Вторая Одалиска Балет

Елизавета Сергеевна стояла у зеркала, когда я вошёл. Она даже не повернулась ко мне — просто смотрела на своё отражение, поправляя воротник.

— Румянцев, — сказала она, и голос её был таким ровным, будто она обсуждала погоду.

Я стоял в дверном проеме. Тело, горячее и уставшее после репетиции, вдруг пробила дрожь, но я подавил ее, проходя внутрь кабинета.

— Елизавета Сергеевна, — сказал я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Вы хотели меня видеть?

— Я хотела поговорить с тобой о твоём поведении на репетициях, — ответила она, протирая очки.

Я уже достаточно работал в театре, чтобы не вестись на ее ровный и будничный тон, и уже готовился, что сейчас мне наговорят такого, от чего я буду отходить день-два.

— Я вижу, что ты не справляешься. — Отрезала Сергеевна.

— Я справляюсь, — сказал я, но звучал тише, чем обычно.

— Ты справляешься? — переспросила она, наконец поворачиваясь ко мне. Её глаза были холодными, как лёд на Неве в январе. — Нет, Саша, ты ведешь себя как ребенок с юношеским максимализмом. Срываешь репетиции, орешь на Люсю... — она на миг замолчала, обойдя рабочий стол и опускаясь в кресло. — Мне продолжить?

Я убрал руки за спину, не прерывая зрительного контакта с репетитором, и начал щипать кожу, потому что не мог просить молча стоять и ждать, пока напугают и позволят уйти, мне нужно было чем-то занять себя.

— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь, Саша, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты — талантливый артист. Но талант не даёт тебе права быть мудаком. Ты работаешь в театре, где каждый второй — талантливый артист.

— Я знаю, — промямлил я.

— Ты знаешь? — переспросила она, и в голосе её послышалась усмешка. — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто ты один здесь?

Я отвел взгляд от Елизаветы Сергеевны на афишу «Корсар» с ее же, но более молодым лицом.

— Потому что работать с Гагариной — невыносимо, — наконец, процедил я сквозь зубы. — Она же вообще не понимает, что танцует. Я потратил полгода на репетиции, не чтобы сейчас спокойно смотреть, как Гагарина убивает все это...— я замолчал, но не потому что стало стыдно или боязливо, а потому что пытался подобрать более формальные слова для описания танца Люси, —...своими судорогами. Вам самой не обидно, что вся ваша подготовка других артистов для этой «Жизели» идет коту под хвост?

Елизавета Сергеевна медленно сняла очки, положила их на стол и посмотрела на меня так, будто я только что сказал, что балет — это скучно.

— Ты думаешь, я не знаю, что Люся не идеальна? Я знаю это лучше, чем ты. Но я также знаю, что у нас нет выбора.

Желание сказать, что Люсе до идеала, как до Луны пешком, было невыносимым, но я заставил себя проглотить слова.

— Я не могу работать с ней, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Она не то что меня не чувствует — она вес с поддержках не умеет распределять.

— Тогда найди способ, — отрезала она, и в голосе её появилась сталь. — Ты — профессионал. Ты должен уметь работать с любым партнёром.

— Умею, с Голицской же танцевал, но даже профессионалы не умеют работать с деревянными куклами.

— Она не деревянная кукла, а человек, который старается.

— Ей даже Боженька не поможет, о каких стараниях идет речь? — Вырвалось у меня быстрее, чем я успел подумать.

Елизавета Сергеевна медленно поднялась из-за стола. Я видел, как её пальцы сжали край столешницы, как побелели костяшки. Она не смотрела на меня — она смотрела куда-то в стену, будто собиралась с мыслями.

— Ты закончил? — спросила она.

— Нет, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. — Я не закончил. Я хочу знать, почему вы защищаете её. Почему вы позволяете ей убивать спектакль, который мы готовили полгода?

— Почему? — переспросила она, и в голосе её появилась тяжесть. — Потому что когда-то я была на её месте.

Я замер.

— Я была такой же, — сказала Елизавета Сергеевна шепотом. — Я приехала в Ленинград из провинции, думая, что я лучшая. И меня раздавили. Я была одна, Саша, и не знала, как здесь выжить...

Я смотрел на нее и не узнавал. Ее глаза, обычно всегда холодные, сейчас поблескивали под люстрой. Я проникся ее слезливой историей, но только на секунду. Мои ноги сейчас старые в кровь, а спина болит так, что, кажется, я не смогу ее согнуть. Все мои силы остаются в репетиционном зале и по дорого до дома, так что для сочувствия чужим драмам его не осталось.

