ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫЕРТАЯ ГЛАВА
Кончиком кисточки я взяла немного белого грима, кладя ее на руку, чтобы перемешать со светлым тональным кремом и блестками — для получения вампирского, как у Эдварда из «Сумерек» тона кожи, какой требовала Мирта. Я наносила получившуюся субстанцию на лицо, вбивая в него спонжиком, пока Варя на соседнем пуфике уже надоевшая костюм Батильды, громко шуршала фольгой, открывая шоколадку.
—...и в конце он попытался меня поцеловать. — Я закончила свой рассказ о вчерашнем вечере и, положив спонжик, посмотрела на Варю, которая вообще не изменилась в лице.
— Это с самого начала была не любовь, а любования, — сказала она совершенно невозмутимо, словно судья выносила приговор, отламывая кусочек шоколада и кладя его на язык. — Ему нравилась ты, которая красивая, элегантная и воспитанная девушка в розовом пальто, которая скрасит его быт, а не которая Нина.
— А если... — начала я.
— Если бы это было не так, он хотя бы заметил, что ты бегала в туалет блевать. — Проговорила Варя сквозь зубы, рассасывая шоколад.
— И что мне ему сказать, — я глубоко и грустно вздохнула — не потому что так влюблена в Илью, а потому что боялась его отца — члена совета попечительства.
— Просто скажи, что вы не можете быть вместе. Знаешь, они влюблены, — на последнем слове Варя показала пальцами кавычки, — не так сильно, чтобы страдать, а в театре еще куча девушек, таких же красивых и элегантных, которые просто мечтают о подобном.
Я взяла кисточку и начала наносить тени — тёмно-серые, почти чёрные, которые делали взгляд глубоким и холодным. Варя смотрела на меня в зеркало, жуя шоколад, и я чувствовала, как её слова оседают внутри.
— Ты думаешь, он не заметил?
— Он заметил, — ответила Варя, — но ему было удобно не замечать. Ему удобно, чтобы ты была красивой картинкой в розовом пальто, которая появляется, когда он хочет, и исчезает, когда ему это не нужно. Ты не думай, я таких видела много.
Я смотрела на своё отражение в зеркале. Девушка, которая смотрела на меня, была бледной, с тёмными кругами под глазами и холодным, почти вампирским оттенком кожи. Она была похожа на Мирту. Но внутри я всё ещё чувствовала ту самую растерянность, которую чувствовала вчера, когда стояла в туалете дорогого ресторана и врала незнакомым женщинам, что беременна.
— А что мне делать? — спросила я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Сказать ему, что я не хочу его больше видеть? Он же сын спонсора. Если я обижу его, это может отразиться на моей карьере.
— Ты думаешь, он будет мстить? — спросила Варя, и в голосе её послышалась та особая усмешка, которую я слышала, когда она говорила о чём-то важном.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но я не хочу рисковать. Он не плохой человек, но я не чувствую, что он понимает меня. С чего я захочу снова быть с ним.
— Тогда просто скажи ему, что ты занята. Что у тебя репетиции, спектакли. Он отстанет сам.
Я взяла пуанты и начала аккуратно завязывать ленты, чувствуя, как холодный шёлк касается моих пальцев. Я смотрела на свои руки, на то, как они привычно двигаются, и вдруг поняла, что это — единственное, в чём я уверена.
Балет. Он не предаёт. Он не задаёт вопросов, на которые я не знаю ответов.
— Знаешь, Варь, — сказала я, поднимая глаза на неё в зеркале, — я, наверное, никогда не пойму этого мира. Денег, люстр, дорогих ресторанов.
— И не надо, — ответила она, отламывая ещё один кусочек шоколада. — Ты — балерина. У тебя есть сцена. А они — всего лишь зрители.
Я встала, чувствуя, как костюм Мирты — белый, длинный, с лёгким шлейфом — касается моих ног. Варя поднялась следом, отряхивая крошки шоколада с пышной юбки Батильды.
— А ты? — спросила я, отворачиваясь от зеркала и глядя на Варю. — Ты веришь в ту любовь, про которую говорят в балетах? Жизель и Альберт, Ромео и Джульетта?
Варя закатила глаза, но я заметила, как её лицо стало чуть серьёзнее.
— Я верю в то, что иногда люди встречаются, и это меняет их жизнь. Но я не верю, что это происходит с первого взгляда и навсегда.
— А с тобой такое было? — спросила я, и вопрос вырвался прежде, чем я успела подумать.
Варя помолчала, сжимая в руках обёртку от шоколада, и я видела, как её пальцы слегка подрагивают. Она смотрела куда-то в сторону, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела — тень.
