухо.

— Боишься?

Голос Саши, даже когда он говорил мне на ухо, был еле различим из-за шума из зала и оркестровой ямы, где настраивали инструменты.

— Немного, — призналась я, наконец поворачиваясь к нему и отступая на два шага.

Саша был в костюме Альберта, на лице нанесен сценический грим, а волосы были немного растрепанны, будто он только что репетировал. Или будто он так же, как и я, провёл бессонную ночь, прокручивая в голове каждое движение.

— Ты будешь великолепна.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, чувствуя, как уголки губ поднимаются вопреки всему.

— Я видел твои репетиции. — Ответил он, делая шаг ближе. — Этого достаточно.

Я молчала, не зная, что ответить. Его слова падали в тишину, тёплые и уверенные, как руки, которые подхватывают тебя в поддержке.

Мои руки невольно поднялись и быстро заправили его волосы назад, чтобы он не выходил на сцену растрепанным.

Его пальцы на мгновение коснулись моего запястья — легче, чем я могла бы заметить, если бы не чувствовала, как дрожь проходит через всё тело.

— Иди, — сказал я мягко. — Тебя ждёт сцена. Я посмотрю на тебя из-за кулис.

Саша задержал мой взгляд на мгновение дольше, чем следовало. В его глазах, подсвеченных тусклым светом дежурных ламп, я увидела что-то, что заставило сердце пропустить удар. Это был не страх, не волнение, а странная, почти мальчишеская улыбка, которую он прятал за маской Альберта.

— Ты будешь смотреть на меня? — переспросил он, и в голосе послышалась та самая лёгкость, с которой он говорил о балете, о поддержках, о том, что "с тобой было бы легче".

— Я буду смотреть на тебя, — ответила я, и голос мой звучал ровнее, чем я чувствовала себя. — Потому что ты — Альберт.

Он сделал шаг назад, потом ещё один, и я чувствовала, как между нами растёт расстояние, которое скоро заполнит музыка и свет.

— Тогда я постараюсь, чтобы тебе было на что смотреть, — сказал он, и прежде чем я успела ответить, он уже развернулся и исчез за поворотом кулис.

Я осталась стоять в полумраке, чувствуя, как его слова всё ещё вибрируют где-то в груди. Пальцы, которые только что касались его волос, слегка дрожали. Я сжала их в кулак, потом разжала, заставляя себя сосредоточиться.

Из оркестровой ямы донеслись первые аккорды. Увертюра. Зал затих.

Я отошла в тень, чтобы меня не было видно, и выглянула на сцену. Свет софитов заливал паркет, делая его почти белым, и я видела, как первые фигуры кордебалета занимают свои места. Они двигались синхронно, как единое тело, и я вдруг подумала о том, сколько раз я стояла на их месте. Сколько раз я была одной из них, а теперь...

Теперь я здесь. Не за кулисами, а перед ними. Не в тени, а в центре.

Музыка заиграла громче, и я увидела Сашу. Он только вошел на сцену, но уже выглядел так, будто был рожден под светом софитов. Каждый шаг, каждый взмах руки — всё было наполнено той особенной грацией, которую невозможно выучить. Которая либо есть, либо её нет. И у Саши она была.

Я смотрела, как он танцует сцену встречи с Люсей, и чувствовала странное, почти физическое касание — будто его танец отдавался во мне, как эхо в пустом зале. Он был Альбертом. Не просто танцором, исполняющим партию, а настоящим Альбертом — влюблённым, легкомысленным, готовым на всё ради мгновения счастья.

Люся вышла к нему навстречу. Она была бледной, даже под слоем грима было видно напряжение, которое сковало её плечи. Её руки слегка дрожали, когда она поднимала их в пор-де-бра, и я заметила, как она на мгновение задержала дыхание, будто боялась сделать лишний вдох.

Они встретились в центре сцены. Он протянул ей руку, и она взяла её — не так уверенно, как на репетициях, а с той робкой надеждой, которая появляется, когда ты не веришь, что можешь быть достойна чего-то. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает смесь эмоций — гордость за Сашу, который был безупречен, тревога за Люсю, которая еле держалась. Не материнская, смешанная с желанием, чтобы все получилось, а профессиональная, как волнуются за человека, от которого зависит все.