—...я не хочу, чтобы с ней случилось то же, что со мной. Я хочу дать ей шанс. — Наконец, закончила она.

— И что? — Вырвалось у меня. — Какое мне дело до того, где она родилась, откуда приехала и что с ней происходит?! Почему у нее есть шанс, а у меня нет триумфальной премьеры, как в прошлом сезоне?!

— Потому что в прошлом сезоне у тебя была Настя, — сказала Елизавета Сергеевна, — а сейчас — Люся.

Я резко отпрянул от Елизаветы Сергеевны, словно ошпарился. Настя Астафьева, с которой мы репетировали до полночи, которая сломала ногу, но все равно нашла в себе силы говорить мне, что все будет хорошо, была Жизелью, самой настоящей и живой из всех, что я видел, кроме Улановой. Люся никогда не сравнилась бы с ней.
Настя, пойдя преподавать, справилась со своим уходом из театра — а я нет.

— Настя была Жизелью, — сказал я, чувствуя, как голос слегка дрогнул. — Настоящей. А Люся — нет. И никогда не будет.

Елизавета Сергеевна смотрела на меня, и я видел, как её лицо медленно меняется от гнева к чему-то, что я не мог прочитать.

— У нас нет выбора, Саша. И ты должен смириться с этим. — Твердо отрезала она.

— Выбор есть всегда. Мы можем заменить её. Вы же сами знаете, что она не справится.

Заменить её? — переспросила она, и в голосе её появилась усмешка. — Кем? Тобой? Или Голицской, которую ты готов носить на руках?

— Да, — сказал я, чувствуя, как внутри все закипает, — готов носить её на руках. Потому что она умеет танцевать, вы сами видели, как она танцует Жизель, но решили дать шанс Гагариной.

— Ты серьёзно? — спросила она, и в голосе её послышалось удивление.

— Более чем, — сказал я. — Вы знаете, сколько стоят билеты на эту премьеру? В три раза дороже, чем обычно. Люди платят за «звёздный состав», — за меня, за Настю, за идеал, а не старания, — который вы указали в афише. А вместо Насти они увидят Люсю. И точно не будут думать о том, какая же она искренняя и как старается. Они будут смотреть на меня, ждать, что я спасу спектакль, но я не смогу, Елизавета Сергеевна. Мне не под силу сделать из гадкого утенка лебедя.

Я не стал ждать, что она мне ответит, а сразу вышел за дверь. Быстрым шагом я направился в гримерку, но, зайдя за угол.

Я не успел даже понять, что произошло. Кто-то влетел в меня с такой силой, что я чуть не упал, но успел схватить за плечи. От удара у меня перехватило дыхание, и я уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое — как вдруг увидел её лицо. Это была Нина, вся растрепанная, белая, со стеклянными глазами. Она тяжело дышала, и я чувствовал, как её плечи дрожат под моими пальцами. Ее пальцы теребили ткань розового шарфа.

— Ты... — начала она, но голос её сорвался.

— Голицская, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось?

Нина ничего не ответила, начав вырваться, но я не давал ей убежать. Не без усилий, конечно, потому что силы у нее было достаточно, чтобы заставить мужчину, занимающегося балетом всю жизнь, напрячь все силы.

— Пусти, идиот! — Хрипло крикнула Нина.

Я повернул голову на дверь кабинета Елизаветы Сергеевны и, испугавшись, что она сейчас выйдет и увидит нас вот так, выхватил у Голицской ее шарф. Я прижал его к ее рту, не давая больше крикнуть.

— Тихо, а то услышат, — прошептал я ей на ухо.

Я сжал шарф у её рта, чувствуя, как она дышит через ткань — тяжело, рвано, как загнанный зверь. Я наивно полагал, что она, поняв всю серьезность ситуации и то, что ее в таком состоянии может кто-то увидеть, перестанет брыкаться. Но она не успокаивалась — наоборот, её тело стало ещё более напряжённым.

На секунду она остановилась, но я тут же почувствовал боль чуть ниже колена — Нина ударила меня по ноге носиком пуант. Не балетных, а в которых по улице ходят — жесткий, плотный мысок, который оставляет синяки. А потом еще один, но уже по другой ноге.