— Было, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Он тоже был сыном одного спонсора — невероятно галантный и обаятельный, тоже дарил цветы, водил по всяким модным местам, дарил сумки. Я порхала на крыльях любви, думала, что он скоро позовет меня замуж, пока мне не позвонил его отец. — Голос Вари стал дрогнул, будто стекло разбилось, хотя до этого она так увлеченно, вытягивая каждую гласную, рассказывала об этих отношениях. — Сказал, что он жениться на дочери его партнера, и чтоб я не лезла к нему, иначе он сделает так, что меня больше не будет в этом театре.
Я смотрела на Варю, которая сейчас казалась не уверенной сплетницей или серьезной светской женщиной, а лебедем, одиноким и раненым.
— И что ты сделала? — спросила я тихо.
— Ничего, — ответила она, и голос её был ровным, почти безжизненным. — Я перестала с ним встречаться. Сказала, что у меня много работы, что я не могу больше видеться. Он не стал настаивать, даже не удивился. А через месяц я узнала, что он помолвлен с той дочкой партнёра.
— Ты не пыталась бороться?
— А смысл? — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Мы живём в театре, Нина, в стеклянном доме, где бросаться камнями могут только те, у кого есть на это деньги и связи. У меня их нет.
Я смотрела на неё, и внутри что-то сжималось. Все эти годы она казалась мне той, кто умеет играть по правилам, кто знает, как выжить в этом мире. А оказалось, она научилась этим правилам через боль.
— А ты? — спросила она, и голос её стал чуть твёрже, возвращаясь к привычной интонации. — Что ты будешь делать с Ильёй?
Я задумалась, чувствуя, как пальцы сами собой поправляют венок из мирта на голове. Он сидел на моих волосах так же легко, как и слова, которые я ещё не сказала.
— Поговорю с ним, — сказала я, и голос мой звучал твёрже, чем я думала. — Скажу ему, что я не могу продолжать это. Что я не хочу быть его «девочкой в розовом пальто».
— И что, если он не захочет?
— Тогда, значит, это не моя история.
Варя улыбнулась — на этот раз искренне, почти по-матерински.
— Вот это я понимаю, — сказала она. — Ты выросла, Нина. Правда выросла.
Я хотела что-то ответить, но в этот момент дверь гримёрки открылась, и на пороге показалась Люся. Она была уже в костюме Жизели — белое платье, венок из полевых цветов, бледное лицо. Она смотрела на меня с той смесью робости и решимости, которую я уже видела на репетициях.
— Привет, — сказала она, и голос её звучал неуверенно. — Елизавета Сергеевна сказала, что мы репетируем дуэт через двадцать минут. Я хотела спросить... — Она тут же замолчала, увидев Варю.
А Варя отставила всю свою грусть, снова натянув маску невероятной уверенности, но я уже этой маске не верила.
— Привет, милая, — проговорила Варя, по-кошачьи мурлыкая слова, — я слышала ты приехала из Ярославля.
— Да, из Ярославля, — ответила Люся, и в голосе её послышалась та особая настороженность, которую я так хорошо знала по себе. — Я недавно переехала.
— И как тебе Петербург? — спросила Варя, и я слышала, как в её голосе появляется та самая лёгкая, почти хитрая интонация, которую я знала так хорошо. Она явно хотела что-то выведать у этой простой девушки, но скрывала это за сладкими интонациями.
— Холодно, — сказала Люся, и улыбнулась. — Но я привыкаю.
— Скажи, а как ты попала в Мариинку? Тут очень большой фокус, не то что из провинции, сюда петербурженке без образования в Вагановской академии попасть тяжело.
— Мой репетитор в Ярославле порекомендовала меня, когда узнал, что сейчас в Мариинке нет замены на роль Жизель. — Сказала она, хлопая своими оленьими глазками.
— И ты так просто согласилась? Ярославский театр и один из центров мирового балета, как бы сказать, это две разные вселенные.
— Я знала, что будет тяжело... но если я буду достаточно стараться, то у меня должно получиться. — Ответила Люся на вопрос так невинно, что на секунду мне показалось, что это сцена из голливудского фильма.
Мы с Варей на секунду переглянулись, поняв друг друга — нам обоим было невообразимо смешно с Гагариной, но надо держаться, — а потом снова посмотрели на нее.
— Милашка, — именно так назвала меня Варя при нашей первой встрече, — но порой, стараний не всегда достаточно.
Люся замерла, и я увидела, как её глаза слегка расширились. Она не ожидала такого ответа — не от Вари, не от меня. Она стояла в дверях, сжимая в руках свои пуанты, и выглядела так, будто только что получила удар под дых.
