Вторая Одалиска Балет

Я вставила ключ в замок и с характерным звуком начала прокручивать его в двери. Я смотрела на болтающийся туда-сюда брелок пуант на связке ключей, хотя все мои мысли были полностью прикованы к уведомлению в телефоне, которое я так и не решилась открыть на почте.

Сообщение было от Ильи, и я, сложив два и два, уже понимала, что пишет он не просто для того, чтобы позвать на ужин. Он видел меня и Сашу вместе идущими из театра.

Я толкнула дверь и вошла в прихожую. В квартире стоял гул телевизора. Наверное, мама опять смотрела «пусть говорят» и уснула под крики Юлии Барановской. Я закрыла дверь, повесила пальто на крючок, розовый шарфик аккуратно повесила рядом и сняла сапоги.

Из-за угла появилась голова Мирры. Ее глаза сразу разгорелись, стоило ей увидеть коробку в моих руках.

— Ты все таки забрала? — Радостно воскликнув она, выхватывая у меня из рук посылку.

— Тихо. — Сказала я. — Родители спать уже легли.

Мирра лишь недовольно цокнула языком.

— А ты спать собираешься?

— Я бы хотела выспаться, завтра нервный день, но не думаю, что усну.

— Вот и хорошо, — ответила Мирра, разрывая своими острыми ногтями картон. — Сейчас будешь оценивать одежду, которую я себе заказала.

В ответ я ничего не сказала, кротко кивнув, но пальцы сильнее сжали телефон, почти до боли.

Мирра моего напряжения не заметила — она увлеченно рассматривала белую футболку с цветком лилии, которую только что достала. Она сгребла в охапку все вещи, сказав мне:

— Сейчас оденусь и приду.

Мирра, толкнув бедром дверь, скрылась в своей комнате. Я же включила телефон, наконец осмелившись открыть сообщения и прочитать их полностью. Я села на диван в гостиной, чувствуя, как телефон становится тяжелее в руках, словно наливается свинцом. Пальцы скользнули по экрану, открывая мессенджер.

«Привет. Я сегодня проезжал мимо Мариинки и видел тебя. Ты была не одна. Кто этот парень?»

Я перечитала сообщение дважды, потом трижды. Я не знала, что ответить. «Кто этот парень?» — вопрос, который звучал не как любопытство, а как претензия. Хотелось написать что-то короткое и резкое, но пальцы не слушались.

Из комнаты вышла Мирра. На ней была та самая белая футболка с лилией и свободные джинсы. Она крутнулась передо мной, демонстрируя обновку, но, увидев моё лицо, остановилась.

— Ты чего? — Резко спросила она.

Я подняла глаза. Мирра уже наклонила корпус на уровне моего лица, прищурив глаза.

— Я... — слова застряли в горле, —...просто устала.

— Ты бледная как поганка, явно что-то случилось. — Не успокаивалась Мирра, продолжая говорить, но еще с большим напором.

Мирра опустилась на корточки передо мной, заглядывая в глаза. Я чувствовала её взгляд — внимательный, почти рентгеновский, который проникал сквозь мою попытку казаться спокойной.

— Нина, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого не менее настойчивым. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты выглядишь так, будто только что увидела призрака.

Я хотела сказать, что всё нормально, что я просто устала, что завтра премьера и я волнуюсь. Но слова застряли в горле. Я смотрела на экран телефона, где всё ещё горело сообщение от Ильи.

— Он написал мне, — ответила я, стараясь спрятаться от ее взгляда, кутая руки в рукава черной водолазки.

Мирра перевела взгляд на телефон.

— Илья? — переспросила она.

— Мг, — сквозь губы промычала я, — он. Саша вызвался проводить меня до почты, соврал, что рядом живет. А он меня заметил.

Мирра нахмурилась так, будто собралась решать вопрос государственной важности, и села рядом. Она взяла у меня телефон из рук — не вырывая, а аккуратно, как будто брала хрупкую вещь — и прочитала сообщение. Я видела, как её глаза пробегают по строкам, как брови медленно поднимаются.

— И что ты ему ответила? — спросила она, поднимая на меня глаза.

— Ничего. Я... я не знаю, что сказать.

