Вторая Одалиска Балет

Телефон в сумке неожиданно зазвонил, когда я стояла, оперевшись о фонарь. Я быстро достала его, и на экране высветился неизведанный номер. Мне казалось, что это спам или какой-то нибудь соцопрос, поэтому сразу подняла трубку.

— Кто это? — Спросила я настороженно.

— Ты не записала мой номер? — Из телефонной трубки раздался звонкий веселый голос Ильи. — Ладно, это не важно. Я слышал, сегодня у тебя был прогон перед Виталием Николаевичем. Как он прошел?

Я замерла с приоткрытыми губами и телефоном у уха, сжимая нежно-розовую ткань воротника. Мне хотелось сбросить звонок, сказать, что некогда говорить, но я, облизнув губы, сказала:

— Да ничего, нормально...

Илья вдруг резко перебил меня:

— Погоди, я у Мариининского театра проезжаю, ты еще тут? Я бы мог тебя забрать.

Рука, держащая телефон, дрогнула.

— Я у станции метро. — Неуверенно сказала я.

Конечно, ехать куда-то с Ильей мне не хотелось, но сказав где я, косвенно на это согласилась.
Я убрала телефон в сумку, прислонившись к фонарному столбу плечом в ожидании его.

Спустя пять-семь минут передо мной остановился дорогой автомобиль черного цвета, который под светом фонаря блестел как натертый носик ботинка. Стекла были тонированные, а на задней части машины красовался номер с одинаковыми числами.

Увидев, на чем за мной приехал Илья, я почувствовала себя ничтожно бедной — и розовое пальто, покупкой которого в ателье я так гордилась, вдруг стал тряпкой, которую в салон этого автомобиля даже в качестве коврика не посетят.
Я робко открыла дверь и аккуратно села в салон, перед этим отряхнув сапожки от грязи, и как можно тише закрыла дверь за собой.

Илья сидел на месте водителя, а на его коленях лежал пышный букет алых роз, которые он протянул мне.

— Я задержался, заезжал в цветочный. — Сказал он, и это звучало так легко и повседневно для меня, редко получавшей цветы.

— Спасибо, — прощебетала я, беря букет в руки. — Он, наверное, очень дорогой.

Я перевела взгляд с Ильи на букет. В нем были только распустившиеся цветы с бархатными лепестками. Длинные стебли были обработаны от листов и шипов. Роз было точно больше тридцати, а перевязаны они были такой же алой ленточкой.

— Брось, — ответил Илья, выруливая машину, — это просто приятные мелочи.

— Знаешь, для меня приятные мелочи — это нежно-розовый зонтик в дождливую, а тут это...

— Привыкай, — сказал он, смотря на дорогу, но я увидела как поднялись уголки его губ.

В груди что-то остро кольнуло, заставив сжать стебли букета почти до боли. Я чувствовала, как мои щеки принимают оттенок лепестков — ярко-красный.
В салоне повисла тишина, которая мне казалась самой невероятно давящей, а Илья, кажется, чувствовал себя в ней просто прекрасно и даже улыбался.

Когда он остановился на светофоре, я вдруг тихо спросила:

— Как я могу отблагодарить тебя за это?

Илья повернул голову в мою сторону и улыбнулся почти ласково.

— Ты могла бы сейчас сходить со мной в одно заведение, оно не далеко. Мы любим ходить туда с отцом и сестрой.

Я хотела отказаться, потому что невероятно устала после прогона и просто потому что после разговора с Соней мне хотелось побыть одной. Но горло сжалось, не давая мне сказать «нет».

— Хорошо.

Мы ехали около десяти минут — и все десять минут я смотрела в окно за меняющимся Петербургом. Из Петербурга интеллектуального, застроенного старинными фасадами, которые не реставрируют уже какой год, где ходят кошки и балерины после тренировок Мариинки, мы приехали в Петербург современных, ярких вывесок и дорогих машин, где ходили уже не балерины, а дамы в роскошных платьях от Европейских домов под руку со своими мужчинами.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо огни, на мокрые улицы от прошедшего дождя улицы, и чувствовала, как букет алых роз тяжелеет в руках с каждой минутой. Они пахли так сладко, что у меня слегка кружилась голова — или это было от напряжения.