— Я знаю, что стараний не всегда достаточно, — сказала она, и голос её звучал тихо, но в нём появилась та особая стальная нотка, которую я не слышала раньше. — Но я здесь. Я не собираюсь сдаваться.
— Ты здесь, — повторила Варя, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но вопрос в том, останешься ли ты здесь после премьеры. Удачи, Гагарина.
Люся закусила губу, и я видела, как её пальцы сжали пуанты так, что побелели костяшки.
— Я не боюсь, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти спокойно. — Я знаю, что я не идеальна. Но я учусь.
Она вдруг напомнила мне меня — я стояла в бледно-розовых коготках и кремовой пачке, когда слушала замену одалисок на «Корсар». Сейчас Люся была тоже похожа на фарфоровую балерину, только в наряде Жизель — надеющаяся и боящаяся, неуверенная, но с еще не потухшим огнем в глазах. Будто он мог ей помочь. Но это не вызвало у меня жалости.
Люся стояла в дверях, сжимая пуанты в руках, и я видела, как она пытается сохранить лицо. Варя уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но я перебила её:
— Варь, оставь её.
Варя удивлённо подняла бровь, но замолчала. Я подошла к Люсе, чувствуя, как шлейф моего костюма Мирты скользит по полу. Она смотрела на меня снизу вверх — я была выше неё в пуантах, и это создавало странное ощущение власти.
— Спасибо, что сказала мне о репетиции дуэта, но сейчас тебе нужно идти — твой Румянцев тебя ждет.
При упоминании партнера по танцу Люся вдруг дрогнула, но послушно кинула и пошла в сторону театрального зала.
— Пойдем тоже, — раздался хитрый голос Вари за спиной, — у них на репетициях отдельное представление, в котором с ума сходит и умирает от разрыва сердца Альберт, а не Жизель.
Мы с Варей переглянулись. Я видела, как в её глазах зажглась искра — смесь любопытства и предвкушения. Она уже направилась к двери, но я остановила её, положив руку на плечо.
— Ты серьёзно думаешь, что нам стоит идти? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает странное беспокойство. — Это же их репетиция, а не наше представление.
— Ой, брось, — сказала Варя, и в голосе её послышалась та особая лёгкость, которую я слышала, когда она собиралась сделать что-то не совсем правильное. — Мы просто посмотрим. Это же театр, Нина. Здесь все всё про всех знают. И потом, — она подмигнула, — когда ещё у нас будет возможность увидеть, как наш Альберт теряет голову от Гагариной?
— Варь, тут такое дело... — я не смогла подобрать слова, замявшись, —...вчера я сказала Виталию Николаевичу, что смогу зажечь искру в Румянцевом, и мне кажется, если он увидит меня и Сашу в паре метрах друг от друга, то мне придется отвечать за свои слова.
Варя остановилась на полпути к двери и медленно повернулась ко мне. Её глаза сузились, и я увидела, как она переваривает мои слова.
— Ты сказала Виталию Николаевичу, что можешь зажечь искру в Румянцеве? — переспросила она, и в голосе её появилась та особая интонация, которую я слышала, когда она собиралась сказать что-то важное. — Нина, ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна. — Я сказала это в момент слабости. Я просто хотела, чтобы он понял, что я могла бы танцевать Жизель лучше, чем Гагарина. Что у меня с Румянцевым была бы искра.
— И что теперь? — спросила Варя, и я видела, как в её глазах мелькает тот самый холодный расчёт, который я видела у неё на банкете. — Ты думаешь, он забудет? Виталий Николаевич не забывает таких вещей. Он уже, наверное, прокручивает в голове варианты, как бы поставить вас в пару.
— Я знаю, — сказала я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Поэтому я не хочу идти на репетицию. Если он увидит меня рядом с Румянцевым, мне придется танцевать перед всеми в костюме Мирты партию Жизель, где она впервые встречает Альберта.
— Знаешь, Нина, — сказала она, и голос её был тихим, почти уставшим, — я думала, что ты умнее.
— Что? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
— Ты сказала Виталию Николаевичу, что можешь зажечь искру в Румянцеве. Ты понимаешь, что он теперь будет использовать это? Он не забудет. Он уже, наверное, прокручивает в голове варианты, как бы поставить вас в пару.
— Я знаю, — сказала я, и голос мой звучал глухо. — Я не хотела этого говорить. Это вырвалось само собой.
— Вырвалось само собой, — повторила Варя, и в голосе её послышалась усмешка. — Нина, в этом театре ничего не вырывается само собой. Ты сказала это, потому что ты это чувствовала. Ты думаешь, что ты лучше Гагариной. И ты, возможно, права. Но ты не должна была говорить это ему.