— А он хорошо. — Раздался за спиной голос Виталия Николаевича. Голос был бархатным и густым, и каждое слово он ронял в тишину, будто тяжелые капли смолы.

Я на миг оторвалась от сцены, проворачиваясь к постановщику.

— Румянцев всегда был хорош, — ответила я. — Но сегодня особенно.

— Потому что он знает, что ты смотришь на него, — сказал Виталий Николаевич с лёгкой, почти отеческой улыбкой, и его глаза блеснули хитрецой.

Я не нашлась, что ответить. Только перевела взгляд обратно на сцену, где Саша кружил Люсю в поддержке, и чувствовала, как щёки начинают гореть.

— Он никогда так не танцевал с Гагариной на репетициях, — продолжал Виталий Николаевич. — Был хорош, техничен, но не жил. А сейчас — живёт.

— Потому что это не репетиция, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это премьера.

Виталий Николаевич хмыкнул, но ничего не ответил. Я чувствовала его взгляд на своём профиле — внимательный, изучающий, как у человека, который привык замечать больше, чем ему говорят.

— Ты права, — сказал он наконец. — Это премьера. И завтра о ней будут говорить. О тебе будут говорить.

Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Надеюсь, только хорошее, — тихо ответила я.

— Будут, если превосходно станцуешь. И я думаю, станцуешь ты как надо.

Я смотрела на него, как он не широко, но с особой мягкостью и теплотой улыбается мне. На миг я тоже расслабилась, перенимая у него эту улыбку. Но уже через пару секунд его выражение лица с наставнического, мудрого сменилось гримасой ужаса.

Я резко перевела взгляд на сцену, сразу поняв в чем дело.

Та злополучная поддержка, — где Жизель бежит в объятия Альберта, а тот поднимает ее, — была на грани срыва. Люся снова слишком сильно наклонила корпус, и Саша приложил все усилия, чтобы удержать ее на одной руке. На его шее выступили вены, а щеки покрывались красными пятнами. На секунду мне показалось, что Люся упадёт. Что она просто не удержится, и весь спектакль, все эти недели репетиций, все надежды — всё рухнет в одну секунду.

Но Саша удержал её. Его руки, напряжённые до предела, плавно опустили Люсю на паркет. Она коснулась пола и замерла на мгновение, будто не веря, что стоит на ногах. Её плечи слегка дрожали, но она выпрямилась, подняла голову и продолжила танец.

Саша уже вёл её в следующем движении, и на его лице не было ни следа того напряжения, которое я только что видела. Только Альберт — влюблённый, нежный, уверенный.

— Твою мать... — прошептал Виталий Николаевич так, будто в паре сантиметров от его виска пролетела пуля. — Чудом не упала.

Я не нашла, что ответить, и просто смотрела на лицо постановщика, застывшее в гримасе ужаса. Через минуту или около, я снова вернулась взглядом к сцене.

Движение Люси теперь стали еще более зажатыми и боязливыми, будто она все еще боялась потерять равновесие. Саша чувствовал это и менял тактику — вел её мягче, давал больше времени на подготовку к поддержкам, придерживал чуть дольше, чем нужно, но это не помогало. После каждой неудачной попытки, я видела, как он сжимал челюсть.

Сцена закончилась. Аплодисменты — тёплые, но не оглушительные. Зрители чувствовали напряжение, даже если не понимали, что именно пошло не так. Люся и Саша раскланялись, а после Саша сразу рванул за кулисы, еще до закрытия занавеса. Прекрасный граф исчез, а на его место остался только злой, раскрасневшийся Румянцев.

— Эта сука хоть что-то может? — Воскликнул он, непонятно к кому обращаясь, — к Елизавете Сергеевне, другим артистам или Вселенной.

Я сделала шаг к нему, почти инстинктивно — потому что зрители еще не ушли, в зале его прекрасно услышали, и схватила за плечи. Он напрягся еще больше, попытался вырваться, но я впилась пальцами настолько сильно, что это у него не получилось.