— Боишься его?

— Я не знаю, чего я боюсь, — призналась я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Он всегда был таким... лёгким. Цветы, рестораны, красивые слова. А сейчас эта легкость испарилась.

— Значит, ее никогда не было. — Сказала Мирра с твердостью в голосе, которую я слышала только у мамы, когда она говорила что-то важно.

— Я не знаю, что делать, — сказала я, и голос мой был тихим, почти беззвучным. — Если я скажу ему правду, он может обидеться. А если я совру — он узнает. Он всегда узнаёт.

Мирра положила телефон на стол и повернулась ко мне всем корпусом. Её лицо было серьёзным, без привычной насмешки.

— А если ты вообще не ответишь?

Я подняла на неё глаза. Внутри что-то дрогнуло.

— Я не могу игнорировать его.

— Почему? — спросила Мирра, и её голос был таким спокойным, будто она объясняла что-то очевидное. — Он не твой начальник, не твой муж, не твой отец. Ты не обязана отвечать ему.

— Но его отец — спонсор театра, — сказала я, чувствуя, как слова выходят с трудом. — Если я обижу Илью, он может...

— Что он может? — перебила Мирра. — Попросить папу лишить тебя роли? Заставить тебя танцевать в массовке? Выгнать из Мариинки?

Я не смогла ничего ответить. Слова били больно, но как отрезвляющие пощечины.

— Это же бред, — сказала Мирра. — Ты — солистка Мариинского театра. Ты получила свою роль потому, что ты талантливая.

— Но если он расскажет отцу, а тот — Виталию Николаевичу...

— Виталий Николаевич? — перебила она. — Он любит тебя, сама мне говорила. Сейчас, по крайней мере. Он не откажется от тебя из-за сплетен.

— Ты права. — Тихо, словно птичка, проговорила я. — Я не буду ему отвечать. Сегодня точно.

Мирра кивнула — гордо, почти самолюбиво, от того, что оказала права, но все еще с заметной злостью.

— Сегодня — нет, но завтра вам точно нужно поговорить.

— Да, — ответила я дрогнувшим от этой мысли голосом. — Придется.

Мы обе замолчали, сидя в этой тишине пару секунд. Я встала, чтобы уйти в свою комнату и лечь спать или простоять пол ночи у подоконника, как у станка, в балетном трико и бледно-розовых колготках — одно из двух. Но Мирра резко встала за мной, обняв. Она не просто обняла меня, а повисла на шее, уткнувшись носом в мою щеку, из-за чего мы чуть не упали на диван.

Мирра держала меня так крепко, будто боялась, что я исчезну, растворюсь в этом сером петербургском вечере, как дым от её любимых сигарет. Я стояла, чувствуя её дыхание на своей щеке, её руки, обхватившие мои плечи, и внутри что-то дрогнуло — не от страха, а от того, как странно и непривычно было чувствовать её рядом. Не той Миррой, которая вечно огрызалась или пропадала по клубам, а той, которая держала меня так, будто я была самым важным человеком в её жизни.

— Ты чего? С ума сошла?

— Нет, — ответила Мирра с редкой для нее мягкостью в голосе. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я не дам тебе упасть.

Я замерла. Просто стояла несколько секунд, пытаясь переварить слова.

— Спасибо, — сказала я так, что звучала почти безразлично, но на самом деле просто не могла выразить всех чувств, что испытываю.

— Не за что, — ответила она. — Ты же моя сестра.

Мы стояли так еще минуту, только после Мирра распустила объятия.

— А теперь иди спать. Завтра премьера. Тебе нужно выспаться.

— Я не усну, — честно ответила я. — У меня в голове столько мыслей.

— Тогда не спи, — сказала Мирра, и улыбнулась. — Просто ложись и смотри в потолок. Я тоже так делаю, когда не могу уснуть. Потом сон сам приходит. Или не приходит. Но хотя бы отдохнёшь.

Я кивнула, чувствуя, как приподнимаются уголки губ, и пошла в свою комнату.

