Вторая Одалиска Балет

Генеральный прогон перед спектаклем для меня всегда было чем-то тем, от чего у меня появляются седые пряди на голове. Но сегодня, придя в театр, я была спокойна, почти холодна.

Я шла по коридору, чувствуя, как знакомые стены Мариинки уже не давят на меня своим величием, как это было раньше. Сегодня не было той дрожи в коленях, которая обычно появлялась перед важными событиями. Внутри меня была тишина.

Я почти дошла до своей гримерки, когда из-за угла вышла Аня. Она остановилась, увидев меня, и я видела, как её лицо на мгновение изменилось — от смеси боли и одновременно надежды.

— Нина, — сказала она, и голос её был тихим, почти робким. — Я хотела поговорить с тобой.

— Я слушаю, — ответила я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё ещё дрожала как натянутая струна.

Аня стояла передо мной, сжимая край своего свитера, и я видела, как её пальцы слегка дрожат. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей, и под её глазами залегли тени, которые я не замечала раньше.

— Я не хотела делать тебе больно, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я просто хотела помочь ей. Она была такой потерянной, такой испуганной, такой...

— Понятно, — проговорила я, не давая ей закончить, — она была такой беззащитной, поэтому ты не могла не растрепать все обо мне.

— Я рассказала ей это, потому что она раздавленная из-за тебя! Люся говорила, и ты слышала, как она хочет быть похожей на тебя: носит розовые шарфы, получать комплементы постановщика и быть признанной.

— Я знаю, — сказала я, и голос мой звучал ровно, потому что я не могла позволить ему задрожать, — ты видишь кого-то, кому больно, и ты не можешь пройти мимо.

Аня подняла на меня глаза, и я видела, как в них мелькнула надежда.

— Ты понимаешь?

— Я понимаю, что ты хотела помочь, — сказала я. — Но чтобы утешить ее, ты рассказала ей мой главных страх, который я доверяла только тебе. И ты даже не спросила меня, готова ли я к этому.

— Я не хотела...

— Нет, — я оборвала ее, — ты хотела, иначе бы не говорила.

Аня стояла передо мной, и я видела, как её лицо медленно меняется. Она не понимала. Она действительно не понимала, что сделала не так. И это было больнее, чем если бы она осознавала свою вину.

— Но она была в отчаянии, — сказала Аня, и голос её стал громче. — Она плакала, Нина! Она боялась, что не справится. Я не могла просто оставить её в таком состоянии. Ты бы тоже не смогла.

— Я бы не стала рассказывать чужому человеку твой самый страшный секрет, чтобы утешить его. Я бы спросила тебя, готова ли ты, чтобы я рассказала это. Я бы уважала твой выбор.

— Ты слишком много думаешь, Нина, — сказала Аня, и в её голосе появилась горечь, которой я никогда не слышала у неё. — Ты всегда слишком много думаешь. Она просто нуждалась в поддержке. Ты тоже нуждалась в поддержке, и я была рядом.

— Да, ты была рядом, когда я плакала и когда получила роль второй одалиски, но когда я перестала быть хорошей девочкой, сделала плохую вещь, ты не была рядом. Ты была с ней.

Я замолчала, чувствуя, как каждое слово, которое я произнесла, повисает в воздухе между нами. Аня стояла передо мной, и я видела, как её лицо медленно меняется — от защиты к растерянности.

— Я не переставала быть рядом, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я просто... я не знала, как быть рядом с той тобой. С той, которая унижала Люсю, которая плела интриги, которая использовала мои слова как оружие.

— А ты думаешь, я хотела быть такой? — спросила я громче, чем планировала. — Ты думаешь, я проснулась однажды и решила, что хочу стать той, кто причиняет боль? Я просто устала быть той, кому причиняют боль. Я устала быть удобной.

— Я никогда не использовала тебя! — крикнула Аня, и её голос эхом разнёсся по коридору. Она шагнула ко мне, и я видела, как её пальцы сжались в кулаки. — Я всегда была рядом, Нина! Когда ты плакала из-за Мирры, когда ты боялась, что не справишься с Миртой, когда ты думала, что тебя никто не любит — я была рядом!

— А когда я перестала быть той Ниной, которую ты знала, ты ушла.

Аня замерла. Я видела, как её руки, сжатые в кулаки, медленно разжимаются, как плечи опускаются, как она делает шаг назад.