— Заткнись, идиот, — прошипела я сквозь зубы, — если не хочешь, чтобы завтра в газетах писали, что премьера «Жизели» прошла под матами главного солиста.

Саша замер. На секунду он просто встал, сжимая кулаки до побеление костяшек.

— Она чуть не упала, — сказал он с той же слепой злостью в голосе. — Я еле удержал её. Ещё полсантиметра — и она бы грохнулась об пол. И тогда бы все мои годы репетиций, десятки выступлений полетели к чёрту.

— Но она не упала, — ответила я, понимая, что подобными фразами легче не сделаешь, но на ум ничего больше не приходило.

— А если бы упала?! — Возразил Румянцев. — Если я снова ее не удержал, она бы улетела на глазах у все петербургской элиты в оркестровую яму. Прямо на виолончели за двести тысяч!

— Но она не упала, — повторила я, но уже мягче, будто она помогла бы мне достучаться до него.

— Мне с этой дурой еще один акт танцевать! А если она снова чуть не пизданется?! Я не хочу стать партнерам, который роняет балерин!

Я положила на его щеки. Они были горячими, почти обжигающими, и я чувствовала, как под моими пальцами бьётся пульс — слишком быстрый, слишком нервный. Саша замер. Его дыхание, до этого рваное и тяжёлое, на мгновение остановилось, а зрачки, расширенные от злости, медленно сфокусировались на мне. Он хотел сказать что-то резкое, но не успел.

— Румянцев, — резко вмешался Елизаветы Сергеевны. Его голос был не злым, скорее, все еще напуганным. — Прекрати. Или я сниму тебя со второго акта.

Саша схватил меня за запястья и скинул мои руки со своих щек, а сразу после сделал шаг в сторону репетитора.

— Снимите?

— Да, — сказала она так же холодно, — не должен же весь спектакль страдать из-за твоего эго.

— Он уже страдает из-за вашего! Вы ее, — он тыкнул пальцем в сторону Люси, — поставили, потому что вам стало жалко, а отвечают все, — от кордебалерин до оркестра, за ее провалы!

Саша стоял, тяжело дыша, и я видела, как его плечи поднимаются и опускаются, будто он только что пробежал марафон. Его пальцы всё ещё были сжаты в кулаки и пытается сдержать себя, чтобы не сказать ещё что-то, о чём потом пожалеет.

Виталий Николаевич, до этого стоявший в ступоре, оживился и подлетел к Румянцеву и Елизавете Сергеевне.

— Саша, — голос звучал взволновано, словно у матери, чей ребенок упал носом на асфальт, — Сашенька, прошу тебя, соберись.

Виталий Николаевич взял его под руку, будто делал это уже много раз, и повел в сторону.

— Отпустите меня! — Крикнул он, но руки постановщика оказались сильнее и не давали вырваться.

Саша попытался вырваться, но Виталий Николаевич держал его крепко — с особенной настойчивостью, которая появляется у людей, привыкших успокаивать разбушевавшихся артистов.

— Я сказал, отпустите! — голос Саши сорвался на хрип, и я видела, как его плечи напряглись, готовые к новой попытке освободиться.

— Саша, послушай меня... — сказал Виталий Николаевич тише.

Виталий Николаевич уводил Сашу вглубь коридора, и я слышала, как его голос - тихий, настойчивый — пытается пробиться сквозь гнев Румянцева. Я не разбирала слов, только интонации: успокаивающие, почти отеческие. Саша больше не сопротивлялся, плечи его опустились, и он шёл, опустив голову, как провинившийся мальчишка.

Мы остались с Елизаветой Сергеевной один на один. Кордебалет и другой персонал не смотрели на уходящего Сашу, — наверное, это происходило часто, — они все смотрели на меня и репетитора.

— Голицская, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти спокойно, — вы слышите, что он говорит? Вы согласны с ним?

Я замерла. Все взгляды — Саши, Елизаветы Сергеевны, нескольких артистов кордебалета, замерших у входа, — устремились на меня.