⟡ · ⊹ . ° ୨୧ ◌ ゚ . ⊹ ⟡

Перед тем, как лечь спать, я думала о том, от чего проснусь — от волнения или от страха. Но реальность оказалась прозаичнее: я проснулась от грохота, от которого, казалось, задрожали стены. Я села на кровати с резким рывком, от которого скрипнули пружины кровати, и ошалело уставилась в одну точку, пытаясь понять, что происходит.

— Твою мать! — раздался Миррин голос полный испуга и досады.

Мирра сидела на корточках, а вокруг неё, словно разбросанные карточные фишки, лежали мои рамки. Белая — с резными деревянными сторонами, похожими на кружево; коричневая — из тёмного дерева, тяжёлая и основательная. Она уже подхватила их, проверяя, не разбилось ли стекло, и на её лице застыла гримаса испуга, а брови уползли куда-то к линии роста волос. И в ту же секунду последняя рамка — та самая, нежно-розовая, в виде сердца, — с глухим стуком рухнула на пол следом за остальными.

— Они целы! — выпалила Мирра, поднимая на меня взгляд. Её голос звучал одновременно виновато и облегчённо. — Я проверяла. Ничего не разбилось.

Я провела рукой по лицу, убирая спутанные волосы, и медленно выдохнула.

— Зачем? — спросила я с усталостью и недоумением одновременно.

Мирра поднялась с корточек, держа рамки в руках, и виновато улыбнулась.

— Я хотела измерить их перед тем, как заказать фотографии. Родители забронировали столик, хотели позвать фотографа, но я сказала, что есть моя подруга — она фотографирует и сделает это дешевле, и даже лучше. Ну и вот... думала, успею до того, как ты проснёшься.

Я тяжело вздохнула, запуская руки в волосы и сжимая их у корней. Голова ещё гудела после бессонной ночи, а этот внезапный план с фотографиями казался одновременно трогательным и немного хаотичным.

— Фотограф? — промычала я, стараясь переварить информацию.

— Это был сюрприз, — пробормотала она, теребя край футболки. — Ну, типа, чтобы ты проснулась и сразу поняла, что день будет особенным. Я не думала, что всё так громко получится.

Я опустила руки, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает плечи.

— Мирра, — сказала я, и голос мой стал мягче, — я ценю это. Правда. Но в следующий раз, когда захочешь сделать сюрприз, просто разбуди меня. Без рамок, падающих на пол в семь утра.

Она подошла ближе и протянула мне рамки, как будто они были доказательством её хороших намерений.

— Я просто хотела, чтобы этот день был идеальным, — сказала Мирра. — Чтобы у тебя остались фотографии, которые ты сможешь повесить на стену. Чтобы ты могла смотреть на них и вспоминать, какая ты была счастливая.

Я взяла рамки из её рук — бледно-розовое сердце, белую с кружевными краями, коричневую из тёмного дерева. Они были тёплыми от её ладоней. Стекло не у одной из них не треснуло.

— Это очень трогательно. — Ответила я, кладя рамки на прикроватную тумбу. — Но повесь их на место перед моим приходом.

Мирра кивнула мне, ухмыльнувшись, а после быстро вышла из комнаты.

За окном начинало светать. Серый петербургский рассвет пробивался сквозь шторы, и я смотрела на него, чувствуя, как страх, который держал меня всю ночь, начинает уходить, уступая место тихой решимости. Я встала с кровати, чувствуя, как ноги слегка дрожат, и подошла к окну. Город просыпался — медленно, неохотно, как будто тоже не спал всю ночь. Где-то вдалеке слышался гул машин, и я смотрела на мокрые крыши.

Я поднялась с кровати, встав на носочки, и хрустнула всеми пальцами обеих ног сразу. Балерина просыпается не головой, а ногами, поэтому вместо шага к шкафу за одеждой я начала осторожно потягивать носки, будто проверяя, на месте ли связки. Мышцы болели, но болели сладко, тягуче после вчерашней «Жизели». Только после легкой проверки ног, я быстро заправила кровать в нежно-розовом постельном белье и подошла к шкафу. На его дверце висел белый халат, который я быстро накинула и завязала пояс.

