Вторая Одалиска Балет

Мариинский театр — один из центров мирового балета, но, как выясняется, это не мешает ему быть просто петербургским зданием, в котором, как и в любой хрущёвке на окраине, отопление отключают с завидной регулярностью.

Я переодевалась из тренировочного купальника быстро, ведь понимала, что когда тело мокрое и горячее, а воздух вокруг уже холодный — заболеть легко. Но за три дня до премьеры, я не могла позволить себе слечь с температурой, поэтому укуталась в теплый свитер из серой пряжи, который хоть и кололся, но спасал от холода. А на шею я повязала нежно-розовый шарф, который не грел, а радовал глаз мне и всем остальным.

Варя позвала меня в буфет, чтобы кое-что обсудить. Я буфет в театре для солистов — как светские мероприятия для высшего общества. Там нужно выглядеть элегантно и уверенно, приходить и слушать сплетни, чтобы они не поползли о тебе. Пока я была в кордебалете, не лезла туда, а сейчас провожу там время после тренировок почти каждый день, чтобы отметиться

Я вышла из гримерки. За последние несколько дней мне удалось найти еще несколько дорог до буфета, — специально ходила по театру, в их поиске, когда не хотела идти домой, —одна из которых была короче, поэтому я решила срезать и пошла по ней.

Идя по коридору, я вдруг услышала знакомый голос.

—...помада — не конец. Это плохо, конечно, но отстираем. — Говорила Аня.

Я резко остановилась, чтобы понять, откуда идет звук, и продолжила идти, но на цыпочках, маленькими шагами.

Звуки доносились из приоткрытой двери, в которую я не зашла, но заглянуть не постеснялась.
Аня стояла один коленом на табуретке, наклонившись перед пачкой Люси, испачканной в красной помаде Саши, а сама Люся стояла, робко прижав руки к груди.

— Я не хотела пачкать костюм, — ответила Люся, как воробушек — тихо и неуверенно. — Мы с Сашей делали поддержку и... я упала ему на лицо. Вот откуда тут помада.

— Зачем ему вообще помада? — Засмеялась Аня, будто вовсе не знала о сценическом гриме, который существует и для мужчин.

Люся смущённо переступила с ноги на ногу, теребя край своей тренировочной юбки. Было видно, что она чувствует себя неловко — не только из-за испорченной пачки, но и потому, что её застали в такой ситуации.

— Это для спектакля, — сказала Люся тихо, почти извиняясь. — Виталий Николаевич сказал, что у всех артистов должен быть полный грим, даже у мужчин. Губы без помады сливаются с лицом, если его сильно выбелить. Особенно под софитами.

— Странный у нас Альберт, — усмехнулся Аня, и сделала это так легко, как раньше разговаривала со мной. — Раньше мужчины предпочитали просто улыбаться.

— Я тоже него не понимаю. — Люся старалась звучать уверенне, но ее голос звучал так, будто его сломали по полам. — В Ярославе со мной никогда не обращался так партнер, а когда я сказала Саше об этом, он ответил, чтоб я свалила в свой Ярославль, если что-то не нравится.

Я сжала ручку двери, но не для того, чтобы открыть, а чтобы банально сбавить напряжение. Для Ани такие слова были слишком сексизскими, будто эти шутки могли расслабить Люсю. И кажется, ей в компании моей подруги стало спокойнее.

Аня убрала руки от пачки Жизель, проскакивая ватку, которой пыталась оттереть пятна, в спирт. Я уловила противные нотки запаха и поморщилась.

— Спирт немного повредить фатин, но это — единственный способ его убрать.

— Спасибо. Я думала, ты будешь в бешенстве, когда узнаешь, что я сделала с пачкой.

— За что? — Спросила Аня мягко, с долей ласки в голосе, как она разговаривала только со мной или когда обсуждает пачки. — Ты не виновата в том, что Саша не удержал тебя.

— Просто тут все не так, как в моем родном городе, — начала Люся, — там мне говорили, что я лучшая, талантливая и прекрасная балерина, а здесь... меня только критикуют, но я стараюсь!

Я сжала серую пряжу свитера, чтобы немного успокоиться от прильнувшей злости.

