Вторая Одалиска Балет

Ноги после репетиции ужасно ныли, но я заставляла себя держать балетную осанку хотя бы в театре.

Я шла к заднему выходу, проходя мимо костюмерной. Обычно, в это время все уже ушли, но из-под двери в темном коридоре виднелся включенный свет. Даже усталость не смогла побороть мое желание заглянуть, поэтому я постучала в дверь и, не дождавшись ответа, приоткрыла ее.

В освещенной теплым, почти рыжим, светом комнатке сидела Аня, что-то делая с пачкой. Она испуганно подняла голову, будто я застала ее за чем-то ужасным, но увидев, что это я, облегченно вздохнула.

— Привет, — сказала Аня шепотом, в котором слышалось столько тепла.

— Можно? — Спросила я, тоже переходя на шепот, как будто нас могли застукать.

Аня кивнула, зовя меня внутрь движениями ладони.

Пройдя в костюмерную, меня не встретил привычный запах утюга, булавки с цветными кончиками на столе или куски фатина или лоскутных лент на полу. Исчезли чужие телефоны, заколки, карандаши с блокнотами, модные журнальчики с симпатичными девушками на обложках — мелочи, казалось бы, но без них все казалось таким пустым.

— Смотри, что прикупила, — сказала я, имея ввиду свое нежно-розовое пальто, которые появилась у меня совсем недавно, и прокрутилась перед Аней.

Я закрыла глаза, пока показывала обновку Ане со всех сторон, но слышала ее восхищенный вздох. Повернувшись, я увидела, как она отложила пачку и с восхищением от красивой вещи смотрела на пальто, немного приоткрыв рот.

— Ты прямо как зефирка, тебе очень идет.

— Спасибо, — ответила я, остановившись, — я сама покупала, — в голосе звучала почти детская гордость за то, что я сама заработала, а не донашивала мамины пальто с молодости. — Только холодновато немного, а так вообще отлично. И совсем недорого.

— Классно, — уже не так эмоционально ответила Аня, возвращаясь к пачке.

Увидев, а точнее рассмотрев ее, я нахмурила брови. Пачка была точно для лебединого озера, которое сейчас не исполняли, поэтому и костюмерши готовили пачки только к «Жизель» и «Корсару».

— Откуда она у тебя?

— Она... — Аня замялась, сжимая фатин, —...это моя пачка, когда я была в запасе «Лебединого озера» на маленьких лебедей. Я разбирала дома хлам, нашла ее и подумала, что стоит привести ее в порядок, даже если я не смогу в ней танцевать.

Я села на старый стул напротив Ани, чувствуя, как усталость постепенно отпускает плечи. В костюмерной было тихо и уютно — как в маленьком убежище, где можно спрятаться от всего театрального хаоса. Свет лампы мягко освещал лицо Ани, и я видела, как её пальцы привычно касаются фатина, разглаживая каждую складочку.

— Можно? — спросила я, протягивая руку к пачке.

Аня кивнула, и я осторожно взяла её в руки. Фатин был старым, чуть пожелтевшим от времени, но я чувствовала, сколько любви вложено в каждую деталь. Пачка пахла пылью и чем-то сладким — может быть, старыми духами, которые Аня носила когда-то.

— Она прекрасна, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Ты её шила?

— Нет, — ответила она, и в голосе её послышалась лёгкая грусть. — Её шила моя мама, я только помогала. Сказала, это будет моим талисманом.

Я держала в руках не просто костюм — я держала чужую мечту, чужую надежду, чужую историю.

— Ты когда-нибудь танцевала в ней? — спросила я тихо.

— Один раз, — сказала Аня, и в голосе её появилась та особая теплота, которую я слышала, когда она говорила о чём-то важном. — На генеральной репетиции. Я была в запасе у маленьких лебедей, когда одна из девушек не вышла по болезни.

— А потом? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— А потом она поправилась, и меня снова посадили в запас, — сказала она с горечью. — Такова жизнь в кордебалете. Я знала, что это может случиться, но я всё равно запомнила этот момент навсегда.

Я посмотрела на Аню. Ее молодое, румяное лицо было не только красивым, но и живым, не испорченным тяготами театральных интриг. Ее ладони легли на мои, крепко их сжимая.