— Прекрати. — Вырвалось у меня вместе с сдавленным, полным боли стоном, и я сразу закусил губу.

Во рту почувствовался вкус крови.

Она дёрнулась, пытаясь высвободиться, но я держал её крепко. Тогда она занесла руку, и я не сразу понял, что она делает, пока не почувствовал, как её пальцы впиваются в мои волосы, дёргая их с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Твою мать, — выдохнул я сквозь зубы, чувствуя, как глаза начинают слезиться от боли. Чтобы заткнуться, я уткнулся ей в шею, оставляя следы крови, идущей из прокусанной губы.

Нина не могла мне ответить, потому что я все еще прижимал к ее рту этот кусок розовой ткани, на котором уже были пятна от ее слюней. Сквозь ее попытки сказать что-то, я уловил только «тупой выблядок».

Я сжал её талию так сильно, что, наверное, оставлю синяки, пытаясь остановить её. Но она не унималась, снова ударив меня, на этот раз в бедро. И тогда я сделал то, что должен был сделать с самого начала — прижать ее к себе полностью.

Нина замерла, но потому что капитулировала, а потому что услышала стул каблуков Елизаветы Сергеевны и простенькую мелодию, которую она напевала себе под нос, пока закрывала кабинет на ключ. Мы не двигались, даже не дышали, кажется, а только молились, чтобы она побыстрее ушла.

Это заняло целую вечность, а может — и пару минут.

Когда звуки стихли, я медленно отпустил Нину, которая смотрела на меня злыми, как у псины, но все еще заплаканными глазами. Или, если выражаться по-поэтичнее, то она смотрела на меня взглядом падшего ангела с полотна Кабанеля. Нина вырвала из моих рук шарф, вытерев им кровавые пятна на своей шее, а после без какой-либо нежности начала вытирать им и мой подбородок, по которому стекала струйка крови.

Я замер, чувствуя, как ткань касается моей кожи, как её пальцы слегка дрожат. Она смотрела на свои руки, которые вытирали кровь с моего лица.

Закончив, Нина протянула мне нежно-розовую ткань, на которой теперь виднелось два бордовых пятнышка.

— Отстирай, — ее голос дрожал, но звучал твердо, почти резко, так что я без вопросов взял из ее рук шарф. — Вернешь до премьеры. И пошли, покажешь мне, где твоя гримерка. Мне нужно привести себя в порядок.

Я смотрел на шарф в своих руках. Розовая ткань, испачканная моей кровью и её слезами, казалась какой-то нелепой реликвией. Я хотел спросить её, что случилось, но она уже развернулась и пошла по коридору, как будто знала, куда идти. Я догнал её, обгоняя, чтобы показать путь.

— Сюда, — сказал я, сворачивая влево.

Нина шла за мной и молчала, ее дыхание — всё ещё тяжёлое, сбивчивое, но уже не такое рваное, как минуту назад, — эхом разносилось по коридору.

Мы подошли, и я открыл для нее дверь, чувствуя, что впускаю ее в святая святых. Сюда за редким исключение заходила Настя и персонал, но больше никого я сюда не впускал.

Нина вошла внутрь и остановилась.

Гримёрка была маленькой, но в ней было всё, что мне было нужно. На столе — старый чайник, кружки, горы нот и афиш. В углу — вешалка с несколькими сценическими и тренировочными костюмами и висящей парой настеных пуант, которые я все не решался выкинуть. На стене — несколько фотографий, большинство из которых было с Настей. Я вдруг почувствовал себя неловко, что она видит это.

Нина остановилась у зеркала, глядя на своё отражение. Она подошла ближе, провела пальцами по спутанным волосам, поправила воротник свитера. Быстрым движением она взяла со столика ватный диск и, лизнув его, принялась стирать потекшую тушь с глаз.
Я же просто смотрел на нее, не отводя взгляд, потому что если я начну рассматривать весь свой творческий бардак, в который я привел Нину, я умру со стыда.

Ее движения, даже после случившегося, были отточенными, хотя местами Рина могла замереть, но не решенными какой-то странной мягкости, позволяющей узнать в ней ту, с кем я пару дней назад танцевал дуэтом.

— Я ужасно выгляжу, — вдруг сказала она, оттягивая покрасневшую на щеке кожу. — Будто машина переехала.

— Выглядишь нормально, — сказал я, и это была правда. — Для человека, который только что пытался убить меня пуантами.