— Я знаю, — повторила я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Но что мне теперь делать?
— Теперь — танцевать.
Варя взяла меня под руку, буквально протаскивая в сторону репетиционного зала.
По пути нам встретилось довольно много людей, вообще не причастных к «Жизели» — кордебалет в розовых топах и пачках, солистки, которые вышли с буфета в крошках на свитере, даже молодую костюмершу, которая шила пачки и костюмы.
— Там медом намазано?
— Нет, — хихикнула Варя, — просто Румянцев каждый божий день после репетиции с Гагариной, ходит во всему театру, драматично вздыхая, и трещит, как ему с ней плохо всем, кто попадается под руку. Я сама узнала, когда он собрал за один стол несколько солисток и рассказывал им в подробностях о прошедшей репетиции.
— И ты, конечно, подсела.
— Ага-а, — самодовольно протянула Варя.
Спустившись по лестнице и пройдя еще немного по коридору, мы оказались в самом пекле репетиции — за кулисами сцены, потому что она проходила здесь. Мы остановились, и Варя наконец отпустила мою руку.
У стены стояли две девушки, одна из которых стояла у стены, вытянув ногу в шпагат, а вторая сидела на полу, кутаясь в розовую кофту. Обе девушки были в нарядах вилис, но не готовились к выступлению — они обсуждали что-то, причем очень бурно.
—...ты посмотри на нее, прошлась так, будто ее уже зовут в Большой! — Тараторила одна, явно не стараясь скрыть возмущения. — А сама арабеск еле-еле вытягивает.
— Тише, она может услышать, — Ответила вторая, поправляя ленту на пуанте. — Хотя, если честно, я тоже не понимаю, как она вообще сюда попала. Говорят, её репетитор из Ярославля был знаком с кем-то из администрации.
— Думаешь, по блату? — Первая девушка понизила голос до заговорщического шёпота, но я всё равно слышала каждое слово. — Но ведь это Мариинка, а не провинциальный театр, тут по блату не проходят.
— Я в этом почти уверена, ты посмотри, как она музыку чувствует! Точнее, вообще не чувствует.
Я узнала их — они были из кордебалета, танцевали вилис во втором акте. Я видела их на репетициях, но не запомнила имён. Они были частью той самой массы, которая всегда обсуждает тех, кто выше, и смеётся над теми, кто ниже.
— Ты слышала, как она разговаривала с Румянцевым? — продолжала вторая, и голос её стал ещё тише. — Она ему сказала, что у нее достойный подъем! А он посмотрел на неё так, будто она сказала, что умеет летать.
— Бедный Румянцев. Он же привык танцевать с профессионалками, а тут такая... — Первая девушка не договорила, но я поняла, что она хотела сказать.
— А я слышала, что она плакала в гримёрке после вчерашней репетиции. И знаешь что... — Вторая девушка сделала паузу, придавая своим последующим словам больший вес и загадку. —...ее успокаивала Елизавета Сергеевна.
У тянущей шпагат чуть глаза не выпали, настолько они расширились от шока.
— То есть, эта карга меня чуть-ли своей тростью не бьет, а тут сопли да слезки вытирает. — Возмущенно и уже не шепотом сказала первая.
— Ну-ну, — вторая самодовольно подняла уголки губ и пару раз кивнула в знак своей правоты, — а ты мне еще не верила, что у ее репетитора есть знакомые в администрации. С ней был так нежно не обходились.
Я напряглась, до хруста сжимая ладонь Вари. Она недовольно ойкнула и дернула зажатой в моей ладони рукой, дабы привлечь внимание. Но я смотрела только на двух девушек, которые так зло и беззаботно сплетничали, не подозревая, что у них появился слушатель.
— Ты меня вообще слышишь?! — Крикнула мне на ухо Варя так громко, что я дернулась.
— Говорят, у Гагариной место благодаря администрации, что думаешь? — Сказала я голос ровным и жестким, как приземление с прыжка. — Ее Сергеевна успокаивала, так что подозрения не беспочвенны.
— Сергеевна успокаивала? — Варя перешла на шепот, но она не звучало тихо, а скорее шипела, словно змея. — У нее, конечно, есть любимчики, но тебя или меня она в слезах гладила по головке, когда мы можем испортить премьеру?
Я почти отшвырнула руку Вари, которую сжимала до пота на ладонях крепко, и с железной осанкой пошла к двум девушкам. И уже на втором шагу, они услышали топот моих пуант и повернули голову в мою сторону, заметно испугавшись.