— Я... — начала я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Отвечайте, — сказала она, и в голосе появилась сталь. — Вы согласны с тем, что я ошиблась?

На секунду я замерла, вспоминая, что именно из-за Елизаветы Сергеевны и ее слов о моих «прекрасных пор-де-бра», я получила шанс. Но потом я вспомнила девушек из кордебалета, с которыми я перекидывалась серыми и розовыми гетрами, оркестр, который переучивался только чтобы попасть в сбитый ритм Гагариной, других солистов, чей триумф будет незаметен из-за ошибок Гагариной, даже саму Люсю, на плечи которой взвалили непосильную ответственность, к которой она была не готова. Все эти люди, даже я, страдали из-за выбора Елизаветы Сергеевны.

— Я думаю, — сказала я медленно, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, — что вы поступили неправильно.

Тишина, повисшая после моих слов, была тяжелее любой музыки, которую я когда-либо слышала. Я чувствовала, как взгляд Елизаветы Сергеевны прожигает во мне дыру, но не отвела глаз.

— Неправильно, — повторила она. — Вы считаете, что я поступила неправильно?

— Да, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Вы поставили её не потому, что она была готова, а потому что вам ее жалко. Это непрофессионально.

Елизавета Сергеевна молчала. Её лицо, всегда такое непроницаемое, сейчас казалось почти прозрачным — я видела, как под слоем пудры проступает бледность, как её пальцы, сжимающие указку, слегка дрожат.

— Вы сомневаетесь в моей профессионализме?

— Не в вашем профессионализме. Я знаю, что вы — великий педагог. Вы научили меня тому, чему никто другой не смог бы научить. Но это решение было не профессиональным.

— Вот именно, — сказала Елизавета Сергеевна, и каждое ее слово звучало как удар хлыста, — я великий педагог, который поднял и тебя и Румянцева и тех, кто уже не танцует, а ты, вчерашняя корифейка, говоришь что-то о моем профессионализме?

Я не знала, что ответить, поэтому просто сжала фатин пачки. Елизавета Сергеевна презрительно хмыкнула и отвернулась, чтобы уйти, но на последок бросила:

— Иди, Голицская, репетируй.

И ушла. Я стояла, глядя ей вслед, чувствуя, как слова застревают в горле. Её шаги — чёткие, размеренные, как те самые удары указкой по паркету, — затихали в глубине коридора. Я осталась одна. Только фатин пачки касался моих ног, и я слышала, как в зале оркестр начинает настраиваться перед вторым актом.

Из-за угла показался Виталий Николаевич. Он выглядел уставшим — морщины вокруг глаз стали глубже, а плечи чуть сгорбились, хотя он всё ещё держался с той особенной статью, которая была у него всегда.

— Ниночка, — сказал он, подходя ближе, —ты как?

— Я в порядке, — ответила я, хотя это было не совсем правдой. — А Саша?

Виталий Николаевич вздохнул, провёл ладонью по лицу и кивнул в сторону пустого коридора.

— Я отвёл его в гримёрку. Сказал, чтобы он пришёл в себя до второго акта. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты же видела, что с ним происходит?

— Он сказал, что она чуть не упала. Что он еле удержал её. Это было видно. Но он всегда такой? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Виталий Николаевич посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово, ответил:

— Постоянно. Это не просто злость, Нина. У него панические атаки. Особенно когда что-то идёт не так. Имей это в виду.

— Панические атаки? — переспросила я, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Он всегда был таким?

— Всегда, сколько я его знаю. Он просто умеет скрывать это, когда всё идёт по плану. Но когда план рушится, — он развёл руками, — он срывается.

Виталий Николаевич замолчал, давая мне время осмыслить услышанное. Его слова, липкие и тяжелые, оседали внутри, как канифоль на пуантах.

— А он справиться? — Тихо спросила я.

— Справиться. Всегда справлялся, — Виталий Николаевич говорил это без задней мысли, так, будто пережил уже сотни таких кризисов. Хотя, наверное, так и было.

— Я пойду к нему, — сказала я, и слова вырвались быстрее, чем я успела подумать.