Нина дернулась, и я увидел в зеркале, как она попыталась сдержать улыбку, но у неё не получилось.

— Это были не пуанты, — сказала она. — Это были мои уличные туфли. И вообще, ты сам виноват — нечего было хватать меня.

— Я не хотел, чтобы Елизавета Сергеевна увидела тебя в таком состоянии. Она бы тебя съела.

— Она уже съела меня. — Нина снова замолчала, и я понял, что она не хочет говорить об этом.

Она выкинула ватный диск в урну у зеркала.

— Ты как? — спросил я, чтобы прервать тишину.

— Я? Просто устала, не хочу об этом.

— Я тоже, — признался я, и это прозвучало честнее, чем я ожидал. — Елизавета Сергеевна только что отчитала меня. Она сказала, что я должен работать с Гагариной, даже если она не умеет распределять вес в поддержках. Что я не имею права быть мудаком, даже если я талантливый.

— Тебя отчитали, — сказала она, поднимая бровь. — За что?

— За то, что я ору на неё на репетициях, — ответил я. — Она сказала, что мне нужно вести себя как профессионал и найти способ работать с Люсей.

— И как ты на это ответил?

— Я сказал, что работал с тобой и понял, что могу работать с любым партнёром.

Нина замерла, глядя на меня в зеркало. От ее взгляда я замолчал.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Но теперь, пожалуйста, отстирай этот шарф.

— Я отстираю.

— Чтоб до пятницы был чистым.

Я хотел что-то ответить, но она уже подошла к двери.

— Я пойду в буфет, — сказала она, уже открывая дверь. — Варя, наверное, уже заждалась.

— Я с тобой, — неожиданно для себя, выпалил я. — В смысле — я тоже хочу кофе. Если ты не против компании.

Нина посмотрела прямо мне в глаза, слегка приподняв брови, но кивнула.

— Идём.

Мы шли по коридору молча. Я старался не смотреть на неё, но краем глаза всё равно замечал, как она поправляет волосы, как её пальцы слегка дрожат.

В буфете было шумно — обычная театральная суета. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал спектакли, кто-то просто пил чай и смотрел в телефон. Я увидел Варю, которая сидела за столиком у окна, сжимая в руках чашку чая и думая, какая скучная у нее жизнь, ведь сплетни, репетиции и дорога домой совсем не дают адреналина. Она явно ждала Нину, и когда увидела нас, её брови поползли вверх. Я заметил, как её взгляд скользнул по моему лицу, остановился на моей разбитой губе, потом перешёл на Нину.

Нина обошла меня, занимая место рядом с Варей, а я же пошел за кофе для себя и Нины. Сделав заказ у буфетчицы, я повернулся к Нине, чтобы уточнить добавлять ли ей в кофе сливки. Ее лицо побледнело еще сильнее, решившись последнего намека на румянец, а пальцы сжимали край столешницы. Я проследил за ее взглядом — она смотрела на девушку, костюмершу, Алину или Аню, не помню точно, которая стояла в дверях и смотрела на Нину так, будто хотела о чем-то поговорить.

— Давайте, без, — бросил я буфетчице, быстро возвращаясь к столику.

Я опустился на последний свободный стул, стоящий у Нины. Она ничего не сказала мне, но кивнула — с благодарностью, наверное. А костюмерша, желавшая поговорить с Ниной, неловко улыбнулась нашему столику, попятилась назад и пошла к единственному не занятому столику в другом конце буфета.

— Похоже, произошло что-то, о чем я не знаю. — Сказала Варя, и ее голос приобрел нотки шампанского, игристого и тихо шипящего.

— Я позже расскажу. — Ответила Нина. — Лучше расскажи ты, зачем звала меня.

— Хорошо, — недовольно проговорила Варя. — Я думаю, что место Люсе досталось из-за Сергеевной. Ну, не верится мне, что солистка из Большого может проиграть в смотре такой, как Гагарина. Вот только понять не могу, — сказала задумчиво Варя, вытаскивая чайный пакетик из кружки и отжимая его пальцами, — зачем ей это? Неужели, она не могла найти себе протеже, после потери Нины, в театре? Сами посудите, если Гагарина провалится — Елизавета Сергеевна потеряет всю репутацию. Зачем так рисковать?

