Вторая Одалиска Балет

Я стояла у стены, приложив рамку-сердце к тому месту, где она должна была висеть, и пыталась понять, не криво ли я её держу. Нежно-розовый пластик казался почти прозрачным в тусклом свете лампы — точь-в-точь как моё настроение последние дни: хрупкое, но ещё держащееся. Рядом, на кровати, уже лежали две другие рамки — коричневая, деревянная, и белая с резными краями.

Мирра сидела на кровати, свесив ноги, и перебирала мои покупки, разложенные вокруг неё, как украшения на витрине ювелирного магазина. Она взяла брелок с котёнком, покрутила его в руках, потом достала из пакета кошелек в виде французского десерта, открыла его и убрала обратно у пакет.

— Ты правда хочешь повесить это на стену? — Усмехнулась Мирра.

— Хочу, — ответила я, даже не обернувшись. — Сюда, — я сдвинула рамку влево.

— А белая и коричневая? — Мирра подняла белую рамку вверх, разглядывая её на свет. — Тоже туда?

— Не знаю, — честно ответила я, отступая на шаг, чтобы оценить результат. — Я ещё не решила. Но хочу, чтобы они висели рядом.

Мирра хмыкнула, но ничего не сказала. Она уже переключилась на брелоки, которые веером разложила на одеяле.

Я взяла коричневую рамку в руки, начиная подбирать место и для нее. В ней уже была вставлена фотография с Шанель Коко, которая гармонично смотрелась с остальной комнатой, и менять я ее не собиралась.

— Лучше расскажи, как прошло собеседование. — Проговорила я, двигая рамку.

— Ну-у, — протянула Мирра, — обычно.

— А подробнее? — Недовольно хмыкнула я, поворачивая голову в ее сторону.

— Владелицей оказалось Галина Дмитриевна, мамина ровесница, у нее дочь уехала в Москву, кажется, в честь нее и назвали салон Светланой. — Неохотно начала Мирра, махая веером, который достала из пакета. — Людей мало работает, в основном парикмахерши. Прошлая маникюрша ушла, поэтому нужно было искать новую.

— И она просто взяла тебя? — спросила я, всё ещё держа рамку в руках, но уже не пытаясь повесить её. — Без того, чтобы посмотреть, что ты умеешь?

Мирра фыркнула, откладывая веер в сторону и беря в руки кружевные перчатки с Эйфелевой башней.

— Ну, она сначала спросила, умею ли я делать гель-лак. Я сказала, что умею. Она посмотрела на мои руки и сказала: «Ну, хоть не обкусанные». — Мирра усмехнулась. — Потом я сказала, что могу сделать ей маникюр прямо сейчас, чтобы она убедилась. Она согласилась. Я сделала. Ей понравилось. Сказала, что таких аккуратных рук у неё давно не было.

Я наконец опустила рамку и повернулась к ней, опираясь спиной о стену.

— Ты серьёзно? Прямо на собеседовании сделала ей маникюр?

— А что? — Мирра пожала плечами, но в её голосе звучала гордость. — Я же не просто так покупала эти лаки и тренировалась на тебе, пока ты спала после репетиций. Ты думала, я просто так сидела и красила ногти?

— И что дальше? — спросила я, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Она сразу сказала, что берёт тебя?

— Сказала, что я могу выходить на пробную неделю. Если всё будет хорошо — останусь. — Мирра замолчала, и я видела, как её пальцы сжимают кружево перчаток. — Я думаю, у меня получится. Я правда хочу этого.

Я подошла к ней и села рядом на кровать, чувствуя, как пружины скрипят под моим весом. Рядом лежали мои покупки — рамки, брелки, пластинка, веер, перчатки. Они выглядели так, будто собрали в себе все маленькие радости, которые я так долго не позволяла себе чувствовать.

— Я рада за тебя, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Правда.

Мирра повернулась ко мне, и в её глазах я увидела то, чего не видела уже очень давно — не привычную колючую защиту, а что-то почти уязвимое.

— Спасибо, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Я знаю, что была дрянью. Я знаю, что я тебя подводила, но я хочу измениться.

— Ты уже меняешься.

Мирра отложила перчатки в сторону и посмотрела на меня с любопытством.

— А ты? — спросила она. — Что у тебя? С Ильёй что-то не так?

— Забудь о нем, — бросила я сквозь зубы.

— Вы что поссорились? — Начала она бодро и с напором. — Он тебе изменил? Тебе понравился другой? Тебя ненавидят его родители?

— Нет, — сказала я, показывая ладонью «стоп», — просто с ним я не чувствую себя собой. Илья дарит мне цветы, пытается целоваться, водил в рестораны, но...

Я не договорила, откинулась спиной на скоротать, не зная, как правильно донести до сестры свои чувства.

— Это же хорошо, — ответила Мирра, ложась рядом, — он заставляет тебя вспомнить, что ты — женщина.

— В первую очередь я — балерина, уже во вторую женщина.

— Что?

— Я не могу жить с человеком, который из балета знает только арабеск и пуанты. А Илья — такой человек. Я слишком многим пожертвовала чтобы быть балериной и не хочу становиться просто женщиной.

Мирра смотрела на меня лицом, полным непонимания, но в нем я увидела еще что-то вроде принятия.

— Ну а кто тебе тогда нужен?

— Зачем ты это спрашиваешь? — Насторожено спросила в ответ, поднимаясь с кровати.

— Это мой незакрытый гештальт, — цокнула Мирра, — поговорить о парнях со старшей сестрой!

Я уже поднялась и взяла в руки последнюю из рамок, но с глубоким выдохом села обратно.