— Я не ушла, — сказала она, и голос её был тихим, почти сломленным. — Я просто не знала, как быть с тобой. Ты стала другой. Ты стала сильной, и я не знала, нужна ли я тебе.

Я смотрела на неё, чувствуя, как её слова проникают под кожу, как они оседают внутри, тяжёлые и горькие. Я хотела сказать ей, что она была нужна, что я всегда нуждалась в ней, но слова застряли в горле.

— Я не знаю, смогу ли я снова доверять тебе.

Аня смотрела на меня, и я видела, как в её глазах мелькнула боль.
Я почти сорвалась с места и, не оборачиваясь на Аню, пошла в репетиционный зал.

Зайдя в репетиционный зал, я встала у станка, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие деревянную перекладину. Разговор с Аней всё ещё звучал в голове, её слова — «Ты стала сильной, и я не знала, нужна ли я тебе» — отдавались глухим эхом где-то в груди. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но мысли не слушались. Я слышала шаги за спиной — лёгкие, почти бесшумные. Я не обернулась. Потом чьи-то руки коснулись моей шеи — осторожно, почти невесомо. Я вздрогнула, но не отстранилась. Пальцы завязали шарф — нежно-розовый, мягкий, уже не пахнущий кровью, — аккуратным бантом сзади.

Я медленно повернулась. Саша стоял в шаге от меня, и в его глазах была та особая теплота, почти нежность, которую я видела, когда он говорил о балете.

— Как и обещал, — сказал Саша, поправляя шар, — отстирал.

Его теплый пальцы на мгновение задержались на моей шее, от чего она покрылась мурашками.
Шарф лежал на моих плечах — чистый, без следов крови, без следов вчерашней истерики.

— Я не надеялась, что ты сможешь отстирать кровь, — ответила я, перебирая ткань пальцами. — Спасибо.

— Я обещал, — сказал он легко, так, когда он был доволен собой. — И я всегда держу свои обещания.

Я хотела сказать ему что-то ещё, но он вдруг улыбнулся — той улыбкой, которую я видела у него на сцене, когда он танцевал Альберта. Улыбкой, которая делала его почти мальчишеским и была настолько разорительна, что я тоже приподняла уголки губ.

— Как твои ноги? — Неожиданно для себя спросила я. — Я вчера отбила их носиком своих туфель. Не больно было танцевать?

Саша усмехается, и в его усмешке нет обиды — только беззлобное удивление.

— Ты серьёзно? — спрашивает он, и голос его звучит легко, почти игриво. — Ты меня чуть не покалечила, а теперь спрашиваешь, как я?

— Просто хочу знать, — пожимаю плечами, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Если ты не сможешь танцевать завтра, кому мне тогда будет помогать?

— Не волнуйся, — сказал он, и голос его звучал легко, почти невесомо. — Я переживу несколько синяков. Тем более, если они от тебя.

— Осторожнее, Румянцев, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но улыбка всё равно выдавала меня. — А то я подумаю, что тебе нравится, когда тебя бьют.

Он засмеялся, а я, вспомнив вчерашний вечер, отвела взгляд, чувствуя, как щеки покрываются румянцем.

— Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая, — сказала я, обрывая его смех. — После того, что я устроила вчера.

Он перестал смеяться, но улыбка осталась. Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то забавное, но он не хотел меня обидеть.

— Я думаю, что ты была в отчаянии, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — И я думаю, что у каждого есть право на отчаяние. Особенно у тех, кто танцует так, как ты.

— Я не хочу, чтобы меня жалели, — сказала я тихо, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Я просто хочу, чтобы меня понимали.

— Я понимаю, — сказал он, и от этих двух простых слов у меня перехватило дыхание. — Потому что я тоже хочу, чтобы меня понимали. И я знаю, каково это — когда тебя не слышат, когда твоя одержимость искусством кажется странной, когда ты готов умереть на сцене, а другие думают, что это просто работа.

Саша говорил о том, что чувствовала я — о том, как трудно быть понятым, когда ты живёшь балетом, когда он становится твоей кровью, твоим дыханием, твоей жизнью.

— Ты тоже такой, — сказала я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Ты тоже живёшь этим.

— Я живу этим, — ответил он. — И я знаю, что это не всегда легко. Но это единственное, что я умею. И я не хочу уметь ничего другого.

Мы стояли в тишине, и я чувствовала, как шарф на моей шее становится теплее, как его ткань касается моей кожи, как его пальцы, завязавшие бант, всё ещё как будто держат меня. Я хотела сказать ему что-то важное, но слова застряли в горле.

