Вторая Одалиска Балет

— Елизавета Сергеевна, — раздался запыхавшийся голос Виталия Николаевича, — какого черта здесь происходит?! За стенкой администрация, которая прекрасно слышит, что вы унижаете актеров.

Елизавета Сергеевна замерла. Я видела, как её плечи напряглись, как она медленно повернулась к Виталию Николаевичу. Она не ожидала, что он появится здесь так быстро, и уж точно не ожидала, что он будет говорить с ней таким тоном.

— Виталий Николаевич, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти спокойно, — я не унижаю актеров. Я делаю замечание. Это разные вещи.

— Разные? — переспросил он, и я видела, как его лицо краснеет от гнева. — Я слышал каждое слово! Я слышал, как вы кричали на Румянцева, как вы обвиняли Голицскую в том, что она пытается унизить Гагарину! Вы думаете, я не знаю, что здесь происходит?

— Я делаю свою работу, — сказала она, и голос её был твёрже, чем я ожидала. — Я готовлю спектакль. И если это означает быть строгой — я буду строгой.

— Я знаю, к чему ваша строгость приводит! У нас из театра вылетела прима, потому что сломала ногу на вашей репетиции, — он сделал особый акцент на последних словах, — а Мирта получила ушиб, и тоже не может выступать. Из-за вашей «строгости» наша премьера «Жизель» накроется медным тазом.

Не знаю, говорил ли он это из-за страха перед руководством или по какой-либо другой причине, но в этот момент я видела в нем человека, всей душой любящего балет и живущего им не один десяток лет, а не просто любителя красивых балерин.

— Вы мне из этого недоразумение новую приму делать собрались? — Он указал рукой на Гагарину.

Люся вздрогнула, когда палец Виталия Николаевича указал на неё. Она стояла у края сцены, всё ещё держась за плечо, которое ушибла при падении, и я видела, как её лицо побледнело ещё сильнее. Она выглядела так, будто только что услышала ей сказали, что она смертельно больна.

— Я... я не понимаю, — сказала она, и голос её дрожал. — Я думала, что вы одобрили мою кандидатуру...

— Я одобрил вашу кандидатуру, — сказал Виталий Николаевич, и его голос стал чуть спокойнее, но в нём всё ещё звучала стальная нотка, — потому что у меня не было выбора.

— Но я... я стараюсь, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом.

— Стараетесь, — повторил Виталий Николаевич, и в голосе его послышалась усмешка. — Вы стараетесь. Но в театре стараний недостаточно. Вы должны уметь. И вы не умеете. По крайней мере, пока.

Она стояла перед постановщиком, такая маленькая и беззащитная, и я знала, что сейчас она чувствует то же, что и я, когда Елизавета Сергеевна говорила мне, что я не готова. Но в этот раз я была не на её месте. Я была той, кто наблюдал.

— Виталий Николаевич, прекратите, до премьеры еще... — Она замялась. — Еще пять дней, — это звучало без преувеличений жалко, ибо всем, кто видел танец Гагариной, было понятно, что за пять дней ее не исправишь. — Она подтянется, если вы не будете сбивать ей настрой.

— Вот вы как запели! Сначала вы строгая до жестокости, но стоит на вашу Гагарину не так посмотреть, сразу же слова начинаете подбирать! — Он махнул рукой, разочарованно ойкнув. — Ниночка, ты как?

Я не сразу подняла голову, издавая громкий всхлип, который якобы пыталась подавить. Мне нужно было, чтобы Виталий Николаевич увидел, как я «борюсь» со слезами.

— Все в порядке, я пойду, — ответила я, тихо глотая слезы. — Я сейчас вернусь.

Я развернулась и уже хотела уйти, как вдруг почувствовала руку Саши, который все это время стоял рядом, на своем плече.

Я замерла, чувствуя, как пальцы Саши сжимают моё плечо. Они были горячими, почти обжигающими, и я ощущала их даже сквозь тонкую ткань костюма Мирты. Я медленно обернулась, не зная, чего ожидать — ещё одного удара, ещё одного обвинения, или того, о чём я даже не смела мечтать.

— Подожди, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в нём не было злости. — Не уходи.