— Но знание — не волшебная таблетка от чувств, — вдруг продолжила она, — я так хотела снова оказаться на сцене, что начала перерабатывать: часами стояла у окна, используя подоконник, как станок, тренировалась до ночи и... — Голос Ани дрогнул, и она отвела взгляд от меня на манекены сзади, —... сломалась, больше не могла танцевать.

Я смотрела на Аня, как ее лицо скрывается за темно-рыжими волосами, падающими на лицо. Её слова повисают в воздухе между нами, тяжёлые и хрупкие, как пачка, которую она держала в руках. Я знала эту историю из обрывков, которые очень редко роняла Аня, но сейчас она рассказала мне все полностью, и от этого внутри все сжималось, сердце билось в горле, потому что я не знала, что ответить. Человек не придумал такую фразу, которая может утешить другого, потерявшего свой смысл.

— Аня, — сказала я, и голос мой был тихим, почти шёпотом, — ты поэтому осталась в театре? Чтобы быть рядом с тем, что любишь, даже если не можешь танцевать?

Она подняла на меня глаза, и в них блеснули слёзы, которые она пыталась сдержать.

— Я не знаю, как по-другому, — сказала она, и голос её дрожал. — Я не умею жить без балета. Даже если я не танцую, я хочу быть рядом с ним. Чувствовать запах канифоли, слышать музыку, видеть, как вы выходите на сцену. Это единственное место, где я чувствую себя собой.

Она держала в руках пачку — свою пачку, которую шила её мама, в которой она танцевала один раз, и я видела, как её пальцы сжимают фатин так, будто он был единственной ниточкой, связывающей её с прошлым.

— Ты все еще часть балета, — слова вырывались сами собой, — пусть не на сцене, но ты созидаешь магию в каждом шве.

Аня улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему. Она положила пачку на колени и посмотрела на неё так, будто видела впервые.

— Знаешь, — сказала она, и голос её стал чуть твёрже, — когда я чинила её, я думала о том, что, может быть, я всё-таки смогу танцевать. Не как раньше, не на сцене, а... по-другому. Может быть, я могу научить кого-то тому, что умею сама.

— Ты хочешь учить?

— Не знаю, — ответила она, и в голосе её послышалась неуверенность, в которой я узнала себя, когда говорила о своих мечтах. — Я никогда не думала об этом серьёзно. Но когда я смотрю на тебя, как ты танцуешь, как ты растёшь... я думаю, что, может быть, я тоже могу быть частью этого. Конечно, я не мечусь в репетиторы Мариинки или академии Вагановой, но, может, у меня получится преподавать в какой-нибудь маленькой школе.

Между нами повисла тишина, не липкая, как капли канифоли на пуантах после тренировки, а около приятная, не давящая.

— Ты правда думаешь, что у меня получится? — спросила она, и голос её был тихим, почти робким.

— Я думаю, что ты уже делаешь это, — ответила я. — Ты чинишь пачки, ты создаёшь красоту, ты помогаешь нам чувствовать себя увереннее на сцене.

Аня улыбнулась, и в этой улыбке я увидела что-то новое — не ту усталую костюмершу, которая привыкла быть за кулисами, а женщину, которая начинает верить в себя.

— Спасибо, — сказала она, и голос её был тёплым, почти как тот самый чай, который мы пили в кофейне. — Я, наверное, никогда не решусь, но... спасибо, что сказала это.

Я сжала её руку, чувствуя, как её пальцы, привыкшие к иголкам и ниткам, слегка дрожат. Через мгновение она отпустила мои руки, начав вытирать потекшую под глазами тушь, и поднялась со стула.

— Может, сходим куда-то развеяться? — Неожиданно, но не резко, спросила Аня. — Ты говорила про какой-то магазинчик, где плато покупала, может, дойдем до туда?

— Ты точно точно хочешь... — я не успела договорить.

— Я слишком нагрузила тебя своими мыслями, нам нужно развеется.

— Аня, ты не нагружаешь меня, ничего страшного.

— Брось... — Сказала она, доставая из шкафа для персонала свой пуховик.

Я смотрела, как Аня натягивает пуховик, как её пальцы привычно застёгивают молнию, как она поправляет воротник, скрывая красные пятна на шее — следы слёз, которые она так и не дала упасть. Она выглядела почти смешно в этом огромном пуховике, который делал её похожей на маленького медвежонка.

— Ты уверена? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается волна. — Мы можем просто посидеть здесь, попить чаю...