Машина остановилась у высокого здания с колоннами и золотыми буквами на фасаде. У входа стояла два меленьких фонтанчика со статуями ангелов. Я не сразу поняла, что это ресторан, — он выглядел как дворец.  Швейцар в ливрее открыл передо мной дверь, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Илья, — сказала я, чувствуя, как голос звучит слишком тихо, почти робко, — я не знаю, смогу ли я...

— Всё будет хорошо, — сказал он, и его голос был таким лёгким, будто он не замечал моего напряжения. — Здесь очень уютно. Пойдём.

Я не стала спорить. Просто шагнула вперёд, сжимая в руках букет.

Зайдя внутрь, я прищурила глаза от света, который был ярче любых театральных софитов. Белые мраморные полы, отражающие такой же белый холодный свет хрустальных люстр. Стены были мятного цвета — не тот, каким красили подъезды сталинок и хрущевок в СССР, а благородный, аристократический, — украшенные лепниной, в некоторых местах в овале из узоров были фрески.
Девушка, стоящая у входа с меню, улыбнулась Илье так, будто уже давно его знала, хотя, думаю, так и было, а мне лишь вежливо кивнула, посмотрев так, словно оценивала меня — от розового пальто до черных сапог.

Я смотрела на нее, и живот начало колоть, но я сжала челюсти и немного приподняла уголки губ, чтобы Илья не заметил, что что-то не так.

Она не сказала ни слова, но её взгляд говорил за неё: «Что эта девочка делает здесь с Ильёй Андреевичем?». Я сжала стебли роз чуть крепче, чувствуя, как шипы, которые не успели до конца удалить, впиваются в ладонь через тонкую бумагу обёртки.

— Нам нужен столик, — сказал Илья легко, будто не замечая этого обмена взглядами. — На двоих.

Девушка быстро кивнула и, взяв два меню, повела нас вглубь зала. Я шла за ней, чувствуя, как мраморный пол отражает мои шаги, как высокие потолки сжимают пространство, делая меня маленькой и незначительной. В зале играла тихая музыка — что-то джазовое, с мягким саксофоном, — и пахло дорогими духами и свежей выпечкой.
В этом центре Петербургской богемы я чувствовала себя самой пошлой и бестактной девушкой на планете, которая посмела надеть нежное пальто, а не норковую шубу.

Девушка остановилась у столика у окна. Он был накрыт белой скатертью с золотыми узорами, на нём стояла ваза с живыми цветами — белыми лилиями. Рядом горела свеча в высоком подсвечнике. Перед тем, как сесть, я неловко сняла пальто, оголяя свой самый простой наряд — кружевная блузка с воротником и длинной юбкой, благо волосы были собраны в строгую прическу, а не растрепанные, как это обычно бывает после тренировок. И робко протянула пальто девушке, повторяя это движение за Ильей.

Я села на мягкий стул, чувствуя, как ткань моей юбки касается дорогой обивки, и положила букет на соседний стул, где он смотрелся так же неуместно, как я сама в этом месте.
Илья же наоборот — он был настолько уверенный, что даже несмотря на свой относительно простенький наряд — рубашку, расстегнутую у воротника, обычное штаны, которые впрочем сидели очень хорошо, и какие-то брендовые кроссовки, —  уже выглядел как неотъемлемая часть этого места.

— Ты как? — спросил Илья, садясь напротив, и его голос был таким лёгким, будто мы сидели в обычной кофейне у метро.

— Я... — я запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не знаю, что мне здесь делать.

— Просто сидеть, — улыбнулся он, и от этой улыбки у меня перехватило дыхание. — И, пожалуйста, выбери, что будешь есть. Тут очень вкусные стейки с трюфельным маслом Рибай.

— Я балерина, мне нельзя такие тяжелые блюда.