Я аккуратно накрыла его ладонь на моем плече своей. Пальцы были намного холоднее, длинные и элегантные, а ногти были подпилены и покрыти тонким слоем бледно-розового лака — Мирра только вчера сделала мне их, поэтому они еще не успели износится.
Я взглянула на него все еще блестящим глазами из под длинных, слипшихся от слез ресниц, ответив:

— Я понимаю, что из-за меня сейчас будет происходить вселенский хаос, — я сделала паузу, сглатывая слюну, — но мне нужно только быстро поправить грим и я вернусь.

Я смотрела на Сашу, чувствуя, как его пальцы всё ещё сжимают моё плечо, горячие и настойчивые. Он не убирал руку, и я не хотела, чтобы он её убирал. В его глазах, всё ещё тёмных от гнева и боли, мелькнуло что-то новое — растерянность, смешанная с едва заметным теплом, которое я не могла объяснить.

— Я подожду, — сказал он тихо, и от этих двух простых слов у меня перехватило дыхание. — Я не уйду, пока ты не вернёшься.

Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается волна. Я не знала, что это было — его слова, его взгляд, его рука, всё ещё лежащая на моём плече. Я просто кивнула, чувствуя, как улыбка появляется на моих губах. Совсем робкая, но она была настоящей, а не той, что я использовала для игры на банкете.

— Я вернусь быстро, обещаю, — проговорила я все еще мягким и немного хрипловатым голосом, но не выдавленным специально.

Я сжала его ладонь на плече сильнее, а после убрала ее, но отпустив только через пять-семь секунд.

Прервав наш зрительный контакт, я повернула голову в сторону Вари, чье выражение лица нельзя описать никак иначе, как лицо на полотне «Крик» Мунка. Я поманила ее легким движением пальцев руки, и она быстро пошла за мной в гримерку.

Я не бежала, но шла достаточно быстро, чтобы Варя едва смогла догнать меня, не потеряв собственную юбку, и то сделала она это, когда я замедлила шаг. С моего лица сползла маска беззащитной жертвы, но внутри, а точнее — на плече, где еще остался легкий красный след от прикосновения Саши, — тлело тепло, как недокуренная, но выброшенная сигарета.

Мы зашли в гримёрку, и я закрыла дверь за нами. Варя, которая только что пыталась поймать дыхание, смотрела на меня в упор, и её глаза были такими же большими, как у того человека с картины Мунка. Она молчала несколько секунд, переводя дыхание, а потом выпалила:

— Что это сейчас было? Ты только что... ты... — Она не могла подобрать слова, просто тыкая пальцем в мою сторону. — Ты что, решила соблазнить Румянцева прямо на глазах у Елизаветы Сергеевны и Виталия Николаевича? Я, конечно, знала, что ты амбициозная, но не настолько!

Я ничего не ответила ей, только спокойно пройдя к туалетному столику. Сев за него, я достала ватный диск и облизнула его, чтобы сделать хоть немного влажным.

— Нина, может, объяснишь, что произошло? — В ее голосе слышался нескрываемый шок, но не из-за того, что я сделала что-то плохое, — Варя была сплетницей, для которой мораль дело десятое, — а то, зачем я это сделала.

Я ответила не сразу, а просто сидела и пыталась вытереть сухую кожу почти сухим ватным диском. Недовольно фыркнув, я скомкала и вышвырнула диск, доставая из ящика в столике баночку крема для лица. Сам тюбик был бледно-розовым, но по краям были узоры, такого же золотистого цвета, как и название. Не помню, где именно я его купила, но точно помню, что это был какой-то петербургский бренд косметики, продравшийся в маленьком бутике в центре.

— Я увлажняю кожу, а то после грима Мирты она чуть-ли не трескается, — сказала я, размазывая по щекам крем, похожий на взбитые сливки, но быстро впитывающийся.

— Ты... — начала она, но я перебила ее, громко закрыв крышку крема.

— Знаю. Была великолепна.

Варя стояла, прислонившись к двери, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать — смесь восхищения и лёгкого шока.

— Великолепна? — переспросила она, и в голосе её послышалась усмешка. — Ты только что устроила спектакль, который мог бы конкурировать с любым балетом на этой сцене.

