Вторая Одалиска Балет

Я смотрела на своё отражение в зеркале, поправляя нежно-розовый шарф, который уже стал моим талисманом. Пальцы слегка дрожали, и я сжала их в кулак, заставляя себя успокоиться. В гримёрке было тихо — только тикали часы на стене и слышалось моё дыхание.

— Ты уже десять минут поправляешь этот шарф, — раздался голос Саши из кресла в углу. Я повернулась и увидела, как он смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Он сидел, откинувшись на спинку, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто у него не было никаких сомнений. — Если ты продолжишь его теребить, он порвётся.

— Он не порвётся, — ответила я, убирая руки от шарфа. — Он крепче, чем кажется.

— Как и ты, — сказал Саша, но уже без игривости.

Я отвернулась к зеркалу, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он всегда умел говорить такие вещи — просто, без притворства, так, что я не знала, что ответить.

— Ты думаешь, они хотят отдать мне роль? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или они хотят сказать, что я больше не буду танцевать Мирту?

— Нина, — Саша поднялся с кресла и подошёл ближе, встав у меня за спиной. Его ладони легли на мою нежно талию. — Если бы они хотели тебя уволить, они бы не приглашали тебя через Виталия Николаевича. Они бы просто прислали уведомление.

Я откинулась назад, чувствуя, как его руки смыкаются на моей талии — тёплые, уверенные, как его голос минуту назад. Спина коснулась его груди, и я на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе просто побыть в этом моменте. Где нет сцены, нет репетиций, нет администрации, которая ждёт меня в кабинете. Только я и он.

— А если они хотят сказать мне, что я больше не буду танцевать вообще? — спросила я, откидывая голову на его плечо, чтобы встретится взглядом.

Конечно, я понимала, что в кордебалет или в никуда театр меня не отправит, но я так не хотела разрывать объятия, что спросила это.

Он тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно, но я чувствовала, как его грудь вздрагивает за моей спиной. Его пальцы чуть сжались на моей талии, притягивая ближе.

— Тогда я уйду с тобой, — сказал он, и его голос был тёплым, почти шёпотом, у самого моего уха. — Мы откроем свою студию. Ты будешь преподавать, а я — приносить тебе кофе и смотреть, как ты учишь детей.

— Ты не умеешь варить кофе, — ответила я, чувствуя, как улыбка появляется на моих губах.

— Научусь, — сказал он, и поцеловал меня в висок. — Ради тебя — научусь чему угодно.

— Ты говоришь это так легко, — сказала я тихо, чувствуя, как его пальцы слегка сжимаются на моей талии. — Как будто уйти из Мариинки — это просто.

— Это не просто, — ответил он серьезно. — Но я говорю это, потому что знаю — тебя не уволят.

Он усмехнулся, быстро чмокнув в щеку и отдалился.

— Тебе пора.

Я взглянула на настенные и, поправив нежно-розовый шарф, который был успел съехать, пошла к выходу. Перед тем, как выйти, я обернулась и послала Саше воздушный поцелуй.

Я вышла из гримёрки, и мои шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Сердце билось где-то в горле, но я заставляла себя дышать ровно. Нежно-розовый шарф мягко касался моей шеи, напоминая о том, что я не одна — что Саша ждёт меня в гримёрке, что Варя, наверное, уже строчит мне сообщения с вопросами, что где-то там, в зале, меня ждёт сцена.

Я остановилась у массивной двери кабинета, сделала глубокий вдох и постучала.

— Войдите, — раздался голос Людмилы Владимировны.

Я открыла дверь и вошла. В кабинете было светло — солнечный свет падал из высоких окон, отражаясь от полированного стола. Людмила Владимировна сидела за столом, сложив руки перед собой. Рядом с ней, в кресле, сидел Виталий Николаевич.

— Садитесь, Нина, — сказала Людмила Владимировна, указывая на стул напротив.

Я села, чувствуя, как внутренности скручивает в тугой узел. Мои руки, сжатые в замок на коленях, слегка дрожали, но я заставила себя не отводить взгляд. Я смотрела на Людмилу Владимировну и ждала.