— А меня только критикуют, понимаешь, Аня? На меня только кричат, а Саша даже не может поднять в поддержке!

— А сама ты что о себе думаешь? — Спросила Аня, не отрываясь от пятна на пачке.

— Я имею правда тут находится, — ответила Люся, и в ее голоси не было и намека на неуверенность — он звучал так же, когда она говорила мне «ты не такая, как я думала». — Я была лучшей в Ярославле и я знаю партию. И я сама захотела поехать в Мариинку, ведь это — один из центров мирового балета, я могу стать звездой, у меня может быть большое будущее! Конечно, мне говорили, что это будет тяжело, но я же была лучшей в ярославской области!

— Ты была лучшей в Ярославле, — сказала Аня, откладывая ватку в сторону и поднимая глаза на Люсю. — Я верю тебе. Но здесь — не Ярославль.

— Я понимаю, — вздохнула Люся, — здесь никогда не будет так, как дома. В Мариинке меня все ненавидят, не верят в то, что я могу. В Петербурге есть Нина, а я здесь не нужна.

— Ты считаешь Нину лучше?

— Не знаю... — призналась она, — но я хочу быть как она. Хочу носить серые свитера и розовые пальто, и чтоб этим восхищались, говорили, какая я настоящая прима, хочу, чтобы Румянцев смотрел на меня так же, как и на нее, хочу ладить с другими солистками и кордебалетом. — После сказанного, она быстро смутилась, отводя взгляд на подол пачки. Через несколько секунд Люся добавила: — Я хочу стать своей для театра, как она.

— Ты хочешь быть как Нина, — сказала Аня, и в голосе её появилась горечь. — Тогда будь готова плакать и боятся так же, как она.

Я вся сжалась. Ноги, до этого уверенно державшие меня, вмиг стали ватными, и я схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.

— Она тоже боялась? — Переспросила Люся тихо, но с надеждой в голосе.

— Конечно, — ответила Аня, кладя руки ей на плечи. — Она с самого детства боялась, что ее заменят. Даже собственные родители.

— Родители?

— Да, — сказала Аня, звуча так повседневно, будто рассказывала о панических атаках перед выходами на сцену. — Она росла у бабушки, а ее сестра — с родителями в другом городе. Потом боялась, что ее заменят кем-то из кордебалета, и сейчас боится, просто не показывает этого.

Я моргнула несколько раз, не веря, что это происходит в реальности. О страхе замены не знал никто, — ни Варя, ни Мирра, ни бабушка, я даже родителям не говорила, — кроме Ани. Я доверила ей свой самый главный страх, свою главную травму, а она сейчас рассказывала о ней Люсе. Сердце начало бешено колотится, а спина и подмышки покрываться холодным потом.

— У тебя все получится, — Аня сделала шаг к Люсе, крепко зажимая ее в объятиях, — и для этого тебе не обязательно быть такой, как Нина.

Нежно-розовый шарф, который до этого казался мне просто красивой изюминкой, теперь висел на моей шее, словно петля, мешающая сделать нормальный вздох. А свитер казался настолько царапающим и колючим, что мог оставить следы, как наждачная бумага.

Ладони легли на шарф, попытавшись его развязать, но это не давалось мне. Пальцы скользили по нежно-розовому шарфу, но узел, который я завязала всего пятнадцать минут назад, теперь казался затянутым намертво. Я дёрнула сильнее — и почувствовала, как ткань впивается в шею, перекрывая дыхание. На секунду мне показалось, что я задохнусь.

Я смотрела на Аню, которая обнимала Люсю, и не узнавала её. Ту самую Аню, которая знала мои самые страшные секреты, которая видела меня в самые слабые моменты. Она рассказывала их человеку, который получил мою мечту.

Я сделала шаг назад, потом ещё один — совсем маленьких, потому что ноги будто отказывались идти. Пальцы всё ещё сжимали шарф, но я уже не пыталась его развязать. Я просто стояла, чувствуя, как воздух становится тяжелее, как каждый вдох даётся с трудом.

— Ты не должна быть как Нина, — сказала Аня, и я слышала каждое слово. — Ты должна быть собой. Ты уже достаточно сильная, чтобы быть здесь.