— Я сделала то, что должна была сделать, если хочу танцевать с Румянцевым, — мой голос звучал слишком холодно, слишком спокойно, — если хочу танцевать Жизель.

— И ты думаешь, что он клюнет?

— Он уже клюнул.

Я взяла кисточку и начала поправлять грим — подводка чуть смазалась, когда я плакала, и теперь я аккуратно восстанавливала линии, делая их ещё более чёткими.

— Как ты вообще решилась на это? — Спросила Варя, присаживаясь на пуфик рядом..

— Я увидела Виталия Николаевича, — ответила я, набирая на кисточку белый с голубым отливом хайлайтер, — ты сама говорила, что он относится ко мне по-особенному, не как к другим балеринам.

— И ты решила воспользоваться их гонкой вооружений?

— Какой гонкой? — Впервые за этот диалог мой голос звучал не холодно, а с ноткой вопроса, даже любопытства.

— Про особое отношение ты поняла, а про это еще нет, — усмехнулась Варя. — Елизавета Сергеевна решилась протеже, тебя, а танцуешь ты, не буду лукавить, очень достойно. И забрал покровительства над тобой никто иной, как Виталий Николаевич.

— Это поэтому у нее такие теплые отношения с Гагариной?

— А ты не поняла? Если бы на премьеру приехала кто-то из Большого, то у Елизаветы не появилось новых подопечных.

Я смотрела на Варю, чувствуя, как её слова оседают внутри, как те самые капли крема, которые я только что вбила в кожу. Она сидела на пуфике, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у неё, когда она раскрывала чужие секреты.

— Значит, — сказала я медленно, чувствуя, как слова складываются в голове в единую картину, — Елизавета Сергеевна не просто защищает Люсю. Она использует её, как ответ против Виталия Николаевича.

— Ну наконец-то, — сказала Варя, откидываясь на спинку стула. — Я уже начала думать, что ты никогда не поймёшь.

— Но Гагарина ведь не тянет. Если она провалится на сцене Мариининского театра, это может быть концом или, как минимум, сильным ударом по карьере Сергеевны.

— Но она сама выбрала это, — ответила Варя, — но она рискнула, причем очень неоправданно.

Я не знала, что ответить. Слова Вари всё ещё звучали в голове, переплетаясь с образами только что разыгранной сцены — Саша, его рука на моём плече, его взгляд, в котором я видела то, что он сам ещё не осознал. Елизавета Сергеевна, стоящая между Люсей и Виталием Николаевичем, как между молотом и наковальней. И я — в центре этого хаоса, с искусственными слезами на ресницах и холодным расчётом в груди.

— Она рискнула, — повторила я, чувствуя, как слова выходят сами собой, — и, возможно, проиграет. Но если она проиграет, я могу выиграть.

— Именно поэтому ты сказала, что Люся воротит нос от массовки. Ее и так недолюбливают из-за того, что она может испортить спектакль, а после такого сплетен станет еще больше.

Я прекратила набирать тени, сжав кисточку до скрипа. Думала, что Варя начнет читать мне морали, но посмотрев на нее, а в частности в ее глаза, — и увидев в них ее фирменный блеск, — поняла, что ее одолевает не высокодуховное чувство, а сильнейшее любопытство.

— Мне хотелось отомстить.

— За что? Она же вроде была мила с тобой, приходила, хлопала глазками.

— Я могла принять то, что она танцует Жизель, — начала я, и голос мой был тверже, чем я ожидала, — со скрипом на душе, но приняла бы. Но она назвала меня слабой, малодушной, завистливой — «не такой», как она думала. Я не хотела вставлять ей палки в колеса, но после такого — пусть она столкнется с той, кем назвала меня.

— Оу-у, — протянула Варя, — она, похоже, до глупого наивна, раз уж подумала, что может разбрасываться подобными словами в сторону солистки. Я удивлена, раньше я думала, что она просто плохо танцует.

Варя сидела на пуфике, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у неё, когда она раскрывала чужие секреты.

— И что ты теперь будешь делать? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом.

— Я буду танцевать.

Варя улыбнулась той самой хитрой улыбкой, которую я так хорошо знала, но в этот раз она не была злой. В ней было что-то почти тёплое.

