ДВАДВАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА
— Я никогда в вас не сомневался, Голицская, — в который раз сказал Виталий Николаевич, поймавший меня, когда я выходила из гримерки. — И выглядите вы всегда превосходно, а-ля прима-балерина Мариинки.
Виталий Николаевич поправил воротник моего нежно-розового пальто, который я купила сама, с выручки «Корсар», а не передала мама и подшила Аня.
— Спасибо, — я натянула улыбку, — а что вы думаете о других артистах?
Мне действительно было интересно, ведь сейчас Виталий Николаевич, который, конечно, был любителем сделать комплименты балеринам, сейчас совсем разошелся на мою персону.
Он хитро прищурился, и его усы дрогнули в полуулыбке. Морщинистая рука отпустила воротник моего пальто, ложась мне на плечо.
— О других? — переспросил он, будто я спросила что-то нелепое. — Дорогая моя, другие артисты — это просто артисты. А вы — явление. Вы выходите на сцену, и зритель перестаёт дышать. Это не учат в академиях, это либо есть, либо нет.
Я почувствовала, как к щекам приливает тепло. Виталий Николаевич умел говорить так, что хотелось верить каждому слову, даже если внутри понимала: он просто в хорошем настроении.
— Вы очень добры, — сказала я, пытаясь мягко высвободится от его руки, — но все же, как вам, например, Жизель или граф Альберт в этой премьере?
Виталий Николаевич на секунду замолчал, отвернувшись от меня. Его рука, только что лежавшая на моём плече, медленно опустилась, и я заметила, как он сжал пальцы в кулак, а потом разжал — будто собирался с мыслями. Он приоткрыл рот, но ничего не сказал. Я не видела его таким растерянным никогда. Обычно он находил слова легко, даже слишком легко, но сейчас он стоял, глядя куда-то в сторону, и я поняла, что он просто не может сказать мне правду — ту, что была у него на языке, но которую он не решался произнести вслух.
Он резко откашлялся в кулак и снова положил руку на мое плечо, сжав ее крепче, чем до этого.
— Гагарина очень старательная девочка, перестала ошибается в движениях, но.. — Виталий Николаевич сделал паузу, причмокивая губами, будто пытался подобрать нужные слова, — она танцует, но не умирает на сцене от предательства, не любит... — Виталий Николаевич замолчал.
Я слушала его и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство — смесь сочувствия к Люсе и лёгкой, почти запретной радости. Он не сказал, что я танцую лучше, но я знала, что он это думает. И это было приятно. Стыдно, но приятно.
— А что насчет графа Альберта, кто его исполняет? — Я резко перевела тему.
— Саша Румянцев, очень талантливый парень. Вы поймете о чем я говорю, если были на «Жизели» в прошлом сезоне, — его тон сново стал завороженным, будто он рассказывал о чем-то прекрасном, слушающимся раз в сто лет.
Я слышала эту интонацию только когда он говорил обо мне или Варе после «Корсара».
— Конечно, понимаю, я видела его Альберта, он действительно невероятно хорош. — Сказала я.
— Но с новой Жизелью у них нет искры, ни дыхания, — вздохнул Виталий Николаевич, — он танцует, путь так же прекрасно, но сам по себе, и она танцует тоже сама по себе.
— Жаль, что я не танцую Жизель, — сказала я, и слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Я замолчала, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Простите, я не хотела...
Виталий Николаевич удивлённо приподнял бровь, но не рассердился. В его глазах мелькнула искра любопытства. Он посмотрел на меня так, будто видел впервые.
— Хотите сказать, что вы бы станцевали Жизель лучше? — спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка.
— Я хочу сказать, что у меня с Румянцевым была бы искра, — ответила я, и голос мой звучал твёрже, чем я думала. — Он танцует, как дышит. Я знаю, что мы бы чувствовали друг друга без слов.
Он долго молчал, глядя на меня. Потом медленно, очень медленно, кивнул.
— Может быть, вы правы, Голицская, — сказал он, и улыбнулся той самой хитрой улыбкой, которую я видела у него, когда он задумывал что-то важное. — Может быть, вы правы. Искры в мужчинах вы умеете зажигать. — Он погладил мое предплечье большим пальцем и опустил руку. — Но давай ты сделаешь это завтра, когда будем собирать весь спектакль.
Его глаза чуть сузились, и я поняла, что он оценивает меня по-новому. Не как балерину, а как женщину. И в этом было что-то такое, от чего я не знала, радоваться мне или остерегаться.
Я кивнула ему и пошла в сторону выхода, но не парадного — а для артистов и персонала. Когда я скрылась из вида постановщика, моя ладонь тут же легла на место, где лежала рука Виталия Николаевича. Я расплавила нежно-розовую ткань, которая успела немного помяться.
Дверь заднего выхода была открыта, а на пороге стояла Соня, закуривая сигарету.
Я резко остановилась, и она, услышав резкий топот каблука и такое же резкое прекращение звука, обернулась.
Соня смотрела на меня поверх тонких струек дыма, разглядывая меня как куклу в розовом пальто и в картонной упаковке — с любопытством, только без ребячьего восторга, оценивая.