— В меню есть очень вкусные салаты, посмотри их. — Сказал он, переводя взгляд с меня в меню.

Я тоже взяла меню в руки, которое было полностью на французском. Я пролистала пару страниц, так и не поняв названия ни одного из салатов, посмотрела в окно на темную воду Невы.

— Ты не смотришь в меню, — заметил Илья, и его голос был мягким, почти нежным.

— Я не знаю, что здесь заказывать, — честно ответила я, чувствуя, как щёки снова заливаются краской. — Я никогда не была в таких местах.

— Тогда я выберу за тебя, — сказал он, и улыбнулся той самой улыбкой, которая делала его почти неотразимым. — Ты любишь рыбу?

— Да, — ответила я, хотя на самом деле не знала, люблю ли я рыбу в ресторанах, где меню написано по-французски.

Он сделал заказ, и я смотрела, как он говорит с официантом — легко, уверенно, как будто делал это каждый день. Я думала о том, что мы живём в разных мирах. Я — балерина, которая только начала подниматься, но всё ещё чувствует себя чужой в этом театре. Он — сын мецената, для которого такие рестораны — обычное дело.

— Знаешь, — сказал Илья, когда официант отошёл, — ты выглядишь так, будто только что увидела привидение. Я не кусаюсь.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Просто я не привыкла к такому. — Я обвела рукой зал. — К этому всему.

— К чему?

— К свету, к люстрам, к тому, что официанты говорят по-французски, — я посмотрела на него, чувствуя, как слова выходят сами собой. — К тому, что люди здесь носят такие вещи, которые стоят больше, чем моя месячная зарплата.

Я смотрела на Илью, чувствуя, как мои слова повисли в воздухе между нами, как те самые пузырьки шампанского, которые я пила на банкете. Он слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло то выражение, которое я не могла прочитать — смесь удивления и лёгкой растерянности.

— Ты думаешь, что это что-то особенное? — спросил он, и голос его звучал так, будто я сказала что-то забавное. — Это просто ресторан, Нина. Место, где можно поесть.

— Да, — ответила я тихо, — возможно ты прав, я просто немного взвинчена после прогона.

— И как он?

Я смотрела на Илью, чувствуя, как его вопрос повисает в воздухе между нами, такой лёгкий и одновременно странный. Он действительно хотел знать, как прошёл прогон? Или просто спрашивал, чтобы заполнить тишину?

— Прогон прошёл хорошо, — сказала я, чувствуя, как слова выходят сами собой, осторожно, как первые шаги на пуантах после долгого перерыва. — Виталий Николаевич был доволен. Сказал, что я создаю магию на сцене.

— Это замечательно, — ответил он, улыбнувшись той самой тёплой улыбкой, от которой у меня внутри разливалось странное тепло.

Мне хотелось рассказать ему больше — о том, как я танцевала Мирту, о том, как впервые почувствовала себя не просто балериной, а королевой, которая может всё. О том, как зрители затаили дыхание. О том, как музыка проникала в каждую клетку тела. Я хотела, чтобы он понял, что это не просто танец. Что это — часть меня.

— Я так волновалась перед выходом, — начала я, чувствуя, как слова вырываются всё быстрее, с таким трепетом и любовью, который у меня вызвал только балет, — но как только я услышала музыку, всё исчезло. Осталась только я и сцена. Я чувствовала, как каждое движение становится частью меня, как будто я не танцую, а просто дышу. В тот момент, когда я кружилась в адажио, я поняла, что Мирта — это не просто роль, это состояние. Это когда ты позволяешь себе быть сильной и злой, но при этом не теряешь себя. И Виталий Николаевич сказал...

— Нина, — мягко перебил меня Илья, и я замерла на полуслове. Он улыбнулся, но в его улыбке я увидела что-то, что заставило меня замолчать. — Я не понимаю в балете ни черта.

Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было насмешки — только лёгкая растерянность.

— Я хочу сказать, что я рад за тебя, — продолжал он, и голос его звучал мягко, почти извиняющимся. — Я знаю, что для тебя это важно. Но если ты начнёшь объяснять мне, что такое батман или адажио... я просто потеряюсь.