Виталий Николаевич приподнял брови, но не стал останавливать, только сказал:

— Ну иди, только через двадцать минут ты должна быть готова к своему выходу. Поняла?

— Поняла, — ответила я, кивнув.

Я развернулась и пошла по коридору. Было непривычно тихо для закулисья спектакля. Тишину нарушали только пуанты, отбивающие ритм по паркету.

Дойдя до дверей в его гримерку, я подняла руку, чтобы постучать, но замерла на мгновение, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Саша, — сказала я тихо, и голос мой прозвучал почти робко. — Можно войти?

За дверью не послышалось ни звука, поэтому я, сделав глубокий вздох, приоткрыла ее. Просунув голову, я увидела Сашу. Он уже не был слепо зол, а выглядел как подстреленный лебедь, а не как человек, готовый бросится на репетитора. Саша не сразу обратил внимание на меня.

Я сделала шаг внутрь, и дверь за мной мягко закрылась. В гримерке светила только настольная лампа у зеркала, и её жёлтый свет падал на лицо Саши, делая его почти белым.

— Саша, — сказала я тихо, подходя ближе, — ты как?

Он не поднял головы, только крутил в руках крышку от помады, чтобы хоть чем-то себя занять. После моего вопроса Саша замер, потом продолжил свое движение — механическое, бессмысленное, просто чтобы занять руки.

— Плохо, — ответил он, звуча так, будто он говорил не со мной, а с самим собой. — Очень плохо.

Я медленно пододвинула стул, и его ножки с мерзким скрежетом двигались по паркету. Я селя рядом с Сашей. В его глазах все еще был отблеск той злости, но теперь в них было еще что-то — усталость, боль, что-то почти детское, что он прятал под маской идеального артиста.

— Ты пришла меня жалеть? — спросил он, и голос его звучал глухо.

— Если надо, могу пожалеть. — Ответила я с непривычной мягкостью.

Саша поднял взгляд. Он смотрел на меня с растерянностью, будто он не ожидал, что кто-то скажет ему это. Не "соберись", не "ты справишься", а простое "могу пожалеть".

— А ты хочешь?

Моя рука легла ему на спину, начав гладить ее круговыми движениями.

— Можешь говорить.

Саша не стал говорить сразу. Сначала он сжал крышку от помады так сильно, что пластик начал хрустеть, напряг плечи, тяжело вздохнул и только на выдохе начал тихо говорить:

— Если бы я уронил её, это бы был конец. Я не могу, понимаешь, не могу просто расслабиться, потому что «она не упала».

Он замолчал. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как он пытается успокоиться, но не может. Тогда я аккуратно, — не как в прошлый раз от страха за то, что его услышал, — накрыла его щеку своей ладонью и медленно прижала его голову к своему плечу. На секунду Саша задержал дыхание, а сразу после прильнул ко мне сильнее, утыкаясь носом в изгиб шеи.

— Я боюсь, что если выйду с ней снова, то не удержу. И завтра в газетах бы писали не о премьере, а о том, как Альберт уронил Жизель. Я стану шутом в глазах всего театра. И все. Больше никаких ролей, никаких Альбертов, только кордебалет или вообще ничего.

— Ты боишься, что станешь никем. — Сказала я. Это был не вопрос, потому что я понимала, что да, но я не говорила это, будто констатировала факт, ибо это слишком жестоко говорить такое безэмоционально. Скорее, все так же мягко, но с сочувствием в голосе.

— Да, — прошептал он. — Я всю жизнь строил себя. С самого детства, когда увидел принца Зигфрида по телевизору. Даже когда одноклассники пидором или бабой называли, я и не думал отказываться от балета. Я не представляю себя без него, и если потеряю, стану никем.

Саша не плакал. Я чувствовала, что он хочет — по тому, как напряглись его плечи, как он закусил губу, чтобы не издать ни звука. Но он не плакал. Он просто сидел, уткнувшись носом в изгиб моей шеи.

— Я тоже. — Ответила я. — Постоянно.

— Знаю, все артисты, немного чокнутые, тем более мы, артисты балета.