На общей репетиции я, конечно, не строила из себя приму — не орала, не игнорировала, не кидала косые взгляды на кордебалет, но и не сюсюкалась и не смеялась вместе, — но, думаю, напугала их больше всего моя близость к Виталию Николаевичу. Он не стеснялся хвалить меня от души, даже в пример ставил, гладил по плечу в перерывах. Ее то я показать не стеснялась.
И почти все девушки прочли в этом смысл, который я не вкладывала: «если услышу сплетни про себя — Виталий Николаевич узнает о каждом вашем грехе и недотянутом арабеске».
Я смотрела на двух девушек, которые замерли, как мыши перед котом. Они явно не ожидали, что их услышат — и тем более не ожидали, что я подойду.
Я остановилась перед ними, чувствуя, как шлейф моего костюма Мирты касается их ног. Я смотрела на них сверху вниз — в пуантах я была еще выше их, и это создавало то самое ощущение власти, которое я так долго училась чувствовать. Девушка, которая тянула шпагат, резко опустила ногу и встала, пряча глаза. Вторая, что сидела на полу, поднялась, отряхивая юбку вилисы. Я видела, как они переглянулись.
— Мы просто обсуждали репетицию, — сказала первая, и голос её звучал неуверенно.
— Я слышала, что вы обсуждали, — сказала я, чувствуя, как голос становится холодным и ровным, какой мог быть у Мирты. — Вы говорили о Гагариной. О том, что она получила место по блату.
— Мы просто... обсуждали репетицию, — сказала она, и голос её звучал неуверенно. — Ничего серьёзного.
— Конечно, ничего серьёзного, — повторила я, делая ещё один шаг вперёд. — Вы же знаете, какое слухи опасное оружие?
Они переглянулись, и я видела, как их лица побледнели. Первая девушка попыталась улыбнуться, чтобы смягчить углы, но улыбка вышла натянутой.
Моя рука взяла вторую девушку под подбородок, крепко сжимая его своими холодными пальцами.
— Но если вы будете сговорчивыми и расскажите мне больше подробностей, — мой смягчался голос и звучал ласково, почти по матерински, а рука, держащая подбородок, отпустила его и принялась заправлять прядь волос девушки, — я могу сказать Виталию Николаевичу, что вы мне очень нравитесь, и может, в следующем спектакле вы станцуете дуэт двух вилис.
Я замерла, чувствуя, как мои пальцы всё ещё касаются её пряди, как она дрожит под моей рукой. Девушка смотрела на меня с таким выражением, будто я была не балериной, а той самой Миртой, которая могла заставить её танцевать до смерти. Её подруга стояла рядом, приоткрыв рот, и я видела, как она пытается понять, шучу я или говорю серьёзно.
— Я... — начала она, но я перебила её, убирая руку и делая шаг назад.
— Я не шучу, — сказала я, чувствуя, как голос становится тише, но в нём появляется та самая стальная нотка, которую я слышала у Елизаветы Сергеевны. — Виталий Николаевич меня слушает. И если я скажу ему, что вы достойны большего, он может подумать.
Девушка, чью прядь я заправляла, сглотнула и кивнула.
— Хорошо, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Что вы хотите знать?
— Всё, — ответила я, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Что вы слышали о Гагариной. Кто её рекомендовал. Почему она получила эту роль. И кто ещё знает об этом.
Девушка, которая стояла ближе ко мне, заговорила первой:
— Я слышала, что её репетитор из Ярославля был знаком с кем-то из администрации Мариинки. Но я не знаю, правда ли это.
— А я слышала, — добавила вторая, и голос её стал увереннее, будто она поняла, что я не собираюсь их наказывать, — что она плакала после репетиции, и Елизавета Сергеевна успокаивала её. Это странно, потому что Сергеевна никогда никого не успокаивает.
— А что ещё? — спросила я, и голос мой все еще мягко, но стал уже ровным, не таким ласковым.
Девушки переглянулись, и я видела, как они колеблются. Первая, та, что стояла ближе, сжала край своей юбки и сделала шаг вперёд, понижая голос до шепота.
— Я слышала, что Виталий Николаевич был против ее кандидатуры, но из-за этого, что прима сломала ногу и, наверное, больше не затанцует, пришлось брать, что есть. — Сказала она, оглядываясь, будто боялась, что кто-то может услышать. — Замену искали по всей стране, а Гагарина, точнее ее репетитор, откликнулись первыми. Слышала, что на смотр приезжала кто-то из Большого, но выбрали ее.
— Это странно, — подвела итог я, погладив по плечу обеих девушек, которые подняли на меня глаза и смотрели так, — восхищенно и с боязнью одновременно, — как бы настоящие вилисы смотрели на свою королеву.