Я кивал, но уже не слушал — Варя рассказывала эту теорию заговора уже раз в десятый, но чтобы не обидеть ее, я делал вид, что мне очень интересно. Один раз, когда я после ее рассказов, я спросил: «не водятся ли в нашем театре еще и рептилойды», Варя не разговаривала со мной несколько дней.

— Странно, — подала голос Нина, — твои слова казались мне очень даже логичными, когда ты рассказывала мне об этом в гримерке после моих слез, — она имела в виду день, когда мы с ней танцевали дуэтом, — но сейчас, немного подумав, появляются логические вопросы.

— Репетитор руководствовалась не логикой и не желанием ответить Виталию Николаевичу. — Начал я, вспоминая недавний разговор с Елизаветой Сергеевной. — Она хотела дать Люсе шанс, потому что сама была такой.

Я сел поудобнее, чувствуя, как к чашке кофе прилипают пальцы, и посмотрел на Варю, которая всё ещё держала в руках мокрый чайный пакетик, словно не знала, что с ним делать. Нина тоже повернулась ко мне, и я заметил, как её плечи слегка расслабились.

— Ты о чём? — спросила Варя, и её голос был полон скептицизма. — Елизавета Сергеевна — не та, кто руководствуется чувствами.

— Обычно — нет, — согласился я. — Но сегодня она рассказала мне, когда собиралась отчитать, что видит в Люсе себя, боится, что ее раздавят и так далее. Она была одна, и никто не дал ей шанса. Теперь она хочет дать этот шанс Гагариной. Не потому что Люся — талант, а потому что Елизавета Сергеевна видит в ней себя.

Варя отставила чашку в сторону и сложила руки на груди.

— Ахуеть. — Сказала тихо Варя.

Она резко повернулась к окну, сжимая столешницу стола обеими руками, потом снова повернулась к нам и начала говорить.

— Ахуеть, — повторила Варя, и я видел, как она переваривает услышанное. — То есть, получается, она рискнула своей карьерой и репутацией, чтобы дать шанс девочке, которая напоминает ей себя? Это же... это же так благородно. Но это идиотизм.

— Понятно тогда, почему она стала доброй феей. — Проговорила Нина совсем без эмоций, выверчивая узоры ногтем на столе.

— Так она же нашла Нину. — Варя кивнула в сторону Голицской. — Взяла в оборот, вытащила из кордебалета на вторую одалиску.

— Может быть, она чувствует, что я её подвела? — спросила Нина тихо.

— Ты не подвела, — сказал я, чувствуя, как слова вырываются сами собой. — Она просто боится, что ты станешь слишком самостоятельной.

Нина ничего не ответила, но стало улыбнулась, отвернувшись к окну.

Варя громко, даже нагло, кашлянула в кулак, возвращая нас к изначальной теме разговора.

— Но вторая одалиска — не Жизель на премьере! Это уже наглость: ставить на главную роль ту, которая даже одалиску еле вытянет.

— А что нам делать? — Сказал я. — Сергеевна мертвой хваткой вцепилась в Люсю. Не идти же нам жаловаться руководству.

— Конечно, — ответила Нина, — не надо портить отношения с руководством. Просто дай этому провалу случиться. После колких сообщений от критикой о новой Жизели, руководства само подсуетиться.

Варя смотрела на неё с тем выражением, которое я видел у неё только в моменты настоящего удивления.

— Ты серьёзно? — спросила Варя, отставляя чашку в сторону. — Ты предлагаешь просто дать ей провалиться?

— Я предлагаю не мешать этому случиться, — ответила Нина, и голос её был ровным, почти спокойным. — Мы не можем вылечить Елизавету Сергеевну от фаворитизма и не можем заставить Гагарину танцевать лучше. А если она не готова, пусть критики скажут ей это. Может быть, это будет честнее, чем мы.

— Ты говоришь так, будто уже смирилась с тем, что она провалится, — сказал я.

— Я просто устала пытаться доказать что-то людям, которые выбирают не настоящий балет, а бедную девочку, которую можно пожалеть. От меня требуется идеально станцевать Мирту — я это сделаю, а что там будет с Люсей и репетиторшей мне нет дела.

— Это жестоко, — сказала Варя, и в голосе её не было осуждения. — Но это правда.

Мы сидели в тишине еще пару минут. Потом Нина встала, сказав, что ей пора идти — за ней пошла Варя. Я остался один и уже собирался уходить, как вдруг поймал на себе взгляд той костюмерши, что пыталась сесть рядом с Ниной.