Когда он сказал это, я вся сжалась, будто на меня хотели поднять руку. Я сжала кулаки под столом так сильно, что на каждой ладони теперь были темно-красные полумесяцы, чувствуя, как бледные щеки заливаются легким розовым румянцем.

—Конечно., — сказала я, и из голоса тут же исчез весь трепет, он стал звучать как обычно, только тиши, немного хрипел. — Я просто... я так привыкла, что все вокруг говорят о балете, что забываю, что есть люди, которым это неинтересно.

— Ничего страшного, — ответил он как ни в чем не бывало, — просто тебе иногда нужно отдыхать от балета.

Я вся сжалась, будто выполняла самую тяжелую из всех поддержек, но внутри надеялась, что он добавить что-то вроде «но ряд за тебя», «я хочу знать, что ты чувствую, расскажи мне». Илья предложил перекрыть мне мой кислород на время — «отдохнуть» от балета. От балета, которым я занимаюсь всю жизнь, а он говорил о нем, как о наказании.

Но он просто смотрел на меня в ответ, слегка скинув брови, явно не понимая, что таково в его словах.

Эту паузу, тяжелую, как Петербужские грозы, прервала официанта, принесшая нам заказ. Она сначала поставила перед ним и мой белые тарелки, покрытые золотом по краям, а потом и высокие бокалы, в которые налила немного красного вина.
Я пододвинула к себе тарелку с маленькими кусочками рыбы и чем-то вроде салата из помидоров и авокадо, политых маслом.

— Приятного аппетита, — сказал Илья.

— Тебе тоже.

Взяв в руки вилку, я подцепила кусочек помидора и авокадо из салата, и от этого зрелища я почувствовала самые настоящие рвотные позывы. Я ненавидела помидоры всем сердцем, их не склизкий вкус с самого детства, а авокадо пробовала только один раз, когда Варя принесла в театр два бутерброда, намазанным им, и этого мне хватило, чтобы отбить желания его есть. А сейчас передо мной стояла целая тарелка этого извращения, схожее только с яблоками в оливье.

Я поднесла вилку ко рту, заставляя себя это съесть. Помидор был холодным и невероятно кислым, а авокадо, этот жирным, маслянистый кусок, смешивался с его соком. Это было настолько отвратительно, что передать это одним словом просто невозможно, но я, не без труда, проглотила это.

— Вкусно? — спросил Илья, отпивая вино.

— Очень, — ответила я, чувствуя, как улыбка застывает на лице. — Спасибо.

Я подцепила кусочек рыбы — она была нежной, почти тающей на языке, с лёгким лимонным ароматом. Это было спасением. Я съела ещё один кусочек, потом ещё один, оставляя ненавистные помидоры и авокадо на краю тарелки.

— Ты почти не ешь салат, — заметил Илья, и в его голосе послышалось лёгкое удивление. — Не нравится?

— Просто я не очень голодна, — соврала я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Я обычно мало ем перед спектаклями.

— Ты всегда мало ешь? — спросил он, и в его голосе появилась та особенная настойчивость, которую я слышала, когда он говорил о чём-то важном. — Или только перед спектаклями?

— Всегда, — ответила я, чувствуя, как слова выходят сами собой. — Балерины должны следить за весом. Это часть профессии.

Он посмотрел на меня с лёгкой тревогой, но ничего не сказал. Просто кивнул и продолжил есть, а я сидела и смотрела на его тарелку, где лежал идеальный стейк.

Я снова вернулась к салату, взяв на этот раз больше, потому что, как бы мне не было противно, в не хотела заставлять Илью переживать за меня.

Я почти доела блюдо, но когда на язык легли последние дольки помидора в перемешку с авокадо, я почувствовала, как по горлу поднимается желчь.

— Я сейчас, — бросила я Илье, быстро поднимаясь с места и идя в сторону туалета.