— Нет, — ответила она, и голос её был твёрже, чем я ожидала. — Мне нужно выйти. Подышать. Увидеть что-то, кроме этих стен.

Я кивнула, поднимаясь с места. Мы вышли из костюмерной, и я закрыла за собой дверь, чувствуя, как тепло комнаты остаётся позади. Коридоры Мариинки были почти пусты — только редкие шаги откуда-то сверху и тихий гул оркестра, репетирующего в соседнем зале.

Мы вышли из Мариинки. Холодный воздух после тепла костюмерной ударил в лицо, как грубый фатин по щекам. Я натянула воротник нежно-розового пальто, чувствуя, как ветер пытается пробраться под ткань. Аня рядом уже застегнула пуховик до самого горла и спрятала руки в карманы, превратившись в маленький пушистый комок.

— Ну что, — сказала я, выдыхая облачко пара, — до метро дойдём или поедем на автобусе?

— Лучше метро, — ответила Аня, и голос её звучал приглушённо из-за поднятого воротника. — Автобусы долго ходят, а я уже замёрзла.

Мы двинулись в сторону станции, и я смотрела на ночной Петербург. Фонари разливали жёлтый свет по мокрому асфальту, и город казался таким же уставшим, как и я сама. Мы шли молча, но эта тишина не была неловкой — она была той особенной, когда слова не нужны.

На станции было почти пусто. Только редкие пассажиры, уставшие после долгого дня, стояли у края платформы, глядя в темноту тоннеля. Я спустилась по эскалатору, и тепло подземки окутало меня, снимая напряжение с плеч.

Поезд подошёл почти бесшумно, и мы зашли в вагон. Внутри было тепло и почти пусто — только пара пассажиров в другом конце вагона, уткнувшихся в телефоны. Мы сели у окна, и я прислонилась головой к прохладному стеклу, глядя на тёмные тоннели, которые мелькали за ним.

— Куда мы едем? — спросила Аня, и в голосе её появилась та особая лёгкость, которую я слышала, когда она начинала отпускать свои мысли.

— На Василеостровскую, — ответила я. — Там есть один магазинчик, который работает допоздна. Он маленький, но там уютно, и пахнет старыми вещами.

— Звучит идеально, — сказала Аня, и я услышала в её голосе улыбку.

Поезд проехал несколько остановок, и мы, чуть не проспав свою, вышли из вагона.

Я на мгновение замерла, глядя на мраморные колонны и высокие своды. Ночная подземка выглядела иначе, чем днём — почти пустая, с приглушённым светом и эхом, которое разносилось по всему пространству.

— Это в пяти минутах отсюда, — сказала я, забираясь по ступенькам вверх. — Старый дом, там ещё витрина с кружевными салфетками.

Аня шла за мной, почти не отставая. Её дыхание вырывалось облачками пара в холодном воздухе, когда мы вышли на улицу.

Здания здесь были отреставрированы, хоть и менее помпезные, чем на Театральной площади, по которой я любила прогуляться после репетиций в Мариинке. Улицы, состоявшие из серых, светло-розовых и белоснежных зданий, со слегка потертой липниной и декором на них, выглядели словно вырезки журналов из Европы. Было безлюдно и тихо — единственным шумом были только редкие фразы проходящих мимо двух мужчин и приглушенная музыка, играющая из круглосуточных магазинов. Мы завернули за угол, где прячется магазинчик в глубине тихой, мощеной булыжником улочки, словно стесняясь своей красоты.

Витрина, испачканная в чем-то, похожим на отпечатки рук, демонстрировала два пальто на дубовых манекенах — одно нежно-розовое, идентичное моему, и второе, коричневого цвета с поясом, завязанным бантом. Вывеска, на которой была изображена швейная машинка и стертое название, которое нельзя было разобрать, качалась с противным скрипом от дуновений ветра.

Мы поднялись по короткой лестнице, и я открыла тяжелую дверь. Над головой нежно прозвучал приветствующий колокольчик, словно нота любимой мелодии. Войдя в него, Аня начала с интересом осматриваться, а я набрала в легкие воздух, ибо здесь он был особенен. Магазин пах не парфюмерной пудрой и дорогим текстилем, как салоны на Петроградской стороне, а краской скипидара из соседней мастерской художника, приторно-сладкими духами с явными нотами спирта и пылью.