Я открыла шкаф, осматривая висящую на вешалках одежду, — серые или розовые свитера, белоснежные рубашки, черные штаны, тренировочные купальники, — и мой взгляд скользнул на вечерние платье, которое я купила из-за большой любви к старому Голливуду. Оно было кремовым, с заниженной талией и слегка пышной юбкой — не как у принцесс из мультиков, но по достаточно, чтобы выбиваться из моего обычного гардероба. В ресторан пойду в нем.

Сложив платье в сумку, с которой пойду в театр, я вспомнила о Варе, потому что именно она приходит на ум, когда я думаю о платьях, ресторанах и подобном. Я взяла телефон и открыла чат с ней.

«Привет, Варь.»

Ответ не заставил себя долго ждать, и уже через полминуты на экране появились три точки.

«Неужели тебе снова нужно вечернее платье?»

Я посмеялась себе под нос, вспоминая, как она и магазинчик «Ведьма» спасли меня от позора на банкете.

«Не-а, я хочу позвать тебя в ресторан :)»

«Тебе же вроде парни нравятся, или я чего-то не знаю?))»

В голове всплыла картинка: Варя лежит на кровати, скрестив ноги, с полотенцем на голове и маской на лице, хихикая самовольно от своей шутки.

«Я иду с родителями и сестрой, фотографа пригласили. Я подумала, это будет тебе интересно.»

Варя была той, кто всегда знал, как добавить жизни в любой скучный вечер. И если честно, я хотела, чтобы она была рядом.

«И кто же твой фотограф? Надеюсь, не тот усатый дядька с Петроградки, который делает фото на паспорт?»

«Нет, подруга Мирры. Но если она сделает нас похожими на паспортные фото — я тебя предупреждала.»

«Согласна. Буду смотреть на твою семью и делать вид, что я — твоя давняя подруга из Парижа.»

«Думаю, они узнают в тебе Батильду из «Жизели».»

«Я все равно приду!»

Я отложила телефон, чувствуя, как внутри разливается тепло. Я вышла из комнаты и направилась на кухню. Там уже сидела Мирра, прихлёбывая чай из кружки с надписью «Лучшая сестра на свете». Увидев её, я почувствовала, как улыбка появляется на моих губах. Она выглядела странно — её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, а на лице не было ни грамма макияжа, только синяки от недостатка сна под глазами.

— Доброе утро, — пробубнила она, запихивая в рот печенье.

— Невероятно доброе, — без злости буркнула я и села за стол.

— Рамки же целы.

Я, ничего не ответив, налила себе кружку чая и села напротив. Мы сидели на кухне в тишине, прерываемой только звоном ложек о кружки и редкими глотками. За окном уже совсем рассвело, и серый петербургский свет заливал комнату, делая её уютной и почти спокойной. Мирра доела печенье, стряхнула крошки с футболки и откинулась на спинку стула.

— А родители уже встали? — спросила я, делая глоток.

— Они не то что встали, они уже из дома ушли! Папа, когда мама заставила померить выходной пиджак, его порвал, и они пошли за новым.

— Он же его в прошлом году покупал, когда на юбилей дяди Саши ездили.

— Ну, видимо, за год он успел раздаться в плечах, — ответила Мирра, пожимая плечами. — Или мама сказала ему дышать глубже, а он вдохнул — и швы разошлись. Я не знаю, я не была на этом шоу.

— Надеюсь, они успеют до премьеры, — сказала я, делая глоток чая. — Если папа придёт в спортивном костюме, я просто умру на сцене.

— Не умрёшь, — ответила Мирра, и её голос стал мягче. — Ты слишком много работала, чтобы умереть из-за папиного пиджака.

Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как напряжение, которое держало меня всю ночь, начинает отпускать. Мирра допила чай, поставила кружку в раковину и повернулась ко мне.

— Ты завтракать будешь? Или как обычно — чай и печенье, потому что «у меня премьера, нельзя тяжелую еду»?

— Я на самом деле голодна, — призналась я. — Но если я съем что-то тяжелое, у меня будет тяжесть в животе, и я не смогу нормально танцевать.

— Яичницу с помидорами осилишь? — спросила Мирра, уже открывая холодильник. — Или ты против помидоров?

Я поморщилась, вспоминая тот ужасный салат в ресторане с Ильёй.

— Я ненавижу помидоры.

Я яичницу с колбасой могу сделать.