Саша стоял передо мной, и в его глазах я видела ту же одержимость, которую чувствовала в себе. Мы были одинаковыми — мы оба жили этим. И это было важнее любых слов.

Я хотела сказать ему что-то ещё, но в этот момент дверь репетиционного зала открылась, и в проёме показалась голова Елизаветы Сергеевны. Она окинула нас быстрым взглядом, и я видела, как её глаза на мгновение задержались на шарфе на моей шее, а потом на лице Саши.

— Румянцев, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти спокойно. — Я ищу вас уже десять минут. Начинаем прогон через пять минут. Будьте готовы.

— Я готов, — ответил Саша, и его голос звучал ровно, как будто он только что не стоял рядом со мной и не завязывал мне шарф. — Я сейчас приду.

Елизавета Сергеевна ещё раз посмотрела на нас, потом на мои плечи, потом на мой шарф и не сказав ничего, просто ушла, оставляя нас стоять в тишине.

— Мне пора, — сказал Саша, и я слышала в его голосе лёгкое сожаление. — Не опаздывай, Нина. Это будет важный прогон.

Я вышла из репетиционного зала и направилась в сторону сцены, где уже собирались артисты. За кулисами было шумно — кто-то смеялся, а кто-то наоборот, молился, чтобы прогон прошел хорошо.

Когда я вошла, в меня чуть не прилетел чей-то серый гетр — девушки из кордебалета перекидывались ими, пока натягивали нежно-розовые колготки. Все три девушки, участвовавшие в игре, резко встали, робко сложив руки.

— Простите, — пробормотала себе под нос одна из них.

Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение, которое держало меня весь день, начинает отпускать. Эти девушки были такими же, как я когда-то — напуганными, но пытающимися сохранить лёгкость перед важным событием.

— Ничего страшного, — сказала я, кидая гетр в девушку, — только в следующий раз цельтесь лучше, вдруг это окажется кто-то из постановщиков.

Девушка, поймавшая гетр, растерянно заморгала, а потом улыбнулась — той улыбкой, которая бывает, когда они понимают, что их не будут ругать.

— Обещаю, в следующий раз буду целиться точнее, — сказала она, и я заметила, как её плечи чуть расслабились.

— Вот и правильно, — сказала я, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — А теперь давайте готовиться. У нас через несколько минут прогон.

Я отошла в сторону, давая девочкам пространство, и встала у стены, наблюдая за происходящим. За кулисами кипела жизнь — кто-то поправлял пачки, кто-то разминался, кто-то тихо повторял движения, закрыв глаза.

Я заметила Люсю, стоящую в углу. Она была бледной, почти белой, и её руки слегка дрожали. Она сжимала свои пуанты так, будто от них зависела её жизнь. На мгновение я почувствовала почти жалость — она выглядела такой потерянной, такой напуганной.

Я подошла к ней. Люся стояла в углу, прижавшись спиной к стене, и её глаза были закрыты. Она шевелила губами, будто повторяла движения, пытаясь запомнить их в последний раз.

— Люся, — сказала я тихо, и она вздрогнула, открывая глаза. Она смотрела на меня с той смесью страха и надежды, которую я видела у неё каждый раз, когда мы пересекались.

— Нина, — сказала она, и голос её дрожал. — Я... я боюсь.

— Я знаю, — ответила я, и голос мой был мягче, чем я планировала. — Я тоже боюсь, хотя, ты ведь об этом знаешь.

— Я не специально. Мне просто нужно было отмыть помаду с пачки, но я не думала, что костюмершей откажется твоя подруга. — Люся проговорила это настолько быстро и скомкано, что я еле разобрала слова, а после она опустила взгляд на свои пуанты.

Люся не поднимала глаз, и я чувствовала, что она боится не только прогона — она боится меня. Она боится, что я скажу ей то, что она уже знает: что она не готова. Я хотела сказать ей, что она ошибается, что я не хочу ей зла, что я просто устала быть той, кого не замечают. Но вместо этого я сделала то, что не планировала — я шагнула ближе. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её плечи были напряжены, как струна перед тем, как она лопнет.

— Люся, — сказала я, и голос мой звучал ровно, — посмотри на меня.

Я ждала, пока она поднимет глаза, и когда она наконец сделала это, я увидела в них то же, что видела в своём отражении каждый раз, когда выходила на сцену — страх, смешанный с надеждой.

