Вторая Одалиска Балет

Я вышла из-за кулис, чувствуя на себе взгляды вилис, которые замерли, как статуи, когда я появилась. Их шёпот стих, и в зале повисла та особенная тишина, которая бывает только тогда, когда все ждут, что скажет главный человек в комнате. Виталий Николаевич стоял в центре, сложив руки за спиной, и смотрел на меня с тем выражением, которое я не могла прочитать.

— Ниночка, — сказал он, и голос его звучал мягче, чем я ожидала, — подойдите ко мне.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в пустом зале. Варя осталась у кулис, и я видела, как она скрестила руки на груди, готовая наблюдать за развязкой. Люся стояла в стороне, прижимая руки к груди, и я заметила, как она опустила взгляд, когда я проходила мимо. Елизавета Сергеевна не сводила с меня глаз, и в них не было тепла.

— Вы хотели меня видеть? — Спросила я, останавливаясь в нескольких шагах от Виталия Николаевича. Мой голос был ровным, почти спокойным, хотя внутри всё дрожало.

— Ты упокоилась? — Виталий Николаевич звучал так ласково, с ноткой неподдельного беспокойства.

— Да, мне сейчас лучше, — ответила я, опуская голову, потому что мои бледно-розовые ногти показались мне слишком интересными. — Простите, я не хотела...

— Ничего страшного, у прим-балерин есть право на эмоции, особенно если они так хорошо танцуют, — он подошел ко мне ближе, кладя руку на плечо. Его голос опустился до шепота, который даже я, стоящая близко, еле смогла разобрать: — Гагарина вон каждую репетицию ревет, и ничего.

Его рука лежала на моём плече — тёплая, чуть тяжёлая, как напоминание о том, кто здесь главный. Я подняла глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна. Виталий Николаевич смотрел на меня особенной мягкостью, которую я не замечала в его глазах, когда он смотрел на других балерин.

— Вы правы, — сказала я тихо, и голос мой звучал почти виновато. — Я просто... я так переживаю за премьеру. Все так стараются, а я хочу, чтобы всё было идеально.

— С таким составом, — голос Виталия Николаевича стал громче, будто он хотел намекнуть на кое-кого, — переживать за премьеру правильно, но ваша Мирта сейчас невероятно. Станцуете ее на премьере так же, как и на репетиции — сделаете все от себя зависящее.

— Конечно, — я кивнула, — могу тогда приступать к репетиции второго акта?

— Погоди. — Виталий Николаевич убрал руку с моего плеча, но все еще продолжал внимательно смотреть на меня своим мягким, но тяжелым взглядом. — Сможешь сейчас исполнить дуэтом с Румянцевым сцену знакомства?

Я наконец отрывала глаза от своих ногтей, поднимая их на Виталия Николаевича. Он не забыл, Варя говорила, что не забудет, и сама я это знала. Но внутри все равно дрогнуло.

— Прямо сейчас? — Голос не фальшиво дрогнул, но я быстро собралась. — Хорошо, — ответила я тихо, но твердо.

Виталий Николаевич кивнул и повернулся к сцене, где уже стоял Саша, разминая плечи. Я видела, как он смотрит на меня — внимательно, почти изучающе. В его взгляде не было той злости, которая горела в нём несколько минут назад, когда он кричал на Люсю.

— Румянцев, вы слышали? Голицская согласилась. Будете репетировать сцену знакомства из первого акта.

Саша поднял голову, и я увидела, как его лицо меняется. На мгновение мне показалось, что он сейчас откажется, что он скажет, что устал, что не хочет, что это бессмысленно. Но он просто кивнул.

— Хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным, но я заметила, как он сжал кулаки, а потом разжал их. — Я готов.

Я одарила его невесомой улыбкой, идя к сцене, и надеялась, что все пройдет хорошо. Конечно, Саша вел себя со мной более чем любезно, но тогда я разыгрывала даму в беде, и он просто мог проникнуться ко мне сочувствием, со стороны казавшимся через чур, но для него обычным. Ведь в эмоциях он, как рассказывала Варя, не знал меры и благоразумия: в компании солисток за буфетным столиком, с которыми он мог обсудить спектакли, пачки и прочую женскую бурду, он был безоблачным, веселый духом, но и в печали нырял с полной головой, отрицая любую возможность утешения. И менялся Румянцев между этими состояниями очень быстро.
Кажется, когда старая Жизель сломала ногу, Саша скорбил, будто она умерла. Не потому что любил, а потому что именно с ней его Альберт был идеальным, у него была своя Жизель. А сейчас идеальной Жизели нет, а без нее Сашин любимый Альберт становится просто красивым танцором.

— У тебя был опыт в парах? — Сказал он бодро, но без какой либо мягкости или чего-то подобного в голосе, которая была, когда он говорил со мной до.

Шея покрылась армией мурашек, но я старалась не выдавать в себе волнения.

— Немного, когда была в массовке «Спящей красавицы».

— Тогда без сложных поддержек, поняла? — Ответил он, поправляя немного мокрые русо-пепельные волосы, заправив их за уши.

Я встала в начальную позицию, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я не знала, смогу ли я показать ему то, что он ищет. Но я знала, что если я не попробую сейчас, я буду жалеть об этом всю жизнь. Я сделала глубокий вдох и подняла руки.