— Без колбасы, — сказала я, — просто яйца. И не пересоленные, как прошлый раз, когда ты пыталась удивить меня своим «кулинарным талантом».

— Это был один раз! — воскликнула Мирра, но я видела, как уголки её губ поднимаются. — И я тогда отвлеклась на телефон. Ты не даёшь мне забыть эту историю.

— Потому что это смешно, — ответила я. — Ты приготовила яичницу, которая была похожа на солёный камень. Я чуть не сломала зуб.

Мирра засмеялась — тем смехом, который я слышала у неё в детстве, когда мы ещё не ссорились. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. Мы не были идеальными сёстрами. Мы ссорились, кричали, не понимали друг друга. Но в этот момент, когда она стояла у плиты и готовила мне яичницу, я знала, что она рядом.

Мирра ловко разбила яйца о край сковороды, и я слышала, как они шипят, касаясь горячего масла. Запах наполнил кухню, и я почувствовала, как желудок начинает требовать еды.

— Ты знаешь, — сказала я, — я никогда не думала, что наступит день, когда ты будешь стоять у плиты и готовить мне завтрак перед премьерой.

— Я тоже не думала, — ответила она, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка. — Но люди меняются, Нина. Даже такие, как я.

— Ты не такая уж и плохая, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Была. Но сейчас — нет.

Мирра ничего не ответила, просто подошла ко мне с тарелкой, на которой лежала золотистая яичница. Она поставила её передо мной и села напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня с мягким ожиданием.

— Ешь, — сказала она.

Я послушно взяла вилку и откусила кусочек. Яичница была нежной, чуть солоноватой, но не пересоленной. Мирра улыбнулась, заметив, как я киваю, подтверждая, что всё в порядке.

— А знаешь, — сказала Мирра, задумчиво глядя в окно, — когда я была маленькой, я хотела быть как ты. Ты даже не представляешь, сколько раз я просила маму отвести меня на балет.

— Правда? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается удивление. — Ты никогда не говорила мне об этом.

— Ну, потому что я была мелкой и тупой и очень хотела быть похожей на тебя. Мама отвела меня на одно занятие, я посмотрела на станок и поняла, что это не моё. Слишком больно, слишком скучно, слишком много дисциплины. А ты... ты стояла у станка и улыбалась. Я тогда подумала: «Она сумасшедшая».

— А потом?

— А потом я решила, что это просто не моё, — ответила легко Мирра. — И переключилась на то, чтобы быть твоей полной противоположностью. Ты — балерина, я — та, кто сидит в кафе и пьёт мохито. Ты — дисциплина, я — хаос. Мы были как две стороны одной медали.

— И ты не жалеешь?

— О чём? О том, что не стала балериной? — она задумалась на мгновение, и я видела, как её пальцы слегка постукивают по столу. — Нет, наверное. Я не создана для этого. Я создана для того, чтобы красиво делать маникюр, смеяться и быть твоей поддержкой, а не твоим отражением в зеркале.

Мы замолчали, улыбнувшись друг другу. Я доела яичницу и только успела поставить тарелку в раковину, когда входная дверь с грохотом распахнулась. В прихожую влетела мама — раскрасневшаяся, в своей норковой шубе, из-под которой торчал ярко-красный шарф, и держала в руках огромный пакет. За ней, тяжело дыша, зашёл папа в шапке, до боли напоминающей ту, в которой снимался Шерлок Холмс, и с таким видом, будто они оба только что пробежали марафон.

— Мы купили! — выдохнула мама, ставя пакет на пол и начиная быстро стягивать с себя шубу. — Смотри, Нина, какой красивый!

Она вытащила из пакета пиджак — тёмно-синий, с тонкой белой полоской, который выглядел так, будто его только что сняли с витрины. Папа стоял рядом и смотрел на него с выражением гордости и лёгкого страха одновременно.

— Очень красивый, — сказала я, подходя ближе. — Пиджак, действительно, очень хороший. А шапку свою сними уже.

Папа, который до сих пор стоял в дверях в этой своей нелепой шапке, снял её и положил на тумбочку. Без неё он выглядел уже не таким растерянным и нелепым.