— Я здесь не за тем, чтобы сказать, что все закончится хорошо, — я говорила это без дрожи в голосе, как научный, но все же не утешительный факт. — Я просто хочу знать, почему ты сорвала мне, когда сказала, что тебя заставили приехать в Мариинку, еще в первой или второй нашей встрече.

Взгляд Люси начал бегать в стороны, а губы приоткрылись с желанием что-то сказать, но не находя слов.

— Я тоже многое успела услышать за ваш с Аней диалог.

Люся вздрогнула. Её глаза, до этого бегающие по сторонам, замерли на моём лице.

— Я... — начала она, и голос её был тихим, почти беззвучным. — Я не хотела врать тебе. Я просто... я не знала, как сказать правду.

— Тогда скажи сейчас, — ответила я. — Почему ты здесь на самом деле?

Люся опустила взгляд на свои пуанты. Она сжимала их так сильно, что костяшки побелели. Я видела, как её плечи дрожат, но она пытается собраться с мыслями.

— В Ярославле я была лучшей, — сказала она, и голос её дрожал. — Мне говорили, что я талантливая, что у меня большое будущее, что я смогу танцевать на главных сценах. Я поверила в это. Я так сильно поверила, что когда мне предложили поехать в Мариинку, я не раздумывала ни секунды.

— А потом?

— А потом я поняла, что здесь я — никто. — Ответила она тише. — Что я не лучшая, что я просто одна из многих...

— Это больно осознавать, — прервала ее я, — когда я была корифейкой, лучшей среди кордебалета, я тоже чувствовала себя лучшей, «примой» среди массовки, пока не встретилась лицом с солистками. Но, — сказала я интонацией намного тверже, чем говорила до этого, — это не значит, что нужно обидеться на мир за эту «несправедливость» и ждать, пока все остальные заметят твою гениальность.

Она подняла на меня глаза, и я увидела в них слёзы, которые она пыталась сдержать.

— Я не хотела врать тебе, Нина. Я просто боялась признаться, что я — не лучшая. Что я просто девочка из Ярославля, которая не готова к тому, что её ждёт.

— Мне все равно на то, что ты соврала мне. Я хочу, чтобы ты перестала наматывать сопли на кулак и пошла на прогон. Что бы там не случилось, ты обязана не подвести труппу, ведь сама согласилась на это или, я ошибаюсь?

— Это жестоко...

— Это Мариининский театр, а не Голливуд. — Я сказала это так, будто слова могли бить как ударами хлыстом, но кому-то все же нужно сказать это Люсе. — Твоя задача сейчас — станцевать и не ошибиться в поддержке, а не заливаться слезами. Ты взяла на себя ответственность и ты должна ее принять, даже если она не сулит тебе триумф.

На мгновение она замолчала, смотря на меня так, будто переваривала слова как испорченную пищу. Через несколько секунд Люся подала голос:

— Ты права, — сказала Люся, и голос её стал чуть твёрже. — Я согласилась на это. Я сама выбрала этот путь. И я не имею права подводить тех, кто на меня рассчитывает.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент из-за кулис раздался голос Елизаветы Сергеевны:

— Начинаем через пять минут! Все по местам!

Люся посмотрела на меня, и я увидела в её глазах благодарность. Она развернулась и пошла к выходу на сцену, а я осталась стоять в тени кулис.

Оркестр заиграл вступление. Я слышала каждую ноту, каждый акцент, и чувствовала, как внутри всё замирает. Люся сделала шаг вперёд. Её первое движение было неуверенным, почти робким, как будто она боялась, что паркет провалится под ней. Но потом она сделала ещё шаг, и ещё один. Она танцевала не идеально — я видела каждую ошибку, каждое напряжение в плечах, каждый момент, когда она сбивалась с ритма. Но она не останавливалась.

Саша вышел к ней из-за кулис. Я невольно подошла ближе, опираясь о стену, и выглянула из-за кулис. Он тоже заметил меня.

Наши взгляды встретились на мгновение. Я видела, как его глаза чуть задержались на мне, как уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке, а глаза будто начали светиться под софитами. А потом он перевёл взгляд на Люсю — и стал Альбертом. Саша смотрел на нее с такой нежностью, что у меня кольнуло в груди. Он протянул ей руку, и Люся взяла её.

Я сделала шаг назад, отводя взгляд от их танца, и принялась снова разминать ноги.