Вторая Одалиска Балет

Я стоял в своей гримёрке, глядя на своё отражение в зеркале, и чувствовал, как адреналин медленно отпускает мышцы, оставляя после себя только пустоту и тупую усталость в ногах. Грим уже начал стираться, на лбу блестела испарина, а волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Я провёл ладонью по лицу, стирая остатки белил, и смотрел на свои пальцы, испачканные в тональном креме.

Люся не упала — это было главное. Она танцевала не идеально — я видел каждую ошибку, каждую напряженную мышцу в плечах, каждый момент, когда она сбивалась с ритма, — но она не упала. И этого было достаточно, чтобы все остались довольны, даже я. Люся не сорвала ни одну поддержку, то есть, не поставила меня под угрозу быть заклейменным Альбертом, который роняет Жизель. А как она сама станцует мне все равно, главное чтобы я был идеальным. Мысль, что мне придется вытягивать спектакль, сейчас почти не давит на меня. Тем более, тащить спектакль мне придется не одному, а с Ниной.

Я видел, как она танцует Мирту, и внутри вспыхивало чувство, назвать которое я не мог, но, возможно, Нина испытывала те же самые покалывания в животе, когда видела, как танцую я.

Я стянул с себя мокрую от пота тренировочную футболку и накинул свежую рубашку. Пальцы двигались медленно, почти механически, потому что мысли были далеко — там, где она стояла за кулисами и смотрела на меня. Я почувствовал её взгляд ещё до того, как увидел её. Это было как электрический ток, который пробежал по спине, заставляя меня обернуться и посмотреть в ту сторону.

Переодевшись, я взял со стола свой рюкзак, накинул куртку и вышел из гримёрки. Коридоры Мариинки уже пустели — артисты разошлись, за кулисами стихли голоса, только редкие шаги отдавались эхом в тишине. Было поздно. В городе уже зажглись фонари, и я знал, что мне пора домой. Но я не спешил.

Я шёл к выходу, разминая затёкшую после прогона шею, и вдруг остановился. В конце коридора, у самого выхода, стояла Нина и болтающая с ней Варя. Она стояла у выхода, повернувшись ко мне спиной, и я заметил её раньше, чем она меня.

Серое пальто струилось по её фигуре, падая мягкими складками до колен, и даже в этом простом пальто была та особая грация, которая появляется только у тех, кто привык двигаться под музыку. Розовый шарф — единственное яркое пятно в этом коридоре — лежал на её шее, разбавляя остальную серость.
Нина, словно героиня старого кино, легонько кивала на все слова Вари, но, кажется, слушала ее без особого интереса.

⟡ · ⊹ . ° ୨୧ ◌ ゚ . ⊹ ⟡

Варя, оперевшись на зелёный зонтик, шаталась взад вперед. Она рассказывала мне что-то о красной помаде, которая сейчас была на ее губах и о новой водолазке с кружевным воротником.
Я стояла рядом, теребя нежно-розовый шарф, уже чистый, без крови.

— Нин, — вдруг сказала она, остановившись, и взяла двумя пальцами кончик моего шарфа, — слушай, а он выцвел? Или мне кажется?

— Выцвел? — Спросила я, переводя взгляд на ткань на шее. — Я не заметила. Саша сегодня принес его мне после того, как отстирал.

Мой тон звучал обыденно, а вот Варя резко, будто у нее выбили воздух из легких, вздохнула. Она всё ещё держала кончик ткани двумя пальцами, рассматривая его с таким вниманием, будто это был не шарф, а музейный экспонат.

— Саша отстирал? — переспросила она, наконец отрывая глаза от шарфа. — Неужели?

— Ну да, — сказала я, пытаясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже всё переворачивалось от её внимательного взгляда. — Он вчера испачкал его, когда я... ну, ты знаешь.

— Когда ты била его пуантами? И он отстирал?

— Да.

— И принёс сегодня?

— Я случайно испачкала его вчера, — сказала я, звуча почти наивно, хотя прекрасно понимала, почему Варя в шоке. — Он предложил отстирать.

— И ты доверила ему свой любимый шарф?

— Он испачкал его, пусть отстирывает.

На лице Вари появилась ее фирменная кошачья ухмылка, с чуть приоткрытыми губами, обнажая кончик языка. Ее глаза прищурились, становясь маслянисто-блестящими, с искоркой. Она явно собиралась сказать что-то ещё — уже открыла рот, готовая к очередному остроумному замечанию, — как вдруг её взгляд скользнул куда-то за мою спину, и ухмылка стала ещё шире.

— Ну, — сказала она, и голос её звучал почти мурлыкающе, — кажется, твой "личный прачечный мастер" уже здесь.

Я повернула голову. В конце коридора стоял Саша. Он был в тёмной куртке, с рюкзаком на одном плече, и смотрел прямо на меня. Свет ламп падал на его лицо, делая черты мягче, и я заметила, как он чуть улыбнулся, когда наши взгляды встретились.

— Ну, я тогда пойду, — усмехнулась она, чмокнув меня в щеку, оставляя красный след.

Варя быстро взяла свой зонт и пошла к выходу.