Мы прошли вглубь магазина, и я почувствовала, как Аня рядом со мной замедляет шаг, разглядывая развешанные на вешалках платья. Здесь было тесно от одежды, но в этом тесноте была своя магия — будто каждый предмет хранил чью-то историю, чью-то забытую мечту.

Я подошла к вешалке с платьями, и мои пальцы скользнули по шёлка, по бархату, по старым кружевам. Одно платье привлекло моё внимание — оно висело в самом углу, почти спрятанное за другими вещами. Оно было цвета слоновой кости, длинное, с заниженной талией и лёгким, почти прозрачным шлейфом, который напоминал о двадцатых годах.

— Какая красота, — прошептала Аня, подходя ближе. — Ты только посмотри на этот шов. Это ручная работа, Нина. Так сейчас почти никто не шьёт.

Я сняла платье с вешалки, чувствуя, как ткань струится сквозь пальцы. Оно было лёгким, почти невесомым, как облако. Я повернулась к Ане, и она смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у неё только в моменты настоящего восхищения.

— Примерь, — сказала она, и в голосе её появилась та особая настойчивость.

— Зачем? — удивилась я. — Я не собираюсь его покупать.

— Просто примерь, — повторила она, и в голосе её была мягкая настойчивость, которой я не могла противиться. — Мы не в Париже, где за примерку платят.

За ширмой в углу магазина, прикрытой выцветшим бархатом, я надела платье. Оно село идеально, будто было сшито по моим меркам. Ткань мягко обтекала тело, а шлейф струился по полу, как вода.

Я вышла из-за ширмы, чувствуя, как воздух замирает вокруг меня. Аня стояла у стены, прижав руки к груди, и смотрела на меня с таким выражением, которое я видела у неё только раз — когда она смотрела на старую афишу «Лебединого озера» в коридоре театра.

— Нина, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, — ты выглядишь так, будто сошла с картины.

Я повернулась к зеркалу — старому, с чуть потускневшей амальгамой, которое стояло в углу. В нём отражалась девушка, которую я почти не узнавала. Она была похожа на Жизель — не из второго акта, холодная и призрачная, а из первого — живая, нежная, почти невесомая. Будто и не было всего этого хаоса. Будто я могла быть просто девушкой в красивом платье.

— Это платье ищет свою хозяйку, — раздался голос от входа. Я обернулась. В дверях стояла пожилая женщина, такая же хрупкая и немного сгорбленная, с седыми кудрями, падающими на плечи, и с тёплой улыбкой.

Я перевела взгляд на женщину. Она стояла у входа, опираясь на деревянную трость, и смотрела на меня с мягкостью человека, научившегося видеть красоту и радость в мелочах. Её глаза, светлые, почти прозрачные, внимательно изучали меня.

— Можно сказать и так, — ответила она, делая шаг вперёд. Её трость мягко стукнула о деревянный пол, и звук разнёсся по магазину, как тихий аккорд. — Я Лидия Павловна. Этот магазин принадлежал моей маме, а до неё — её маме.

Она подошла ближе, и я видела, как её пальцы, морщинистые и тонкие, касаются края рукава моего платья.

— Эскизы этого платья привезли из Парижа, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Его рисовала одна женщина для своей дочери, которая мечтала стать балериной. Она танцевала в труппе Русского балета Монте-Карло, но потом вернулась в Ленинград. И привезла это платье с собой.

Моя рука, лежащая на ткани, слегка дрогнула. Я смотрела на своё отражение в старом, чуть потускневшем зеркале, и видела не просто девушку в красивом платье. Я видела историю. Чужую мечту, которая когда-то жила в этом мире.

— Она танцевала? — спросила я, и голос мой был тихим, почти шёпотом.

— Танцевала, — ответила Лидия Павловна. — Недолго, но танцевала. А потом вышла замуж, родила детей и ушла из балета.

— Я тоже танцую, — сказала я, будто завороженным голосом, и поправила тонкие бретельки платья. — Мирту на премьере.

— Тогда, платье уже нашло свою хозяйку, — Лидия Павловна говорила это, как народную мудрость, — я не знала эту девушку у лично, но по словам бабушки, которая была знакома с ее матерью, она была самой доброй женщиной, жившей на этом свете, самой отзывчивой и заботливой...

Я резко замерла, переводя взгляд со своего тела в платье на Лидию Петровну, и сжала бретельки.