После команды Виталия Николаевича начать, из концертной ямы послышались первые нотки музыки из первого акта — сама беззаботность и зарождающаяся нежность в звуках симфонического оркестра. Выход Жизель — грациозный и светлый, вырисовывающий перед зрителем образ жизнерадостной и светлой девушки.

Я закрыла глаза на мгновение, позволяя музыке проникнуть внутрь, заполнить каждую клетку моего тела. А когда открыла их, я уже была не Ниной Голицкой, солисткой Мариинки. Я была Жизель. Простой девушкой из маленькой деревни, которая впервые видит человека, перевернувшего ее жизнь.

Я сделала шаг вперёд, и этот шаг был не просто движением — он был вопросом, робким и любопытным. Моя рука поднялась, пальцы слегка дрожали, как будто я касалась чего-то невидимого, чего-то, что я не смела назвать. Я видела его — Альберта, который стоял в нескольких шагах от меня, такой красивый и недосягаемый.

Саша смотрел на меня, и в его взгляде я увидела то, что искала. Не злость, не усталость, не раздражение. А удивление. Он не ожидал, что я смогу быть такой.

Я сделала ещё шаг, и в этом движении было всё — и робость, и надежда, и та особенная лёгкость, которая появляется только у тех, кто умеет любить без оглядки. Я не просто танцевала — я дышала музыкой, жила ею. Каждый взмах руки, каждый поворот головы был не просто движением.

Саша сделал шаг ко мне, и я почувствовала его руку на своей талии — тёплую, уверенную, почти невесомую. Его пальцы легли на мою спину, и я почувствовала, как он ведёт меня в танце, как его дыхание касается моей шеи, как его тело двигается в унисон с моим. Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

В его глазах было не просто удивление, а самое неподдельное узнавания — не просто любовь к балету, как розовым колготкам или белоснежным пачкам, а почти больная одержимость и невероятная любовь, граничащая с безумием, к искусству. На миг мы замерли, всматриваясь в глаза друг друга, опомнившись только тогда, когда поняли, что начинаем опаздывать за музыкой.

Я не любила поддержки, а момент первой уже подходил, но сейчас я почти не волновалась. Страх исчез совсем, когда руки Саши легли на мое тело, поднимая в воздух — не грубо, а так легко, что это вызвало у меня диссонанс, ведь понимала, каких усилий это стоит.

Саша мягко опустил меня на пол, и я почувствовала, как его рука скользит по моей руке, сплетаясь с моими пальцами. Он отступил, ведя меня в обводку в поддержке, и я последовала за ним, как будто меня тянула невидимая нить. Его руки легли на талию, я же начала исполнять обороты. Остановившись, его руки легли на мои слегка дрожащие плечи, а изгибом шеи я почувствовала, как теплое дыхание обдает кожу. Мгновением дальше, мы продолжили танец.

Музыка стала быстрее, и мы двинулись в танце — быстрее, увереннее, почти невесомо. Его рука на моей талии вела меня, и я следовала за ней, как вода следует за ветром.

Я сделала шаг к нему, и он подхватил меня, поднимая над собой в последней поддержке. Я парила в воздухе, чувствуя, как его руки держат меня, как его взгляд проникает сквозь меня, как его дыхание становится частью моего собственного. Я не знала, как долго мы парили в этом мгновении. Я знала только то, что когда я коснулась паркета, я чувствовала себя так, будто только что танцевала свою первую главную роль.

В конце сцены Альберт становиться на колено перед Жизель, а она застывает в арабеске. Я застыла в нескольких сантиметрах от лица Саши, затаив дыхания. Музыка стихла.

Это был не идеальный танец, — я не могла сделать сложную поддержку, в середине за даже опоздали за музыкой, — но осушался он как прекрасный унисон, после долгого полутона.

Я медленно опустила ногу, вставая на паркет обоими носиками пуант. Саша тоже поднялся, но его руки все еще крепко держали мои, и смотрел на меня как мартовский кот, нашедший самую красивую кошку Петербурга. Это на сцене Мариининского театра был почти пошлым, особенно под тяжелым взглядом Елизаветы Сергеевны и Люси.

— Где ты была раньше, — он говорил тихо, но слова отдавались в пустом зале эхом и были слышны всем, — когда искали Жизель на замену?

Я неловко подняла уголки губ, чувствуя, как щеки начинают розоветь. Глаза быстро нашли Виталия Николаевича и будто кричали «что делать?!». Намек он понял, поэтому сделал шаг вперед, сказав:

— Саша, не смущайте дам, — Виталий Николаевич звучал мягко, словно боясь огорчить тонкую натуру Саши, — это во-первых. Во-вторых, на эту премьеру ваша Жизель — Гагарина, хотите вы этого или нет.

Он перестал сжимать мои руки, и как только я это почувствовала, поблагодарила его за танец и быстро ушла со сцены.

Я заметила Гагарину, которая, такое ощущение, хотела спрятаться в массовке, чтобы не встречаться со мной взглядом, но из-за голубого корсета на пачке. Мы на секунду переглянулись, и я неловко, улыбнулась ей, — я пыталась изобразить ту довольную, получившую свое улыбку, но это не вышло, — сразу отвернувшись.