⟡ · ⊹ . ° ୨୧ ◌ ゚ . ⊹ ⟡

Я встал в нескольких метрах от Нины и Вари, дожидаясь, когда они перестанут разговаривать. Варя первая заметила меня, а потом указала на меня Нине, и, хитро улыбнувшись, она чмокнула Нину в щеку и убежала.

Я подошел к ней ближе. Нина обернулась, улыбнувшись мне почти нежно с несвойственными ей искорками в карих глазах, от чего я не мог не ответить ей такой же улыбкой.

— Я думал, ты уже ушла, — сказал я, останавливаясь в двух шагах от неё.

— Я собиралась, — ответила она, и голос её звучал мягко, слегка хрипло, — но Варя задержала меня.

— Я заметил. Уже собирался уходить, но потом увидел тебя.

— И решил попрощаться?

— И решил попрощаться, — повторил я, хотя это было не совсем правдой.

Я сделал шаг ближе, чувствуя, как между нами сгущается тишина.

— Тебе понравился прогон? — спросил я, и вопрос прозвучал глупо даже для меня. Но я не знал, с чего начать.

— Я видела, как ты танцуешь. Это было прекрасно, хотя я почти не смотрела на тебя — у меня была своя подготовка. Но ты так легко носишь Люсю на руках в поддержках.

— Легко? — переспросил я, и усмехнулся. — Ты бы знала, как у меня болят плечи после её поддержек.

— Болят? — Нина приподняла бровь. — Ты Альберт, должен носить ее на руках, как пушинку.

— Пушинка, говоришь? — я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. — Если бы Люся была пушинкой, у меня бы не болели плечи. Она, знаешь ли, не самое лёгкое создание в этом театре.

— Ты жалуешься на свою партнёршу? — она притворно нахмурилась, но я видел, как в её глазах пляшут смешинки. — Это не по-джентльменски.

— Я не жалуюсь, а просто говорю, что с тобой было бы легче.

Нина замерла. Её глаза, ещё секунду назад полные смеха, стали серьёзнее.

— Со мной? — переспросила она осторожно. — Не думаю, что я легче ее.

— Я не про вес — беззлобно посмеялся я. — Я про другое. Когда я исполнял с тобой дуэт, я чувствовал музыку, танец, а не просто поднимал поднимал в поддержку.

Нина молчала. Она смотрела на меня, и я видел, как её пальцы слегка сжали серую ткань рукава пальто.

— Ты умеешь говорить красиво, Румянцев, — сказала она наконец. — Я начинаю подозревать, что ты репетируешь эти речи перед зеркалом.

— Если бы я репетировал, я бы придумал что-то получше, — сказал я. — Вместо того чтобы говорить о... — я замолчал, пытаясь подобрать слова, —...весе.

Нина тихо посмеялась, но, кажется, сделка это только чтобы сгладить мою неловкую фразу.

— В следующий раз обязательно отрепетируй, — ответила Нина, уже собравшись уйти. — Пока, Саша.

— Стой! — Резко окликнул ее я. — Может, тебя проводить?

Нина развернулась, вставая на пороге.

— Мне нужно на почту за посылкой сестры, — сказала она, открывая дверь.

Холодный воздух ворвался в коридор, коснувшись моего лица. И знал, что если сейчас не попробую сказать хоть что-то, как-то ее остановить, то очень сильно пожалею.

— Я с тобой, — сказал я, и слова вырвались быстрее, чем я успел подумать. — Мне по пути. Я живу у почты.

Она остановилась, обернувшись ко мне. Свет фонарей падал на её лицо, и я видел, как в её глазах мелькнула смесь удивления и легкого веселья.

— У почты? — переспросила она, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка. — Я думала, ты живёшь на Петроградской.

— Раньше жил, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Переехал недавно.

— Прямо у почты?

— Прямо у почты.

Она смотрела на меня несколько секунд, и изучала, пытаясь понять, насколько сильно я вру. Потом Нина улыбнулась.

— Ладно, — сказала она, — пошли.

Я шагнул вперёд, и мы вышли из театра вместе. На улице было тихо — только редкие прохожие и шум машин где-то вдалеке. Фонари разливали жёлтый свет по мокрому асфальту, и я смотрел на её отражение в лужах, когда мы шли рядом.

— Ты сегодня хорошо танцевала, — сказал я, чтобы нарушить тишину. — Я видел твою Мирту.

— Альберт должен танцевать дуэт с Жизель, а не смотреть на Мирту.

— Знаю, но не могу не смотреть.

Нина остановилась. Я тоже замер, чувствуя, как между нами повисает тишина.

— Саша, это звучит как строчка из плохого романа.

— Я же говорил, что не умею говорить красиво.

— Не умеешь, — согласилась она. — Но у тебя хорошо получается быть искренним. Это почти компенсирует.

Мы пошли дальше в тишине. До почты оставалось несколько минут, а очертание здания уже было видно.

Дойдя до входа, Нина обняла меня. Я крепко обхватил ее в ответ, но через пару секунд от звука уведомления. Она быстро достала телефон и, взглянув на экран, быстро бросила «пока», а после убежала за дверь.