— Мы пригласили вас, чтобы обсудить ваше будущее в театре, — начала она. — Виталий Николаевич рекомендовал вас на роль Жизель.

Я почувствовала, как внутри всё замирает. Слова повисли в воздухе, и я слышала, как они отдаются в моей груди, как музыка, которую я ждала всю жизнь.

— Мы обсудили вашу кандидатуру на худсовете, — продолжила Людмила Владимировна, и её голос был ровным, но я чувствовала в нём ту особую теплоту, которую она редко позволяла себе. — И мы пришли к единогласному решению.

Она замолчала, и я чувствовала, как каждая секунда этого молчания длится целую вечность. Мои пальцы сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Я смотрела на неё, не смея дышать.

— Мы хотим, чтобы вы танцевали Жизель в следующем спектакле, — сказала она, и от этих слов у меня перехватило дыхание.

— Спасибо вам, — проговорила я спокойно, хотя внутри все дрожало.

— Завтра преступаете к подготовке с новым репетитором. — Ответила Людмила Владимировна, будто ничего не произошло, хотя она только что перевернула мой мир. — А теперь можете идти.

Я кивнула и, поднявшись из-за стола, я вышла из кабинета. Я сделала несколько шагов по коридору, чувствуя, как ноги становятся ватными. Я остановилась у стены, прислонившись к ней спиной, и закрыла глаза. Внутри всё дрожало — не от страха, а от того, что я только что услышала.

«Жизель. Я буду танцевать Жизель.»

Слова всё ещё звучали в голове, как музыка, которую я не могла остановить. Я открыла глаза и увидела, что в коридоре стоит Виталий Николаевич.

— Ну что, Ниночка, — сказал он, подходя ближе, — я же говорил, что у тебя всё получится. Ты не верила, а я знал.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я не знаю, что бы я делала без вашей поддержки.

— Ты бы справилась, — ответил он, и в голосе его не было сомнения. — Ты всегда справлялась. Но я рад, что смог быть рядом.

Он сделал паузу, и я заметила, как его взгляд стал мягче, почти задумчивым. Он смотрел на меня так, будто видел не просто балерину, а кого-то, кого он знал давно.

— Ты знаешь, когда я впервые тебя запомнил?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается любопытство.

— Контрольный прогон трех одалисок, когда я впервые пришёл смотреть «Корсар», — сказал он. — Я сидел в зале, смотрел на девочек, которые танцевали, и думал: "Ну, ещё один состав". И вдруг ты выходишь. Я назвал тебя танцовщицей из кордебалета. А ты поправила меня. Сказала, что ты — корифейка. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. — Ты даже не представляешь, что я почувствовал в тот момент. Ты была маленькой, напуганной, но ты нашла в себе силы поправить меня. Сказать: "Я не просто массовка. Я — корифейка". Я понял, что ты не сдашься. Что ты будешь бороться за своё место до конца. И я был прав.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — Я никогда не забуду этого.

— Я знаю, — ответил он, и улыбнулся. — А теперь иди. У тебя есть кто-то, кто ждёт тебя, чтобы разделить эту радость.

Я кивнула, чувствуя, как на губах появляется улыбка, и развернулась, чтобы идти по коридору. Мои шаги отдавались эхом, и я слышала, как внутри всё ещё звучат слова Виталия Николаевича.

Я толкнула дверь своей гримёрки. Саша стоял у зеркала, поправляя воротник рубашки. Услышав шаги, он повернулся, и я встретилась с ним взглядом.

— Ну что? — спросил он, и в голосе его не было сомнения. Только ожидание.

Я шагнула к нему. Я взяла его руку в свою, чувствуя, как его пальцы сжимаются в ответ.

— Я буду танцевать Жизель! — Сказала я уже громко, радостно, без сокрытия своих чувств.

Саша смотрел на меня, и я видела, как его глаза загораются тем самым светом, который я так любила. Он не сказал ни слова — просто поднёс мою руку к своим губам и поцеловал её. Медленно. Нежно. Так, будто я была самым драгоценным, что у него было. Его губы касались моей кожи, и я чувствовала, как его дыхание согревает мои пальцы. Я стояла, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть этот момент.