— Вы его нашли быстро, — заметила Мирра. — Неужели не пришлось объезжать весь город?

— Только два магазина, — ответила мама, придирчиво оглядывая пиджак со всех сторон. — Но это того стоило. Посмотри, как сидит, будто на тебя шили.

— Пап, давай померим, — сказала я, подходя ближе. — Надо убедиться, что ты не порвёшь его ещё до того, как мы выйдем из дома.

Папа, которому эта идея явно не нравилась, но спорить с тремя женщинами он не рискнул, снял куртку и начал натягивать пиджак. Он сел на него идеально — плечи ровно, рукава чуть прикрывали запястья, будто портной снимал мерки лично с него.

— Хорошо сидит, — сказала мама и довольно улыбнулась. — Теперь ты выглядишь как настоящий отец солистки.

— А до этого выглядел, как отец дворника?

Папа снял пиджак, сложив его и убрав в пакет, а после потянулся и ушел в комнату.

Мама, оставшись со мной и Миррой, вдруг стала серьёзнее, её улыбка смягчилась, и она повернулась ко мне.

— Нина, — сказала она, — я хочу, чтобы ты знала. Сегодня — твой день. Мы все будем там. И мы все гордимся тобой.

— Даже папа, — добавила Мирра. — Он просто не умеет говорить такие вещи, но я видела, как он смотрел на тебя, когда ты репетировала. Он боялся, что ты упадёшь.

— Я не упаду, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой, спокойно и твёрдо, как будто я произносила их на сцене. — Я слишком много работала, чтобы упасть.

Мама подошла ко мне и обняла. Не крепко — так, как она всегда обнимала меня перед важными событиями.

— Спасибо вам. — Тихо сказала я.

Мама отстранилась, и я увидела, как в её глазах блестят слёзы, которые она пытается сдержать. Она провела ладонью по моей щеке — так же, как делала, когда я была маленькой и боялась идти на экзамен в академию.

— Мы будем сидеть в третьем ряду, — сказала она. — Я договорилась с администратором, когда покупала билеты. Так что я буду видеть каждое твоё движение.

— Ты будешь плакать, мам, — сказала я, чувствуя, как на губах появляется улыбка.

— Конечно, буду. Я всегда плачу на балете. А сегодня буду плакать особенно громко.

Мирра фыркнула, пряча улыбку в кружке с чаем.

— Я тогда сяду подальше, чтобы меня не слышали.

— Ты сядешь рядом со мной и будешь держать меня за руку, — сказала мама твердо. — И если ты уронишь мою сумочку, когда я буду хлопать, я заставлю тебя платить за новый маникюр.

Я засмеялась, чувствуя, как напряжение, которое держало меня всё утро, наконец отпускает.

— Я пойду собираться, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. — Мне нужно быть в театре через два часа.

Я зашла в свою комнату, подошла к шкафу и открыла его. На плечиках висели мои вещи и в самом углу то самое кремовое платье, которое я купила из-за большой любви к старому Голливуду. Я провела пальцами по ткани, чувствуя, как она струится под пальцами. Платье будет ждать меня после спектакля. А сейчас — только пуанты, грим, сцена.

Я сняла с плечиков простой чёрный купальник и тренировочную юбку, сложила их в сумку. Рядом — бледно-розовые колготки, две пары пуант, пластыри на случай мозолей, нежно-розовый крем для рук, баночка с Глицином на случай, если нервы всё-таки дадут о себе знать. Всё как обычно. Всё как всегда.

Выйдя из комнаты, в коридоре я встретила Мирру, которая уже успела переодеться в своё любимое платье — тёмно-синее, с открытыми плечами, которое она купила на распродаже и берегла для особых случаев.

— Ты выглядишь как настоящая звезда, — сказала Мирра, и в её голосе не было насмешки. — Я серьёзно. Если бы я не знала тебя, я бы подумала, что ты — одна из тех, кто снимается в кино.

— Я балерина, — ответила я, улыбнувшись, — а не актриса.

— Разница небольшая. Вы обе выходите на сцену и заставляете людей верить в то, что вы — кто-то другой. Просто у тебя это получается лучше.

Я кивнула ей и, дойдя до входной двери, вышла из квартиры.