Я почти бежала по коридору, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Где-то на половине пути я увидела табличку с изображением женского силуэта и влетела внутрь, громко захлопнув за собой дверь.
В раковины, разложив дорогие блески для губ из сумок Gucci, стояли две женщины немного старше меня. Они взглянули на меня, как сбежавшую из палаты с белыми стенами, не отводя глаз до момента, пока я не скрылась в последней кабинке.

Там я судорожно стянула с себя водолазку, наклоняясь перед туалетом. Меня вызвало.
После этого гастрономического приключения, я вытерла губы квадратиком туалетной бумаги, боясь выходить — те две дамы у зеркал явно слышали, как меня вывернуло, и идти под их осуждающие и насмешливые взгляды сейчас было для меня самым страшным.
Надев водолазку, я наконец решилась выйти. Две женщины еще были здесь, и как только они услышали поворот замка, то сразу обернулись на меня.

— Девушка, с вами все в порядке? — Спросила одна из них с легким смешком в голосе.

Я вздрогнула, быстро надувая живот, чтобы он был хоть немного округлым.

— Спасибо за ваше волнение, но это просто токсикоз, — ответила я, стараясь быстрее уйти.

— Правда? — Ее тон стал вдруг не насмешливым, а удивленным, почти сплетнеческим. — У вас, наверное, очень хороший жених, раз он водит вас по ресторанам того уровня.

— Да, мой муж — очень хороший человек.

— Муж? А где кольцо?

— А-а... — Протянула я секунду думая над ответом. — Он потерял свое, поэтому мы заказали новую пару.

— А не знаете, кто там у вас? — Спросила блондинка, указывая острым ноготком на живот.

— Срок еще маленький. — Кивнула я, быстро выходя за дверь.

Кажется, я начала медленно краснеть от того, как долго держала живот надутым, но то, что я смогла избежать позора радовало меня.

Я вышла из туалета, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Живот всё ещё был надут, хотя я уже начала медленно выдыхать, стараясь, чтобы никто не заметил. В голове крутилась одна мысль: «Я только что сказала незнакомым женщинам, что беременна. Боже, зачем я это сделала?»

Я шла по коридору обратно к столику, чувствуя, как каждая клетка тела кричит о том, чтобы я развернулась и убежала. Но я не могла. Илья сидел там, ждал меня, и я должна была вернуться.

Когда я подошла к столику, он поднял на меня глаза. В его взгляде мелькнуло беспокойство.

— Ты в порядке? — спросил он, откладывая вилку. — Ты выглядишь бледной.

— Всё хорошо, — ответила я, садясь на стул и чувствуя, как ноги становятся ватными. — Просто... я немного переволновалась. Прогон, потом этот ресторан... Я не привыкла к такому.

Илья смотрел на меня с лёгкой тревогой, но я видела, как он пытается найти нужные слова.

— Может, нам стоит уйти? — предложил он. — Я могу отвезти тебя домой.

— Нет, — сказала я, чувствуя, как слова вырываются сами собой. — Всё хорошо. Правда. Я просто... я просто хочу доесть.

Я посмотрела на тарелку, где остались только ненавистные помидоры и авокадо. Рыба была съедена, и теперь я чувствовала, как голод начинает возвращаться, смешиваясь с тошнотой. Я взяла вилку и подцепила ещё один кусочек авокадо, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Как прошел твой день? — Сказала я, чтобы прервать тишину между нами.

Илья оживился, как будто я нажала на какую-то невидимую кнопку. Его глаза загорелись, и он откинулся на спинку стула с явным облегчением.

— О, мой день был просто сумасшедшим, — начал он, и я поняла, что он ждал этого момента. — С утра была встреча с инвесторами, отец настоял, чтобы я присутствовал. Представляешь, три часа обсуждали какие-то бумаги, а я сидел и думал о том, как хочу увидеть тебя.

— Звучит... утомительно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё бурлило от только что пережитого унижения и от того, как он говорил о желании увидеться, но так и не послушал про прогон.

— Это было утомительно, — согласился он, и в голосе его появилась та особая лёгкость, которую я слышала, когда он говорил о чём-то приятном. — Но потом я увидел тебя, и всё стало на свои места.