Люся подняла на неё глаза, и я видела, как в них мелькнула искра — надежда, вера в себя.

— Ты правда так думаешь? — спросила Люся, и голос её дрогнул.

— Я знаю, — сказала Аня, и в голосе её появилась твердость.  — Ты не просто так оказалась здесь. Ты здесь, потому что ты этого захотела. И если ты будешь продолжать, у тебя всё получится.

Слова Ани проходили сквозь меня, как канифоль сквозь использованные на тренировке пуанты. Я хотела убежать, слетать вид, что ничего не слышала, но споткнулась о собственную ногу и, чтобы не упасть, схватилась за дверную ручку. Она дернулась и с грохотом отвалилась.

Я стояла, глядя на дверную ручку в своей руке. Она была холодной, металлической, и я чувствовала, как её зубцы впиваются в мою ладонь, оставляя красные следы. Звук падения разнёсся по коридору, и я знала, что они слышали.

Все вокруг погрузилось в тишину, а потом я услышала шаги. Я подняла глаза. Аня стояла в дверях, глядя на меня так, будто я была призраком. За её спиной стояла Люся, прижимая руки к груди, и смотрела на меня.

Я резко выпрямитель, отбрасывая дверную ручку. Мои ладони сначала легли на холодную, покрытую мурашками и потом шею, а потом — снова на проклятую нежно-розовую ткань на шее, которую я опять начала пытаться развязать.

— Нина, — спросила Аня тихо, даже насторожено, — что-то случилось?

— Ты... — я попыталась ответить ей, но горло будто не давало словам выйти. — Ты рассказала ей?

— Я просто успокоила ее. — Ответила она, давая понять, что не видит в своем поступке ничего плохого. —  Это справедливо, Нина, ты же унизила ее... — ее голос смягчился, но я все равно не дала ей договорить.

Аня сделала шаг ко мне, собираясь сказать что-то еще, но именно в этот момент узел на шее поддался, и в место того, чтобы просто оттолкнуть руку Ани, я хлестнула по ней розовой тканью. Шарф выпал у меня из рук.

— Ты выбрала ее, да? — Начала я, звуча все нервознее и громче. — Я показала тебе себя настоящую, злую, одержимую балетом, готовую на все, ради роли, и ты выбрала ту, кого можно удобно пожалеть.

— Нина, это бред, ты не в себе, — Аня снова попыталась подойти ко мне, но я сделала шаг назад. — Я никого не выбирала, просто...

Я слышала ее слова, как сквозь воду, потому что в ушах бил пульс, превышающий норму ударов в минуту, наверное, в двое.

— Просто что? — Я снова перебила ее, усмехнувшись — дрожащее, нервно, без намека на радость. — Рассказала ей мою тайну? Может, ты какого-то еще так успокаивала?

Я смотрела на Аню, чувствуя, как каждое слово, которое я произносила, отдаётся где-то в груди. Она стояла в дверях, бледная, растерянная, и я видела, как её руки, которые всегда умели обращаться с иголкой и фатином, сейчас просто висели вдоль тела, как ненужные.

— Нина, я не хотела тебя обидеть, — сказала она, и голос её был тихим. — Я просто хотела помочь ей. Она была такой испуганной, такой потерянной.

— Она была испуганной? — переспросила я, чувствуя, как голос становится громче, как он срывается на крик. — А я? Я была недостаточно испуганной и потерянной? Или была слишком «не той Ниной», чтобы меня жалеть? Я рассказала это тебе, потому что доверяла, потому что ты была моим другом!

— Я твой друг! — сказала Аня, делая шаг ко мне, но я отступила назад.

— Нет! Ты не мой друг! — Я говорила это уже тише, почти шепотом, потому что боялась, что кто-то может нас услышать, но мне хотелось кричать. — Ты выбрала ее, ты нашла меня замену, когда я перестала быть хорошей, а стала настоящей! Я больше не твой друг. — Последние слова я промямлила, проглотив половину звуков и окончаний у слов.

Слезы не текли, я даже не чувствовала их в глазах, но все остальные тело — дрожало.

Аня попыталась что-то сказать, но я не стала ее слушать. Вместо этого я подняла шарф с пола, убегая от них.