Я положила подбородок на его макушку, сильнее прижимая его к себе. Саша все еще тяжело, рвано дышал, но постепенно его дыхание начало выравниваться.

— Я не знаю, как ты это делаешь, — сказал он вдруг. — Как ты можешь быть такой спокойной.

— Я не спокойная, — ответила я, и это была правда. — Просто я научилась не показывать это. Когда ты в кордебалете, ты не имеешь права показывать страх, иначе тебя съедят. Я еще не научилась быть артистом, как ты, который нуждается в том, чтобы все видели его эмоции и не оставались равнодушными.

Саша немного привстал, чтобы посмотреть на меня с удивлением, будто я сказала что-то невозможное. Но руку, лежащую на моей талии, которую он положил туда, когда я прижала его голову к своему плечу, не убрал.

— Ты правда так думаешь?

— Я это вижу, — ответила я, заправляя ему прядь волос за ухо. — Это не плохо, просто это просто ты.

— "Просто ты". Это звучит почти как комплимент.

— Можешь считать это комплиментом, если хочешь.

Рука Саши скользнула по моему запястью, пальцы сомкнулись вокруг кости — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать пульс. Медленно, почти невесомо, моя ладонь на его спине начала подниматься — сначала к шее, касаясь кожи там, где заканчивалась рубашка, а потом выше, к затылку. Мои пальцы запутались в его волосах, и я почувствовала, как он выдохнул — тихо, прерывисто, будто только сейчас позволил себе дышать. Изгиб шеи, где пару секунд назад лежала его щека, все еще горел теплом. Я перекрыла глаза, ибо взгляд начал затуманиваться, я не могла его сконцентрировать, поэтому смотрела на бледно-розовые пятна у моих ног — носики пуант.

Саша медленно потянулся ко мне. Его рука всё ещё сжимала моё запястье. Мои пальцы всё ещё лежали на его затылке. Он приближался. Я чувствовала это по нарастающему теплоту дыханию на губах.

Он остановился в миллиметре от моих губ. Я чувствовала, как его пальцы дрожат на моём запястье. Секунда. Ещё одна. Мы оба ждали, кто сделает первый шаг.

И в этот момент дверь гримёрки с тихим скрипом приоткрылась.

— Нина, через пять минут твой выход, — сказала Люся, просовывая голову внутрь. — Елизавета Сергеевна сказала...

Я резко открыла глаза, смотря на такое же перепуганное лицо Саши в паре сантиметров от своего. Мы резко отпрянули друг от друга, но не стали разжимать руки.

Люся молчала. Я видела, как её глаза расширились, как она смотрит на нас — на меня, сидящую рядом с Сашей, на его руку, сжимающую моё запястье, на мои пальцы в его волосах. Она не сказала ни слова. Просто замерла в дверях, будто не зная, что делать.

Саша медленно, очень медленно, убрал руку с моего запястья. Я тоже отпустила его затылок, чувствуя, как холод касается моих пальцев на том месте, где только что было его тепло.

Люся моргнула. Я видела, как она пытается переварить то, что увидела.

— Я... — начала она, — я просто хотела сказать, что через пять минут выход. Виталий Николаевич просил передать, чтобы ты была готова.

Люся задержалась в дверях на мгновение дольше, чем следовало. Я видела, как её взгляд скользнул по мне, будто она только что увидела что-то, что не вписывалось в её картину мира.

Я поднялась со стула, а после наклонилась к уху Саши, тихо прошептав.

— Саша, — сказала я, наклоняясь к нему. Мои губы коснулись его уха, и я прошептала, почти касаясь кожи: — Ты правда был великолепен в первом акте.

Я легко, почти незаметно чмокнула его у ухо. На секунду в голове всплыла картинка, как это выглядит со стороны. Как какая-то ирония: Мирта целует Альберта в ухо, а на все это смотрит Жизель.

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то, что я не могла прочитать. Удивление? Благодарность? Или что-то ещё, что он не решался сказать?

— Я буду смотреть на тебя, — сказал он, и это было не просто обещание. Это было то, что он знал наверняка.

Я развернулась и вышла из гримёрки, закрывая за собой дверь.