—...и если вы выбрали именно его, значит, оно уже выбрало тебя.

После ее слов, лоскутная ткань вдруг перестала казаться такой красивой, платье показалось мне абсолютно не сидящим и несуразным. Конечно, она могла придумать красивую легенду для продажи, но если это правда, мне не хочется носить платье, сшитое для «самой доброй женщины».

— Просите, я не смогу его купить. — Сухо сказала я, закрываясь ширмой, чтобы снять платье.

— Оно же будто создано для тебя, почему нет? И стоит недорого, посмотри на ценник. — Ответила Лидия Павловна.

— Дело не в этом, — бросила я, уже снимая с себя платье. — Я не могу его купить.

Я сняла платье, чувствуя, как ткань скользит по коже, и повесила его обратно на вешалку. Мои пальцы задержались на мгновение на шёлке, но я заставила себя отпустить его. Выйдя из-за ширмы, я не смотрела на Лидию Павловну — я смотрела на Аню, которая стояла у стены и смотрела на меня с тем выражением, которое я не могла прочитать.

— Нина, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, — ты же видела, как оно на тебе сидит. Оно твоё.

— Нет, — ответила я, и голос мой звучал твёрже, чем я думала. — Я не могу взять его. Это платье — не моя история.

Аня хотела что-то сказать, но я уже повернулась к выходу, поэтому она сорвалась с места, почти бегом идя за мной. Лидия Павловна стояла у двери, опираясь на трость, и смотрела на меня с той же мягкой, понимающей улыбкой. Она не пыталась меня удержать, а просто смотрела на меня.

Я вышла на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя после тёплой атмосферы магазина. Небо за те пятнадцать минут, что мы тут были, уже успело потемнеть, фонари горели слабо, скрывая красоту, которую невозможно было не отметить по пути сюда, улицы, делая ее обычной. Я пошла, не оглядываясь назад, а рядом шла Аня.

— Ты чего? — спросила она, и в голосе её послышалась мягкость, которую я слышала, когда она пыталась меня успокоить.

— Я не хочу носить вещь, созданную под чужого человека, — пробубнила я, не сбавляя темп шагов.

— Знаешь, многие модные дома, а точнее, их дизайнеры создают коллекции, посвященные определенным людям. Но это не мешает тысячам людей носить их костюмы.

— Я не могу носить платье, созданное для доброй и заботливой женщины.

Аня резко остановилась, почти схватив меня за предплечья, и я встала за ней.

— Почему? — Спросила она, обеспокоено, даже судорожно, но для меня это звучало как у вопрос у следователя. — Ты же самая добрая женщина, которую я встречала. Ты помогла мне не решится работы, утешала меня...

— Нет! — Вскрикнула я, но не агрессивно, а сравнимо с громким писком мыши.

Аня замерла, глядя на меня с таким выражением, будто я ударила её. Её руки, всё ещё сжимающие мои предплечья, медленно опустились, и я увидела, как она делает шаг назад.

— Нет? — переспросила она. — Нина, что ты хочешь сказать?

Я стояла на пустынной улице, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Мои пальцы сжали пальто так сильно, что кроме своего быстрого дыхания, я услышала резкий хруст ткани.

— Я не могу оставаться хорошей... — горло сжалось, не давая мне произнести и слова,—...я завидовала, я хотела выжить с театра Люси, я... — произнести большее мне просто не хватило воли, ибо само осознание, сколько ужасного я совершила, ломало меня.

Резко вырвав предплечье из-под руки Ани, я села на ступеньки круглосуточного магазина, пряча лицо в ладони. Я знала, что не имела право плакать, ведь сама выбрала этот путь, но тело плакало за меня.

Аня стояла рядом. Я не видела её лица, но чувствовала её взгляд, но не понимала, какой он. Она молчала несколько секунд, а потом я услышала, как она садится рядом со мной на холодный бетон. Я подняла мокрые глаза на Аню — она сидела с почти безжизненным лицом, в котором не было ни намека на ту мягкость, что была в гримерке.

— Скажи хоть что-нибудь, — выдавила я из себя сквозь рыдания.

Она медленно моргнула, как будто возвращаясь из какого-то далёкого места. Её руки, которые ещё минуту назад сжимали мои предплечья, теперь лежали на коленях безжизненно.