— Ты стала той, кого я боялась, когда впервые встретила в буфете, — сказала она. — Ты стала той, с кем я хочу дружить.

Варя поднялась с пуфика и подошла к двери, приоткрыв её. В коридоре было тихо, но все же был слышен гул вдали, как от стайки птиц, но если прислушаться, можно услышать женские голоса, что-то, — понятно что, — обсуждающие.

— Пора возвращаться, — сказала она, — Виталий Николаевич уже наверняка тебя потерял.

Я кивнула, встала из-за туалетного столика и подошла к зеркалу, последний раз поправляя грим.

Я смотрела на своё отражение в зеркале, и в нём не было ни капли той растерянной девочки, которая ещё месяц назад боялась выйти на сцену. Теперь я знала, что делать. Варя уже выскользнула из гримёрки, оставив меня на мгновение одну с моими мыслями. Я поднялась, поправила венок из мирта на голове, ещё раз провела пальцами по краю пачки и вышла в коридор.

По-началу, когда мы шли к сцене, единственным звуком был стук пуант о пол, но чем ближе мы подходили, тем сильнее слышались голоса. Никто не кричал, наоборот, все говорили шепотом, но его было так много, что стоял гул.
Я остановилась, не заходя за кулисы, а Варя этого сделать не успела, поэтому врезалась мне в спину.

— Ты что-то задумала? — Спросила она, вскинув одну бровь.

Я не ответила ей ничего, а просто смотрела на кучки девушек в белых костюмах вилис, которые разбежались по кучкам из двух-трех человек и перешептывались.

— Дай мне минуту. — Сказала я, подзывая пальцем одну из девушек, которая уже успела меня заметить.

смотрела, как девушка, которую я подозвала, отделилась от своей группы и направилась ко мне. Она была молодой, с круглым лицом и большими глазами, в которых читалось любопытство, смешанное с лёгкой опаской. Я узнала её — она была одной из тех вилис, которые стояли в проходе и перешёптывались. Она явно не ожидала, что я вызову её, и шла с небольшой неуверенностью.

— Вы звали меня? — Она звучала боязливо, стараясь смотреть не на меня, а на мои розовые ногти или пуанты, но не в глаза.

— Как тебя зовут? — Спросила я, и мой голос снова стал мягким, но не беззащитным, а почти по-опекунски мягким.

— Таня Воронцова, — ответила она, чуть наклонив голову.

Я улыбнулась той самой улыбкой, которую использовала на банкете, когда разговаривала с меценатами, — мягкой, почти тёплой, но с лёгкой стальной ноткой в глубине.

— Таня, я хочу тебя кое о чём попросить, — сказала я, и голос мой звучал так доверительно, будто мы были подругами много лет. — Ты видела, что здесь произошло. Все видели. И я знаю, что девушки уже начали обсуждать это.

Я посмотрела на нее. Таня была молодой, почти малышкой по театральным меркам, только что вышедшей из училища. Она смотрела в пол, не давая мне рассмотреть ее должным образом. Я видела только кончик маленького носика и черные волосы, заплетенные в сторону прическу.

— Я хочу, чтобы ты передала девочкам, всем до единой, что все произошедшее здесь должно быть забыто. — Говорила я уже без ласки в голосе, ровно. — Ни слова о моих слезах, ни слова о Люсе...

Я не успела договорить, как Таня перебила меня:

— Но все уже говорят, — под конец ее голос начал дрожать, словно она уже начала жалеть, что не дала мне договорить, — что она не тянет, но задирает нос.

Я положила руку на плечо Тани, погладив его.

— Видишь ли, я сказала это, чтобы отомстить Гагариной — это наши личные распри. И чтобы постановщик дал мне возможность станцевать Жизель.

— Но все уже говорят, — сказала она, и голос её был тихим, почти виноватым. — Что она не тянет, что она деревянная, что она разрушит спектакль...

— Я знаю, она не станет хорошей балериной за пять дней, даже если сотрет себе ноги в кровь, но все же, не надо ее добивать.

Таня смотрела на меня, и я видела, как её лицо меняется — от растерянности к удивлению.