Она не улыбнулась, не поздоровалась, просто выдохнула ещё одну струйку дыма и спросила ровным, почти безразличным голосом:
— Вид у тебя, будто хотят на гастроли в Большой отправить.
Я сжала рукава пальто, но сделала шаг навстречу — внутри поднялись все воспоминания о предательстве Сони, о том, как я рассказала все ее секреты Варе, о том, как Лебедева шепталась с Васильковой.
Соня стояла на ступенях служебного выхода, закутанная в своё чёрное пальто, и смотрела на меня. Она выглядела так же, как в тот день, когда я впервые увидела её в репетиционном зале. Только сейчас в ней не было той колючей уверенности, которую она показывала раньше. Был только холод и усталость.
— Просто разговор с Виталием Николаевичем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он был очень щедр на комплименты сегодня.
Она повернулась ко мне спиной, глядя на тёмное небо над Мариинкой, и сделала ещё одну затяжку. Я видела, как её плечи слегка опускаются, как она выдыхает дым в холодный воздух.
— Он любит талантливых балерин и красивых женщин, — ответила она, легко ударив по сигарете, с которой тут же посыпался пепел. — Ты ему понравилась.
— Настолько, что он отдал роль Жизель Гагариной, — горько усмехнулась я.
— Для дебюта Мирта — тоже неплохо. — Сухо ответила она. — Хотя Гагарина очень плохая Жизель.
Я подошла ближе и встала рядом с ней, глядя на неё сбоку, на её профиль, который я не видела без свет софитов.
— Я теперь понимаю тебя, не прощаю, но пронимаю. Ты помогала мне, чтобы я не испортила твой выход, а я танцевала партию Жизель перед Люсей, чтобы показать, насколько у нее плох танец. — Я сделала глубокий вдох, слегка съезжая по стене, о которую оперлась. — Но все аплодисменты получит она, потому что Жизель — главная героиня.
Она помолчала и посмотрела на меня, и я заметила, как сильно расширились ее глаза. Соня явно не ожидала слов «я теперь понимаю тебя».
— Ты злишься на меня? — спросила я тихо.
— Злиться? — переспросила она. — Нет, Нина. Я устала. — Она выдохнула, сжимая сигарету в пальцах, и я видела, как та гаснет в темноте. — Я слышала, что ты говорила ему про Альберта.
Моё сердце пропустило удар. Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри закипает паника.
— Ты слышала? — переспросила я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Как?
— У стен есть уши, Нина, — сказала она, и в голосе её послышалась та особая горькая нотка. — Особенно в этом театре.
— Я не хотела, чтобы ты слышала это, — сказала я, и голос мой был тихим, почти шёпотом. — Я просто... я просто сказала то, что думала.
— И ты думаешь, что мы с тобой разные? — спросила она, и в голосе её появилась та особая тяжесть, которую я слышала, когда она говорила о своей семье. — Может, раньше и были, но сейчас — мы почти одинаковые. Думаешь, я не пыталась заговорить зубы постановщикам, не пыталась побороть в себе зависть и злость, но я перешла к действию, — подрезала пуанты, — а ты еще нет.
Я прислонилась спиной к холодной стене, чувствуя, как её шершавая поверхность впивается в позвоночник через тонкое пальто. Слова Сони повисли в воздухе между нами, тяжёлые и липкие, как тот самый дым, который она выпускала изо рта.
— Ты думаешь, что я такая же, как ты? — спросила я, и голос мой звучал глухо, почти безжизненно. — Что я тоже готова подрезать пуанты, чтобы получить роль?
— Я не знаю, на что ты готова, Нина, — сказала она, и в голосе её не было злости — только усталость. — Но я знаю, что ты уже сделала. Ты танцевала Жизель перед Гагариной, чтобы показать ей, что она плохая. Ты сказала Виталию Николаевичу, что у тебя с Румянцевым была бы искра. Ты просто ещё не готова это признать.
Я молчала, чувствуя, как её слова проникают под кожу, как они оседают внутри, тяжёлые и горькие.
Я выпрямилась, как солдат по команде и, поправив воротник, быстро пошла. На прощание Соне я кинула только спешное «пока», пока спускалась по лестнице.
Я шла по мокрому асфальту, сжимая в руках зонтик, и чувствовала, как слова Сони всё ещё звучат в голове. «Мы почти одинаковые». Я хотела сказать ей, что она ошибается, но я не была уверена в том, что она ошиблась.
Я остановилась под фонарём. Свет падал на мои ладони, и я смотрела на них так, будто видела в первый раз. Это мои руки. Те самые, которые я поднимала на репетициях. Те самые, которые я тянула к свету. Но сейчас я смотрела на них и думала: а что эти руки сделали по-настоящему? Не то, что я хотела бы сделать, а то, что я уже сделала? Я коснулась пальцами воротника пальто — того самого, который поправлял Виталий Николаевич. И почувствовала, как внутри поднимается странное, почти физическое ощущение. Я не хотела быть Соней. Я не хотела быть той, кто подрезает пуанты. Но я уже сделала шаг в ту сторону, и он был слишком большим, чтобы просто повернуть назад.