— Ты хочешь мой типаж?

— Угу, — Мирра перевернулась на живот, оперевшись подбородком и сложенные в замок ладони. — Именно это, а потом расскажу свой.

— Я хочу, — начала я после долгого молчания, — чтобы мой будущий партнер, если он будет, конечно, должен быть таким же одержимым балетом.

— Это все? А цвет волос, глаз, рост...

— Это неважно, — оборвала я ее, — главное — это. Чтобы он смог понять меня, когда вместо свидания, я пойду на тренировку. Потому что он сам таким будет.

— Неужели, все так просто? — переспросила она, приподнимая бровь. — Просто «одержимый балетом»? А все остальное? Может, он должен быть брюнетом с голубыми глазами и ростом под два метра?

— Неважно, — повторила я, качая головой. — Главное, чтобы он не обижался, когда я говорю, что устала и хочу просто лежать, а не идти в ресторан. Чтобы он знал, что такое держать ось в фуэте, и почему это важно.

— Ну, ты знаешь, — сказала она, — есть люди, которые не танцуют, но понимают. Например, музыканты.

— Музыканты? Ты о ком?

Наступила ее очередь рассказывать, потому что я понимала: затеять этот разговор она могла только в двух случаях. В первом я понравилась ее другу, и теперь она пытается выяснить, подходит ли он под описания мое идеала, а во втором — она сама втюрилось и хочет об этом поговорить со мной, но не знает, как начать.

По ее долгому молчанию и порозовевшим щекам я поняла — скорее всего, это первый случай.

— Ну-у-у, — протянула она, — есть один парень, он гитарист в «Востоке». Помнишь такое заведение, мы туда...

— Как такое забыть можно.

— Вот там он играет на гитаре, очень красиво!

— Зовут как? Сколько лет? — Начала я тоном, которым обычно ведут допросы.

— Руслан... — неуверенно ответила она, почесав затылок, — а лет... Обещай, что не будешь ругаться.

— Сколько ему, Мирра? — Твердо, но не без доли беспокойства спросила я.

— Двадцать семь... — сказала она, поднимаясь с кровати, и у меня все внутри похолодело.

— Мирра, это почти тридцатилетний лоб, а он все сидит в клубе и бренчит на гитаре! — Повысила голос я и, думаю, прочла бы ей триаду, но нас прервал голос матери. — Потом обсудим. — Бросила я, и мы обе вышли в коридор.

Мама стояла в коридоре, держа в руках старую фотографию в деревянной рамке. Она выглядела так, будто только что нашла что-то важное, и я видела, как её пальцы слегка дрожат, сжимая края рамки.

— Девочки, — сказала она, и в голосе её послышалась нотка, говорящая о том, что снимок для нее невероятно важен, — вы только посмотрите, что я нашла.

Мы подошли ближе. На фотографии была молодая женщина в балетной пачке, с высоким пучком и улыбкой.

всего. Я узнала её сразу — это была бабушка. Только молодая, почти девочка, с теми же каштановыми волосами, что и у меня, и с тем же выражением лица, которое я видела в зеркале перед выходом на сцену.

— Бабушка? — спросила Мирра тише. — Она танцевала

— Танцевала, — ответила я. — В молодости, до того как вышла замуж за дедушку. Она была в кордебалете Киевского театра. Я и не знала, что она сохранила эту фотографию.

Я взяла рамку в руки, чувствуя, как стекло холодит пальцы. Бабушка смотрела на меня с фотографии, и в её глазах я видела ту же искру, которую чувствовала в себе.

— Почему вы мне не рассказывали? — Возмущенно воскликнула Мирра, складывая руки на груди.

— Мы думали, ты знала, — сказала мама, качая головой, и я поддержала ее в этом, тоже кивнув.

— А может у нас кто-то из родословной в тюрьме сидел или за Гитлера воевал? — Мирра продолжила возмущенно голосить.

Я посмеялась с этого, но мама зло хмыкнула, поставив руки в боки.

— Нет у нас в роду ни зеков ни фашистов!

— Все-все, хватит, — вмешалась я, положив обоим руки на плечи, как бы встав между ними.

Я видела, как мама и Мирра замерли, глядя друг на друга. Мирра всё ещё стояла с обиженным выражением лица, но в её глазах уже мелькала тень улыбки — она тоже поняла, что перегнула палку. Мама вздохнула, опуская руки, и покачала головой с особенной усталостью, которая бывает у только родителей, когда они смотрят на своих детей.

— Ладно, — сказала мама.

Вдруг входная дверь открылась, и мы трое замерли. В дверном проходе появился папа, потный и уставший, держащий в руках шоколадный торт и два билета.

— Это пиздец полный! — Заявил он так громко, чтобы услышали не только мы, но и все соседи на лестничной клетке. — Что у тебя, Нина, в Петербурге за упыри живут, которые вперед очереди лезут! Я еле билеты из-за этих дегенератов обменял!

Я, мама и Мирра переглянулись, а после все разом, почти синхронно, начали смеяться. Папа же так и остался стоять в прихожей, явно ожидавший не смеха, а слов, какой он молодец.

— Ну все с вами, бабами, понятно! — Сказал папа, снимая ботинки.

— Не злись, мой герой, — ответила мама, чмокнув папу в щеку и забирая у него торт. — Пошлите пить чай.

Я и Мирра неловко посмотрели друг на друга, просто чтобы не смотреть на нежности родителей, но долго так мы не простояли, замаявшись просто от вида наших лиц.

— Пойдемте! — Сказала Мирра, первая влетая на кухню.