— Вы правда хотите защитить её? — спросила она, и в голосе её появилась та особая нотка, которую я слышала, когда люди начинали верить.

— Нет, — оборвав ее надежды на справедливую приму, холодно ответила я, — я только что унизила ее перед постановщиком, почему я должна вдруг защитить ее?

Я смотрела на Таню, видя, как её лицо вытягивается от непонимания. Она явно не ожидала такого ответа, и я видела, как она пытается переварить мои слова. Её губы приоткрылись, и она хотела что-то сказать, но я продолжила, не давая ей вставить ни слова.

— Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь, Таня. — Я сжала пальцы на её плече сильнее, но не больно. — Я не защищаю Гагарину. Мне не нужна жалость к ней, и уж тем более не нужна репутация доброй и справедливой солистки.

— А что вам нужно? — спросила она, и в голосе её появилась та особая настороженность, которую я слышала у людей, когда они начинали понимать, что их втягивают в чужую игру.

— Мне нужно, чтобы спектакль состоялся, — сказала я, и голос мой стал твёрже, почти стальным. — Не для того, чтобы Гагарина получила аплодисменты. А для того, чтобы я могла танцевать. Ясно?

Таня не ответила. Она стояла и смотрела в пол, и я видела, как её руки слегка дрожат.

— Передай всем, — сказала я, и голос мой был ровным, почти безразличным, — чтобы они не лезли в дела солисток. И не лезли к Гагариной, пока не закончится спектакль. Ясно?

— Да, — сказала она, — я всё передам.

— Хорошо, — сказала я, отпуская её плечо. — Иди.

Таня развернулась и быстро пошла к своей группе. Я смотрела, как она приближается к остальным вилисам, которые стояли, притихнув, и через несколько секунд я уже видела, как их лица меняются, как они начинают перешёптываться, переглядываясь. Я не знаю, что именно она им сказала, но я знала, что моя просьба будет выполнена.

Я смотрела на вилис, которые начинали расходиться по своим местам, и чувствовала, как внутри поднимается странное, почти физическое напряжение. Я отомстила, как и хотела, но в груди, где-то глубоко, царапало острое, неприятное чувство, которое я не могла объяснить.

Варя подошла ближе, вставая рядом со мной, и я видела, как она смотрит на меня со смесью любопытна и легкой тревоги.

— Ты выглядишь так, будто только что съела что-то не очень свежее, — сказала она, и в голосе её послышалась фальшивая, как скрипка в оркестре, лёгкость, которой она пыталась смягчить обстановку.

Я молчала несколько секунд, глядя на сцену, где уже собирались вилисы, готовясь к продолжению репетиции. Люся стояла в стороне, прижимая руки к груди, и я видела, как её плечи слегка дрожат. Она выглядела такой потерянной, такой маленькой, что я почти чувствовала жалость к ней.

— Нина, — голос Вари вдруг стал резким, — зачем ты сказала вилисам, чтоб они перестали сплетничать?

Я не ответила ей, продолжая смотреть на Люсю, но Варя легонько дернула меня за плечо, и только после этого я повернулась.

— Я уже достаточно наделала для ее сахарной жизни, в театре ее и так не любят, не хочу делать хуже, — отмахнулась я, но голос дрогнул. — Я отомстила ей, как и хотела, этого достаточно. — Говорила я это себе под нос, но Варя все равно услышала.

— Ты волнуешься за нее? — Усмехнулась Варя, но в усмешке не было ничего веселого. — А говорила с Таней так, будто тебе нет до нее дела, только до спектакля.

— Мне нельзя выглядеть слабой перед кордебалетом, понимаешь, но я не хочу делать хуже. — Вдруг вырвалось у меня.

— А зачем тогда начала весь этот спектакль?

— Я защищалась от Елизаветы Сергеевны. Если бы начала извинятся, выглядела бы слабой, а подобное в театре не прощается. Мне нужно было, чтобы Румянцев меня запомнил, а остальное — импровизация.

Протараторила я, быстро уходя от Вари в коридор. Когда я появилась там, то все пары глаз устремились на меня. Виталий Николаевич, до этого продолжавший обсуждать что-то с Елизаветой Сергеевной у стены, сделал шаг мне навстречу.