— Я не знаю, что сказать, — сказала она, и голос её был тихим, почти чужим. — Я думала, что знаю тебя.

— Я... я не хотела... — начала я.

— Ты не хотела? — перебила она, и в голосе её появилась та особенная горечь, которой я никогда не слышала у неё. — Ты делала всё это, пока я рассказывала тебе о своей жизни. О том, как я потеряла всё, что любила. А ты в это время строила планы, как уничтожить ту, кто получил твою роль.

— Аня, дай мне объяснить...

— Объяснить? — переспросила она, и голос её стал громче. — Что ты хочешь мне объяснить?

Она замолчала, и я видела, как её плечи дрожат. Она сжимала кулаки так, что побелели костяшки, и я не узнавала её — ту самую Аню, которая всегда была мягкой и понимающей.

— Я не хотела...

— Ты не хотела? — Ее голос стал тише, но от этого не менее обжигающе. — Нина, ты хотела и сама сказала, что хотела.

Я молчала.

— Ты знаешь, что я чувствую сейчас? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я чувствую, что не знаю тебя. Человек, который сидит передо мной, — это не та Нина, которую я знала. Та Нина носила розовое пальто и боялась, что у неё не получится станцевать Мирту. Та Нина плакала на моём плече, потому что боялась одиночества.

— Я та же Нина, — сказала я, и голос мой был почти умоляющим.

— Нет, — ответила она, и я видела, как её глаза наполняются слезами. — Та Нина не стала бы делать это.

Внутри что-то щелкнуло, и я резко, как ужаленная, вскочила со ступеней. Дыхание участилось, будто я только что пробежала стометровку.

— Та Нина бы терпела, — я почти кричала, привлекая внимания всех немногих, кто был на улице неподалеку, — терпела выходки сестры, тащила бы на себе дом, терпела бы унижение репетитора и сальные комплементы постановщика!

Рядом проходящий мужчина, подумавший, что я пьяная настолько, что словила «белочку», попытался предложить мне помощь, но я сказала ему «свалить нахуй».

Я смотрела, как мужчина, которого я послала, поднимает руки в примирительном жесте и быстро уходит, что-то бормоча себе под нос. Он явно не хотел связываться с истеричной девушкой на ночной улице. Его шаги затихли где-то за поворотом, оставляя нас с Аней в той самой тишине, которая бывает только после громкого крика.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Слёзы всё ещё текли по моим щекам, но я уже не пыталась их скрыть. Аня сидела на ступеньках, глядя на меня снизу вверх. Её лицо было бледным, почти серым в тусклом свете фонарей.

— Ты думаешь, я хотела быть такой? — спросила я, уже охрипшим голосом. — Хотела вечно впитывать? Я больше не хочу быть удобной, не хочу больше быть только розовым пальто, улыбкой и идеальным арабеском.

— И ты решила, что для этого нужно уничтожить Люсю?

— Я не хотела уничтожить Люсю, — сказала я, и голос мой звучал хрипло, почти сломленно. — Я хотела защитить себя.

— Защитить себя? — переспросила она, и в голосе её появилась горечь, которую я никогда не слышала у неё. — Ты унизила её перед всем театром.

Я молчала, чувствуя, как её слова проникают под кожу, как они оседают внутри, тяжёлые и липкие, как канифоль на пуантах. Я хотела сказать ей, что она не права, что я не хотела причинять Люсе боль, что я просто пыталась выжить в этом мире. Но слова застряли в горле.

— Ты думаешь, я не знаю, что такое быть слабой? — продолжала Аня. — Я каждый день вижу, как вы, солистки, боретесь за место под софитами. Я вижу, как вы готовы растоптать друг друга, чтобы получить роль. И я всегда думала, что ты — другая.

— Значит, сиди в своей костюмерши и шей свои ебучие пачки, — крикнула я, — если думаешь, что быть «не такой» солисткой легко, если вообще возможно.

Я резко сорвалась с места, не дав Ане ничего ответить, и побежала на автобусную остановку. Там, я запрыгнула в заднюю, почти закрывшуюся дверь, и села на свободное место в самом конце.

Я оперлась лбом о стекло, всматриваясь в свое отражение — идеально уложенные каштановые волосы, безупречно сидящее пальто розового цвета и бледное, с еле заметным румянцем, лицо, — которое казалось идеальным. И только мокрые глаза выдавали случившуюся истерику.