Я улыбнулась улыбкой такой натянутой, что казалось она в любую секунду заскрипит как растянутая резина.

— Расскажи ещё о своих встречах, — попросила я, просто чтобы заполнить тишину. — Мне интересно, чем ты занимаешься, когда не водишь балерин в дорогие рестораны.

Илья улыбнулся, явно довольный моим интересом. Он начал рассказывать о своём дне — о том, как обсуждал какие-то проекты, о том, как его отец хочет, чтобы он взял на себя больше ответственности в бизнесе, о том, как он иногда мечтает бросить всё и уехать в горы.
Я сидела на против, делая вид, что внимательно его слушаю, хотя на самом деле я боролась с желанием прервать его на половине слова и сказать: «я балерина я не бизнесмен, мне ничего непонятно».

— В горы? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается удивление. — Ты серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул он. — Представь: тишина, снег, только ты и природа. Никаких встреч, никаких бумаг. Просто... свобода.

— Я никогда не была в горах, — призналась я. — Только в Петербурге, и то — между театром и домом. Когда было тринадцать, съездила с бабушкой в Абхазию на неделю.

— Абхазия? — переспросил он, и в голосе его послышалось любопытство. — И как там?

— Там было... — я замолчала, чувствуя, как воспоминания накрывают меня с головой, тёплые и немного печальные, как старые фотографии. — Там было хорошо. Мы вставали рано утром, пили чай с инжиром, а потом шли на пляж. Вода была тёплой, почти как парное молоко.

— В каком отеле вы остановились?

—  Бабушка снимала комнату у одной женщины, у которой был маленький домик у самого моря.

— Домик у моря? — переспросил он, и в голосе его послышалось искреннее удивление. — Ты серьёзно? Не отель, не пансионат, а просто... домик?

— Да, — ответила я, — у бабули не было денег на отель или пансионат.

— Расскажи ещё, — сказал он, и в его голосе не было той лёгкой рассеянности, которая была раньше. — Что вы там делали?

— Вставали рано вместе с солнцем и шли на пляж, там какая-то женщина всегда занималась йогой и моря, и мы с ней. Остальное время я почти не вылезала из моря, бегая в дом только перекусить.

— М-м, — протянул Илья, — наверное, это был невероятный отпуск.

Он говорил это ровно, но я почему-то почувствовала в этих словах иронию, особенно после его вопроса про отель. И почти сразу пожелала, что вообще сказала про Абхазию.

— А ты был там?

— Пару раз, первый — когда папа купил дачу у какого-то генсека ради витражей, мрамора и мебели 60-х. — Он сделал паузу для того, чтобы прожевать кусочек стейка. — А второй, когда охотился в высокогорье.

— И как?

— Знаешь, просто превосходно. Охота там — это что-то невероятное, ее нельзя сравнивать с российскими лесами...

Он говорил про охоту еще долго: про пойманную дичь, про природу, про оружие. Я слушала его не переливая все это время, но посматривала на часы.

Его прервала официантка, принесшая счет, он оплатил его быстро, даже не глядя в чек, и перевел ей тысячу или около чаевых.

— Пойдем или еще хочешь посидеть?

— Пошли.

Я посмотрела на Илью и кивнула, чувствуя, как внутри разливается облегчение. Я встала из-за стола, и он тоже поднялся, подходя ко мне и помогая надеть пальто. Его руки были тёплыми, когда они касались моих плеч, поправляя воротник, и я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но я быстро подавила это чувство, застёгивая пуговицы.

— Спасибо, — сказала я тихо, не глядя на него.

Он улыбнулся, но ничего не сказал. Мы вышли из ресторана, и холодный ночной воздух ударил в лицо, возвращая меня к реальности. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью, и пошла к машине. Илья открыл передо мной дверцу, и я села на пассажирское сиденье, сжимая в руках букет алых роз. Они всё ещё пахли сладко, но теперь этот запах казался мне почти приторным, как те самые духи, которые я ненавидела с детства.

Он сел за руль и завёл двигатель. В салоне повисла тишина. Я смотрела в окно на проплывающие огни, на ночной Петербург, который казался таким красивым и таким чужим одновременно. Я чувствовала, как напряжение, которое держало меня весь вечер, начинает потихоньку отпускать, уступая место усталости. Где-то внутри ещё звучали его слова: «Я не понимаю в балете ни черта». Они отдавались глухим эхом, как шаги в пустом зале.

— Ты молчишь, — заметил Илья, когда мы остановились на светофоре.

— Просто устала, — ответила я, и это было правдой.

Он не настаивал. Просто кивнул и продолжил смотреть на дорогу. И в этой тишине я чувствовала себя почти комфортно — как будто мы оба знали, что слова не всегда нужны. Но где-то внутри я понимала, что мы молчим не потому, что нам хорошо вместе, а потому, что нам нечего сказать друг другу.

Когда машина остановилась у моего подъезда, я на мгновение замерла. Илья быстро вышел и открыл мне дверь, протягивая руку.
Я накрыла его ладонь своей, не сжимая, просто позволяя ей лежать. Выйдя из машины, я сжимала букет, а он — моя руку. Я посмотрела в его глаза, в которых мелькнула та же растерянность, которую я видела на банкете в день нашей первой встречи. Он наклонился, явно с желанием поцеловать меня, но я быстро вырвала руку, отталкиваясь ей от его груди. Я сделала два шага назад.

— Прости, — пробормотала я, нервно хихикнув, — просто, наверху мои родители, я не думаю, что они готовы это видеть.

— Ничего страшного, — ответил он, но мой слух резало слышимое разочарование в его голосе.

Он быстро сел в машину, только посигналив мне на прощание. Я же даже не оглянулась — просто быстро шла в подъезд.

Только когда я вошла внутрь и услышала, как дверь захлопывается за мной, я позволила себе выдохнуть. Внутри всё дрожало, но я не знала, от чего — от страха или от облегчения.

Я поднялась на свой этаж, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, тяжелая и липкая, как мокрое пальто. В руках я держала букет алых роз — такой же красивый и такой же чужой, как я сама в этом вечере. Я открыла дверь ключом, шагнула в прихожую, и в нос ударил знакомый запах — мамин суп, папин табак, Миррины духи, которые она всегда распыляла с излишней щедростью.

В коридоре горел ночник. Я повесила пальто и прошла в комнату, надеясь, что никто не заметит моего возвращения. Но когда я ставила розы в вазу, я услышала шаги за спиной. Я обернулась. В дверях стояла мама, закутанная в старый халат, и смотрела на меня сонными, но внимательными глазами.

— Опять цветы? — спросила она, и в голосе её не было осуждения — только лёгкое удивление. — Это уже второй букет за неделю, Нина.

Я смотрела на неё, чувствуя, как слова застревают в горле. Розы алели на подоконнике, и они были такими же неуместными в этой комнате, как я сама в том ресторане.

— Просто коллега по работе, — сказала я, чувствуя, как голос звучит глухо. — Он узнал, что у меня был прогон, и принёс цветы.

Мама не стала допытываться. Она просто кивнула, и я видела, как в её глазах мелькнуло что-то, что я не могла прочитать.

— Спокойной ночи, Нина, — сказала она, и голос её был мягким, как те самые хризантемы, которые я принесла в прошлый раз.

— Спокойной ночи, мама.

Она закрыла дверь, и я осталась одна. Я смотрела на розы, которые стояли в вазе, такие красивые и такие холодные. Я протянула руку и коснулась одного из лепестков. Он был бархатистым и гладким, как кожа той женщины в туалете, которая спросила меня о кольце.

Я подошла к кровати и села на край, чувствуя, как усталость наконец накрывает меня, как тяжёлое, почти забытое одеяло.

Я закрыла глаза, позволяя себе просто дышать, и думала о том, что завтра будет новый день. Завтра будет репетиция. Завтра будет балет.